Sotto la pelle

Люблю тебя сейчас

Не тайно — напоказ.

Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю.

Навзрыд или смеясь,

Но я люблю сейчас,

А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю.

В. С. Высоцкий

      Солнце, все еще холодное, от зимы не отошедшее в мере полной, тянулось к горизонту, льдом тающим к нему стекая медленно. Съемки все еще шли — этот готический зал был сложным и морально, и физически. С каждым таким их все меньше и меньше — и именно это больше всего напрягало.       Кто ж знает, кто следующим претендентом на конверт черный станет?       «Слава Богу, что сегодня без истерик Руфлядко, — думается Дженнифер между делом. — Хотя и Бесов этот бесит тоже… Выскочка, — она глаза закатывает, отмечая про себя то, что остальные молчат подозрительно».       Ее взгляд по участникам скользит медленно.       Улыбка губы ее трогает, когда она взгляд Вари на себе замечает.       А та смотрит, и смотрит внимательно, впивается, пытается вовнутрь залезть, душу прочитать возможности не имея. Варька руки в кулаки сжимает, головой мотает, в улыбке своей, отчужденностью нечеловеческой будто наполненной, расплываясь. Во взгляде — вызов и нежности искра, которую Бьянки чувствует. И корит себя за то, что чувствует слишком уж отчетливо — будто тела их на уровне метафизическом соприкасались.       Варька воздушный поцелуй отправляет мимолетно. Незаметно. Так, чтобы лишь Дженнифер увидела его, почувствовала на коже, которую не то током пробивает — аккуратно, выверено — не то ожог оставляет ало-красный.       Но Варя — это «ладно». Это почти всегда «хорошо». Связь у них своя была, особенная, почти божественная. А вот другие…       Дженни вообще многое было непонятно. В частности, она не понимала, как к кому относиться. Вот она знает стопроцентно, что Бесова недолюбливает, знает, что Анзор мужчина вроде неплохой вместе с Семеном. Анжела ей нравилась, но нравилась как практик и как человек — Дженнифер к ней сочувствие испытывала настоящее, неподдельное. А вот Варя… Она была другая. И Дженнифер никогда бы не смогла собственное отношение к ней охарактеризовать так, чтобы передать все, о чем задумывалась.       Она знает, что Петрович неравнодушна к ней в той же степени ровно, что неравнодушна к ней сама — они это выяснили не так давно и, впрочем, решили просто быть. Не парой — нет. Обременять их вроде как отношения дружеские клеймом отношений не хотелось совершенно, хотя бы сейчас. Но Дженнифер образом странным — даже для себя — позволяла себя целовать в щеку на прощание, позволяла к ней в любое время дня и ночи приезжать, букетики дарить позволяла — более того, она принимала их и наблюдала за тем, как лилии — а их она за нежность, подобную Варькиной, любила безмерно — на глазах распускаются.       Сама она тоже из раза в раз Варьку чем-нибудь угощала, то и дело такси заказывала для Петрович раздосадованной, которая все никак деньги обратно перевести не могла, потому что «мне несложно» переспорить было трудно — почти нереально, если объективно смотреть. Цветочки Бьянки дарила тоже, но букеты были собраны как-то по-особенному: один к одному бутончик, все они почти до идеала доведенные и чуть ли не по размерам подобранные были. Варя удивлялась все время: вопрос «это ты как их так?» раньше, чем благодарность, звучал, а Дженнифер глаза в пол и улыбка глупая — хоть убейся!       И обеим этого хватало.       — Ребят, я тут подумал, — вдруг уже почти собравшийся Виталий останавливается, будто вспомнив что-то важное. Анзор сразу взгляд на него бросает лукавый, а Семён головой кивок делает, мол, говори сразу. — Может сходим куда-нибудь вместе? — он неловко взгляд опускает, прикинув в голове план, а после добавляет: — ну пока компания такая приятная, без драм и прочего.       — Я за, — сразу Полина отзывается. — Тоже что-то такое предложить хотелось недавно, — она улыбается.       — Уход мужа бывшего отметить желаешь? — шутит Бесов беззлобно абсолютно. — Думаю, что было бы неплохо, а съемки когда?       — Я тоже, как выразиться коллега, «за», — улыбается Анзор, шаг к двери ближе делая. — Хорошо что без этого… Сергея, — он руку в волосы свои собранные запускает, а затем поправляет очки.       — Можно, — и Анжела кивает. — Если целью является не бездумное потребление алкоголя, а разговоры, например, задушевные, то почему бы и нет, — она улыбается.       И пока все решали, кто идет и сколько человек по итогу будет, Дженнифер молча собирала сумку, поправляла макияж и думала о том лишь, стоит ли ей идти. Она смотрит через зеркало на остальных, фигуру невысокую Варькину ловит и улыбается: та подкрасться пытается незаметно, но в момент, ответственный самый Бьянки поворачивается.       — Эй, — Варя, такой подставы не ожидавшая, чуть ли не валится назад, самое грустное из всех возможных лиц делая. — Нечестно, — цокает она, но ближе подходит все равно, едва уловимо рукой талии Дженнифер касаясь.       Она на носочки встает, — и разницу в росте эту блядскую проклинает — кладет голову на плечо Бьянки и улыбается от картинки забавной, в зеркале нарисовавшейся.       — Ты идешь? — интересуется и рожицы корчит забавные, отчего Дженнифер улыбается тоже. — Ну со всеми.       Этого вопроса Дженни и ждала по большей части.       Одной со всеми идти туда не хотелось — какими бы ни были со всеми отношения, без Варьки ей там скучно будет стопроцентно. А может и не будет. Но проверять этого Дженни ни сейчас, ни когда-нибудь потом не хотелось.       — А ты? — интересуется будто просто так и к Варьке, успевшей рядом встать уже, разворачиваясь.       Она молчит, взглядом странным в ведьму впиваясь откровенно.       Внимательно так.       — Я, если честно…       — Долго вы друг перед другом танцы брачные исполнять будете? — смеется Семён, Варе договорить не давая и внимание девушек обращая на себя. — Идете?       Петрович смеется, а Дженнифер хмурится, по мнению Варькиному скромному, забавно.       Злится внутри за то, что перебил, но вида не подает — смысла, как ей казалось, не было совсем.       — Да, — кивает Варя, ответа от Дженнифер не добившись до этого. — Мы обе идем, — еще более убедительно, и Дженни смотрит за этим так внимательно, будто от этого ее жизнь зависела сейчас.       Зависела, быть может.       Но не спорит — она вообще смысла спорить не видела с ней. Причина крылась в том, что самоуверенная Варя всегда находила способы уговорить на что угодно, в руки сунуть то, что хочется, — как с букетами, которые Дженнифер принимать изначально отказывалась, — слова сказать такие, какие Варьке нужны были и согласие на них получить утвердительное.       Смирилась.       — Все, супер, — улыбается Лесков, а сам на Дженнифер взгляда поднять боится. Потому что она смотрит страшно почти всегда, будто убить готовится. Он, взгляд, только Варе не страшен был, потому что в её сторону обращён он был более мягким, спокойным и до боли в груди нежным.             Другим милости такой не допускалось.       — Мы тогда вообще все в сборе, — поддерживает уже явно предвкушающий вечер прекрасный Бесов и выходит из гримерки первым.       — Тут недалеко, мы пешком, — Виталий телефон убирает. — Удивительно, но я даже знаю, как нам добраться быстрее, чем навигатор предлагает! — он смеётся, а Семён подталкивает к выходу его.       — Пойдем, навигатор, — усмехается едва слышно.       — И мы пойдем, — торопит Дженнифер Варька, сумку её хватая быстрее, чем та успевает её закрыть. — Я понесу, вдруг ты устала, — лепечет она, из гримерки призраком испаряясь.       «Вот бесёнок! — возмущается Дженнифер в уме, за довольно исчезающей физиономией наблюдая.»       Нравится.       