Единственный

*** — Я хочу, чтобы всё между нами оставалось в рамках деловых отношений, — серьёзно говорит Инара, цепляясь за эту фразу, как за последний спасательный круг. И Мэл кивает. Он давно готов предложить ей всего себя: от носков потёршихся ботинок до растрёпанных вихров. За те долгих, почти бесконечных, девять месяцев, что Инара провела на борту «Серенити», превратив арендуемый шаттл в филиал борделя и спальни китайского императора, Мэл: злился на неё, дрался за неё, сходил с ума без неё… и иногда ловил себя на мысли, что мог бы даже молиться на неё, словно какой-нибудь глупый влюблённый подросток. Но Мэл не мог верить ей. Даже, когда Инара смотрела на него вот так — широко распахнув свои бездонные карие глаза и слегка приоткрыв алые дерзкие губы. Особенно — тогда. Слишком жива была в Мэле память о несостоявшейся миссис Рейнольдс, о шлюхе-недоучке, которая без труда свела с ума всю мужскую половину экипажа. Даже Уоша, как бы тот ни оправдывался внезапным ударом по голове. Даже невозмутимого пастора Бука, вдруг возжелавшего защищать бедняжку Саффрон и читать проповеди об особенных адских котлах. Если недоучившаяся компаньонка знала все эти развратные приёмчики, то что уж тогда говорить о дипломированной профессиональной шлюхе — лучшей среди лучших? А ведь Инара была именно такой. Мэл видел её на том злосчастном балу на Персефоне и имел возможность сравнить с другими женщинами. Наверняка первое, чему учат шлюх в их шлюшьих академиях — это умению внушить каждому клиенту, что именно он — особенный, единственный, неповторимый и самый лучший. И Мэл больше не хотел становиться жертвой. Видимо, прав был Джейн, когда грубо шутил, что никогда не целует шлюх в губы. Даже в такие — алые, манящие, полуоткрытые губы Инары, обиженно вздрагивающие так невыносимо близко от Мэла, что кажется, будто он чувствует аромат помады и тепло дыхания на своей щеке. *** Нэнди говорит, что Инара любит его. Потом Нэнди умирает от пули злодея Рэнса Бёрджесса. А Инара молчит. Не смотрит на Мэла. Вообще ни на кого не смотрит. Смотрит только на мёртвое тело своей бывшей подруги, на белёсое, выжженое солнцем небо, на сухую пыльную землю. И после возвращения на борт «Серенити» запирается в своём шаттле. И Мэлу больше не у кого спросить, права была Нэнди или нет. Он помнит руки Нэнди, губы Нэнди, волосы Нэнди, тело Нэнди в ту самую последнюю ночь перед битвой за бордель на проклятой богом и забытой людьми луне. И Мэл ничего, ничегошеньки больше не понимает. Потому что Нэнди была такой чертовски искренней, такой живой и естественной в своём желании переспать с ним. И она (Мэл готов дать руку на отсечение) ни использовала ни одной из шлюшьих уловок, она просто — была. Так, как никогда не была Инара… даже если дело не касалось постели. И от этого Мэлу хочется напиться, подраться, забыться. В общем — вести себя не как добродушный высокоморальный балагур капитан Рейнольдс, а как типичный Джейн Кобб. Но он лишь спокойно кивает, когда Инара говорит, что хочет расторгнуть договор об аренде шаттла. Потому что Мэл единственный, кто реагирует на её профессиональные уловки не так, как она ожидает. Или как она хотела бы. Даже если это спокойствие стоит ему слишком многого. Даже если оно стоит ему — всего.