И гиперактивность эта, за которой Дженнифер не поспевала никогда, и слова такие резкие, и глаза горящие, за собой и в тьму, и в свет слепящий идти заставляющие.       И она идет, не говоря ничего больше.       Они обе всю дорогу молчали, взглядами неловкими и улыбочками милыми перекидываясь невзначай.       — Ты что пить будешь? — спрашивает Дженнифер у Варьки. — Ты гляди, не продадут еще, — издевается откровенно.       — Ну да, конечно, — глаза закатывает. — Ты бы лучше за очередью следила, ты следующая, — Петрович наблюдает за тем, как от стойки барной Терлецкий отходит вместе с Анзором, а Семён рядом крутится. Что они заказывают, она не слышит, но очень бы хотелось, потому что сама не знает, чего бы хотелось ей.       — Хорошо, давай по-другому: я хочу тебя угостить, ты подумала, что пить будешь? — уже прямо и без намеков — такое от Дженнифер слышать было странно просто потому, что обычно она загадками говорила, намеками, одной ей понятными.       Варя смотрит растерянно на Дженнифер.       Хмурится.       А Бьянки аж хочется её покусать. Вот прям по-настоящему. Сейчас.       — Ну? — Варькиного плеча будто неспециально касается. — Коктейль, быть может, наша Варечка соизволит? Чего ты? — та головой мотает отрицательно — не хочется.       — Коктейли для лохов, — заявляет вдруг. — Егермейстер хочу и… — она смотрит на холодильник. А Дженнифер удивленно глазами хлопает. — Ну вот сок какой-нибудь, можно колу для, ну, знаешь… Для баланса Вселенной, веришь во Вселенную? А? — начинает тут же вопросами атаковать так, что у Дженни голова кружиться начинает.       — Господи помилуй… — улыбается она, скалится почти, и Варю это смешит обязательно. Как и то, что Дженни совершенно забывает, что здесь они не одни.       — А я еще тебя люблю, Дженнифер, — почти на ухо мурлычет, и внутри Бьянки будто лопается что-то. Стоит, оцепенев, двинуться не смея.       Щеки её розовеют мгновенно, и сама она скрыться в темноте бара пытается — не выходит. Рука чужая касается пальцев, колечки крутит форм смешных, по мнению Варьки, и тревожит.       Варя всегда тревожит.       Будоражит.       Будто убить пытается.       Варя рядом с Семёном, слишком уж разговором с Терлецким и Анзором увлеченным, садится, место возле себя для Дженнифер оставляя.       Бар был небольшой, но уютный пиздец по мнению Петрович. «Почаще бы собираться в таким местах этой компанией забавной» мысль мелькала ненароком. А компания и правда забавная: эти трое, которые, как часто Варька видела, ходят группой своей маленькой, о чем-то спорили, опрокидывая кружки с пивом одну за другой: градус было принято медленнее повышать, чтобы плохо не стало сразу. Полина и Артём, судя по всему, атрибутами магическими мерились: их край стола был вещами завален; Полина рассказывала про из Африки привезенные, Артем о своих, хранимых бережно, повествовал: откуда они у него, зачем и почему. Анжела сидела поодаль с игристым шампанским в бокале — другое она не пила, да и напиваться не хотелось.       Должен же был хоть один более менее в сознании остаться, ведь так?       К ней подсаживается Миха.       Он вообще эту идею не поддержал изначально, но затем решил провести часик-другой в компании конкурентов. Почему бы, собственно, и нет?       — Ну так вот, Битва, быть может и крутая, — продолжает Виталик свой монолог с видом чересчур сведущего в этой теме: он жестикулировал, эмоции на его лице яркие прорисовывались то и дело, а кружка пустела подозрительно быстро. — Но испытаний каких-нибудь прям пиздецовых не хватает.       — Есть такое, да, — кивает Анзор и тоже кружку свою опустошает постепенно. — Я вашу давно смотрю, и чем сезон ближе, тем он скучнее.       — Слушайте, а может оно и к лучшему? — Семён улыбается. — Зато вон каких нас понабрали!       Они смеются втроем, Анзор поглядывает на Семёна неоднозначно, у того взгляд к Терлецкому прикован бережно.       — Купила я твой этот, — Дженнифер подсаживается к Варе, ставя перед ней Егермейстер и сок вишневый. — Могла бы ликёр и подороже выбрать, мне не жалко, — замечает странно.       Варя недовольно морщится.       — А мне жалко, — шепчет, как Дженнифер рядом садится, чувствуя чуть ли не каждой клеточкой кожи опаленной жаром чужим. — Деньги твои жалко, — уточняет. Зачем? Сама не знает, зато рука к ликеру тянется уверенно.       Повисает тишина.       Ну, относительная, разумеется.       — Хотела я чего-нибудь еще взять, но мне кажется, нам хватит с тобой одной, — вздыхает Дженни, к Варьке наклоняясь аккуратно. — Ты же не против? — спрашивает Бьянки, улыбаясь неловко. — Тут нет моего вина любимого, а переплачивать за дешевый алкоголь, которые на вкус как морс — идея, как по мне, ужасная.       Варя задумывается.       Смотрит внимательно чересчур, про себя отсчитывает. Сколько вообще нормально вот так просто смотреть, не отвечая?       Пять секунд?       Десять?       В любом случае, оба мгновения проебала она успешно.       — Ты чего? — Варька улыбается, реакцию позднее, чем нужно — чисто по ощущениям — выдавая.       Она плещет, не жалея, в оба стакана жидкость темную, сглатывая от нетерпения. Пьет она редко. Вообще не пьет, можно сказать, а сегодня — удачное обстоятельств стечение и компания до жути приятная.       — Спасибо, что заплатила, — улыбается она и один из бокалов ближе к Дженнифер двигает. — Может мне все же перевести обратно… Хотя бы за половину? — она уточняет, видя, как на лице женщины эмоция раздражения пробегает: она хмурится и рукой по лицу проводит. — Да ладно-ладно, молчу, — смеется заливисто, внимание остальных на себя обращая.       — Ну что, за Битву? — улыбается Лесков, бокал со своим вином протягивая.       — За Битву, — поддерживает его Анзор.       — Думаю, наша самая крутая, — вмешивается Виталик. — Сразу крысу выдворили, теперь поспокойнее!       — И не говори, — улыбается Анжела. — За нас короче!       Варька смеется, глазами по соперникам, — сейчас, однако, друзьям — бегая. Нравится.       Время тянулось, хотя в моменте казалось, будто летело, не оглядываясь. Разговоры лились за столом уже более откровенные, а тема поднимались все более и более странные. Те, на которые Варя даже с Дженнифер, возможно, разговаривать бы не стала.       Однако после пары бокалов опрокинутых она к Дженнифер-таки разворачивается, смотрит заигрывающе и маняще, а затем приближается непозволительно и роняет наглое «а может на брудершафт?».       Дженнифер не отказывается.       Но страх и предвкушение вместо ликёра внутри разливаются. Варя играет нечестно, Дженнифер поддается, потому что самой до ужаса хочется. Она смотрит прямо в глаза чужие, огоньком опасным поблескивающие, наклоняется.       — А ты знаешь, что после этого люди целуются? — спрашивает шепотом горячим, по носу Варьку щелкая.       Та смекает быстро.       — И в чем проблема? — и Дженнифер замирает. — Ты думаешь, я не знаю того, что предлагаю? — усмехается и волосы поправляет.       Бьянки щурится лукаво, руку в кудряшки свои мягкие, — а по ним видно, что мягкие они стопроцентно — запуская. Губу кусает, как язык после ликера жжет, чувствуя, затем рукой касается бедра Вари. А у той во рту пересыхает все, в горле ком образовывается, и предвкушение по венам пульсом подскакивает мгновенно.       Ждет ответа.       Не смеет даже мысль пустить на секунду в сторону не ту.       — В том, что мы не одни? — вопросом на вопрос отвечает, и Варька, возмущением в мгновение переполнившаяся — да так, что вот-вот и пар из ушей повалит, — еще ближе клонится, к уху прямо.       Ухмыляется по-хищнически.       — Им похуй абсолютно, что мы тут делаем, Дженнифер, — она заправляет прядь волос светлых за ухо чужое. — Так что давай, — тише прежнего. — Попробуем, — одними губами.       Бьянки вздыхает тяжело: в руках себя держать становится сложнее. У нее просто не получается, сколько бы ни старалась — а она старалась!       Дженнифер, которую сложно уломать на что-то обычно, поддается сейчас. Поддается всегда на уговоры сладкие, молящие почти — умоляющие. Варьке она просто не может отказать: глаза ее манящие и хитренькие, губы приоткрытые и волосы взъерошенные — ну как она может сказать «нет»?       Очевидно, никак.       Она и не говорит.       — Может все-таки отойдем от общей компании тогда? — Дженнифер, бокал протягивая и в локте с Варькой соприкасаясь, уточняет. Но Варя на это отмахивается. — Ну хорошо, — она улыбается, приближаясь к лицу ее хорошенькому, чересчур хорошенькому, в стекле взгляда нетрезвого кажущемуся слишком манящим, чтобы отказывать даже в такой абсурдности. — Тогда за мою любовь к тебе ебанутую и, надеюсь, не последний поцелуй.       Варька смотрит изумленно, почти как на что-то сказочно красивое, — в самом деле Дженнифер в ее глазах и была такой всегда, — а после головой трясет, волосы с лица убирая.       — За мои чувства ответные на твои нежные, — Петрович улыбается.       Они почти синхронно бокалы подносят к губам. Варька пьёт, а взгляд к глазам Дженнифер прикован не менее заинтересованно. Смотрит. Вглядывается. Чуть ли не съедает её взглядом этим, до бабочек в животе внимательным и пиздец обольстительным. Дженнифер морщится от терпкого вкуса, а пара капель на рубашку Варькину соскальзывает, та матерится шёпотом.       Дженнифер запить вкус, по её мнению, ужасный, хочет быстрее ещё одним таким же стаканом сока, но Варька не дает: она движением ловким руку Бьянки на месте фиксирует, не позволяя двинуться, наклоняется резко — даже слишком — и на мгновение замирает.       — Надеюсь, что целуешься ты так же ахуенно, как ликёр лакаешь, — язык не слушается, а перед глазами плывёт все. Но глаза серые, теплые, как дождь летний, моросящий, уверена, что запомнит надолго. — Вечность бы смотрела.       Варька хмурится, на чужие губы глядя.       Дженнифер вперед поддается, затыкая нескончаемо болтливую Варьку. Целует нежно, но затем она расслабляется слегка: позволяет себе укусить, позволяет рукой до шеи дотронуться. Варя не против — она опускает руку в чужие волосы, «нереально мягкие сегодня, особенно притягательные» — это она про себя отмечает, в касаниях растворяясь окончательно.       Отдается моменту.       Глаза прикрывает.       Варька не ловит момент, когда Дженни ускользает от нее, целует в уголок губ и отстраняется.       Достаточно, чтобы в растерянности оставить.       Недостаточно, чтоб из сердца шаг сделать.       — О, а вот и первые поцелуи! — смеётся рядом Виталий, через Семёна от них сидящий. — Давайте все перецелуемся, нравится мне любовь эта!       Дженнифер смущается.       Прячется в Варькиной груди.       Растекается практически.       Та прижимает её к себе нежно, ото всех глаз, напористых и любопытных, спасая.       — А почему нет, давайте! — Семён, уже тоже изрядно напившийся, хватает Виталика за лицо двумя руками и врезается в его мягкие губы своими сухими.       Все смеются с картины этой, а Дженнифер лишь на Варьку смотрит взглядом до детской наивности влюбленным. Так, как Варя всегда хотела, чтобы смотрели на неё.       — И как теперь в глаза им смотреть? — интересуется, пальцем большим по коленке чужой водя туда-сюда. — Нам же еще столько вместе работать…       — Да они забудут, — улыбается Варя, а во фразе этой надежда, что забудут в действительности. — Тем более, ты и сама поцелуй их припомнить сможешь в любом случае удобном, если поддеть решат: ты глянь, как разошлись! — смеётся она, на то, как Терлецкий с Лесковым за спиной её продолжают друг друга целовать не по-дружески нихуя, указывая.       Сама она Дженнифер в лоб целует, по волосам рукой гладит и думает, как же ей, блядь, повезло!       Позже, когда веселье обороты набирать начало нихуевые, а компромата друг на друга в прогрессии, кажется, геометрической, больше становиться начало, Миха, со всеми попрощавшись, ушел, еще часа через пол остались самые стойкие, потому что Анжела решила, что с нее достаточно, — но предусмотрительности ради Дженнифер она попросила рассказать, чем кончится все, — а за ней и Артем, к слову ни грамма алкоголя через себя не пропустивший, под ручку с Полиной из бара вышел. Чтобы подвезти и Анжелу, и Книну, — это если ему на слово верить.       — Негусто нас осталось, — улыбается Варька, напротив пересевшая, чтобы, быть может, разговоры не только с Бьянки вести. — Зато проверку на прочность прошли успешно.       А может и нет.       Потому что ее саму ведет ужасно: перед ней реальность плывет нещадно, лица чужие в пространстве расплываются пятнами мутными, а руки немеют — она их не чувствует почти, как и все то, что происходит вокруг. Прямо сидеть она уже не может — дергается периодически, будто упасть боится и улыбается от этого неловко, волосы поправляя. Дженнифер рядом сидит. Она голову на плечо Варькино укладывает неосторожно и шелохнуться боится: миссия-то вон отважная какая!       Впрочем, как бы они ни сидели сейчас, обе надеются на то, что завтра все забудется. И взгляды, уже открытые, и касания нескрываемые, и поцелуй тот. Возможно, не последний за вечер этот.       Варька размышляет много мозгом пьяным о том, что их связывает теперь, как дальше отношения их строиться будут, как теперь их обозвать? Они ведь не встречаются, — предложения не было — но и не играют любовь, она есть.       Варька чувствует.       Всем нутром чувствует.       Дженнифер вот нихуя не думает — и хорошо ей так, рядом. Она понимает, что связь эта, может, и долго продлится, а может оборваться завтра, когда они поговорят — а она хотела поговорить — на трезвую.       Улыбается.       Утыкается в шею Вари, метки невидимые оставляет парфюмом, пальцами водит по спине, взглядом по остальным пробегается, себя на мысли неловкой поймав.       Ей очень хочется что-то сказать, что-то сделать во имя любви своей неправильной, но такой опьяняющей. Она уже и не верит, что горячительные напитки хоть как-нибудь к состоянию ее причастны, теперь она яростно считает, — и мысль эту крутит-крутит в голове безостановочно — что виной всему Варя и ее рядом нахождение.       С ума сводит и даже не стесняется!       С другой стороны Варя бы никогда себя виноватой не признала. Как минимум потому, что Дженнифер сама ее в это все затянула, как максимум — она считает, что в любви — неважно, какой — никогда ничего такого нет и быть не может. Любовь и в космосе любовь, и под тоннами воды, и где она только не такая, какая есть? Для Дженнифер, например, любовь — чувство прихотливое весьма, всеобъемлющее, однако. Такое, что не только сердцем, как органом, завладевает, но и разум подчиняет безбожно, внутри переворачивает все и в безумие впасть заставляет. Другое ей неинтересно попросту.       Ярко хочется.       Громко.       Так, как люди обычно любить не могут.       И всегда ей хочется чего-то большего.       Вероятно, она бы и сама объяснить не смогла, что под этим словом неоднозначным кроется, что между букв таится и объяснению не поддается. Как, быть может… Тишина? Звенящая, бьющая, такая, какая бывает в космосе исключительно — такая, которой будто и существовать не должно вовсе. Вот такую любовь ей хочется всегда — и много любят маленьких впридачу. Тишина такая тоже объяснению не поддается.       — Дженни… — Варя рукой касается волос, впутываясь пальцами в них, на более маленькие прядки разделяя неосторожно. Дженнифер шипит от боли, потому что тянет резко, и глаза закатывает. — Прости… Прости, — шепчет Варька неразборчиво, она сама не понимает, взаправду ли звуки издает, или ей кажется.       Просто ощущение внутреннее говорило — кричало — о том, что все вокруг нее ненастоящее.       Таких, как Дженнифер просто не бывает.       А Дженнифер, между прочим, вполне себе реальная и осязаемая даже больше, чем желать возможно, голову отрывает от плеча чужого и в глаза теплые-теплые заглядывает. Всматривается. Вопроса не задает — в улыбке расплывается глупой, слушать, что ей Варька предложит, готовая.       У Петрович, слава всем богам, с пониманием проблем не было.       — Может сходим покурить? — предлагает шепотом, но Дженнифер слышит непременно — хочет слышать.       Варьке всегда курить хочется, когда алкоголя в ней достаточно, чтобы сделать это, но еще недостаточно, чтобы не вставать вообще, лужей по дивану растекаясь лениво. Курить-то она не курит, если такие желание мимолетные не считать, однако рядом с Дженнифер не получается по-другому. Вот вообще. Впечатление порой создавалось, что именно с ней рядом нервы Варькины постоянно в напряжении были, а разрядки желанной не получали.       Дело даже не в физическом воздействии.       С Дженнифер хорошо, с ней спокойно, и душа — если она есть, конечно — ликует каждую минуту рядом, однако непонятки в их взаимоотношениях появлялись периодически. Варя и приревновать могла, и обидеться. Причем обижалась она на себя в большей степени, потому что сама обещаний не давала и отношения отношениями называть боялась искренне.       Вдруг все слишком серьезно будет?       А с Дженнифер все было «слишком».       Иначе не умела, да и тратой энергии неразумной подход такой считала справедливо.       Варя поднимается, шарит по сумке в поисках пачки Marlboro красных, себя не контролирует — по течению плывет до выхода. Медленно-медленно, как будто вокруг нее туман густой и серый образовался, и в пелене этой она не видит ничего перед собой, что позади оставила не чувствует. Знает стопроцентно, что Дженнифер за ней следует, но сказать, почему она уверена в этом, не может.       До улицы она «дорывается» в порыве своем запутанном, и глоток воздуха свежего делает глубокий непременно. Потому что сложно дышать там, где кислород надвое делится, и тебе остается лишь часть малая от него — почти несущественная.       Дженнифер хватает Варьку за руку, остановиться заставляя.       — От меня убегаешь? — улыбается лукаво — слишком для человека честного. — Куда ты так рванула-то? — и хитрость испарятся вместе со смехом беззлобным и откровенно добродушным.       — Не знаю, — признается честно. — Почему-то в голове крутилось, что мы сейчас умрем все, если я воздухом не подышу спокойно, — шутит, а сама верит в слова свои, пусть и смешные. — Ты будешь? — предлагает Варька, сигарету закуривая.       И хорошо становится.       Легче.       — Давай, — Дженнифер правильную из себя не строит — такая, какая есть всегда.       Она пальцами аккуратно-красивыми одну вынимает, смотрит в небо темное, в котором даже туч нет — звезды яркие свет рассеивают спокойно — и вздыхает умиротворенно. Стоять ей сложно, с алкоголем, по заключениям своим собственным, она перебрала неплохо так. Штормит ужасно, прилечь хочется — и Варьку под бочок тоже хочется пиздец!       Но она закуривает.       Облокачивается на кирпич стен спиной.       Улыбается мыслям своим, на Варю поглядывает вполглаза — скрываться она не умеет, поэтому девушка из раза в раз ответный взгляд на нее поднимает — и головой качает. Свежий воздух заставляет трезветь, а трезветь Дженнифер сейчас не нравится совершенно, ведь когда, если не в бреду, она себе еще позволит близость такую явную?       Да всегда, впрочем.       Сама себе на вопрос отвечает незаданный.       — Вы чего убежали?       Голос Семена откуда-то из стороны выстреливает.       Дженнифер дергается от неожиданности, а Варька сигарету роняет. То ли потому, что пьяна, то ли потому, что испугалась, и в этот раз «бей или беги» снова против нее работает предательски: руки цепенеют в мгновение, а голова соображать перестает окончательно.       — Ну блять, Сёма, — вздыхает она и тушит окурок, на землю приземлившийся, носком кроссовка. — Что ты наделал… — причитает, а сама поднимает бедняжку недокуренную, — и жалеет ее взаправду — выкидывает в мусорку и снова к пачке тянется.       Семен ойкает и ближе подходит, сам он, очевидно, тоже на ногах стоит еле-еле.       — Я не хотел, — смеется. — Аккуратнее надо быть.       — На, — роняет Дженнифер, Варьке свою сигарету, наполовину выкуренную, отдавая.       Та смотрит, не понимая. У нее их в пачке, по меньшей мере, еще штук пятнадцать.       — Не хочу больше, — поясняет.       Сценка эта чуть ли не секундная Лескова забавляет.       Он смотрит вначале на Варю, потом на Дженнифер, — она ж на него не смотрит сейчас — на сигарету, которая из одних рук в другие уплывает медленно, потому что Варе сейчас и соображать было сложно, и руками двигать, а затем носа касается, хмыкая.       — Я вообще чего вышел-то? — он голову чешет, в свете фонаря на кота Чеширского похожим становясь: и глаза щурит смешно, и губы в трубочку складывает. — Подумал, что кому-то плохо из вас стало, вот, интересуюсь: все живы и здоровы?       Варя глаза закатывает.       Дженнифер улыбается.       — Все прекрасно, — Бьянки ближе к ним подходит. — Просто кое-кому подышать захотелось, — Варя и на нее взгляд странный метает — как будто копье настоящее — и отворачивается, руки на груди по-детски скрестив. — Не обожгись, Варечка.       А Варечка краснеет моментально.       — Чего это с ней? — Семен пачку своих сигарет из кармана выуживает, тоже закуривает для приличия.       — Смущаешь ты ее, — не фильтруя слова совсем, Дженнифер выдает. — У нас, как видишь, хорошо все: гармония и… — она голову вверх поднимает. — И звезды красивые, — смеется, действительно звезды красивыми считая. Сегодня — особенно.       Потому что сегодня светят они для них.       Потому что одна прямо в руках ее таяла.       Варю Дженнифер звездочкой и правда назвать могла: такая же сияющая бестия, метающаяся так, что у некоторых порой голова кружилась.       Смешная.       — Звезды и гармония? — переспрашивает, и улыбка, больше оскал напоминающая, лицо его трогает неуверенно. — А любовь где-то там, между? — кивает он.       Дженнифер замирает.       Улыбается, глазками бегает по всему, что перед ней находится: по Семёну, по спине Варькиной, по сигарете тлеющей, по дороге и далеким домам. Задумывается на несколько секунд под взглядом пристальным Лескова.       Петрович ничего не говорит — ей до жути интересно, что Дженнифер ответит на это, потому что для себя она все решила. Относительно недавно и в трезвом здравии, между прочим. Градус помог осознать масштаб пиздеца. Всего лишь-то! Она-то вот решила, а Дженнифер мыслями своими по этому поводу не делилась никогда почти. Создавалось впечатление, что они говорят об одном, просто на языках разных, оттого и некоторого рода непонимания между ними складывались в кучу одну огромную.       — Между, — соглашается наконец, и Варька выдыхает спокойно. «Значит тоже любовью это считает», думая, а дальше она тушит окурок о подошву и целится в бак мусорный. — А что, не видно вот так?       Семен смеяться начинает. Искренне абсолютно, томно даже, и Дженнифер вначале не понимает, почему. А затем оборачивается: Варька, очевидно, недокинув до урны улику своего сумасшествия, поднимает его с земли и по-нормальному выкидывает, ладошки друг о друга отряхивает и с невозмутимостью прежней к этим двоим вышагивает.       Дженни цокает.       Но умиляется.       — Не видно, кстати, — кивает Лесков. — Вы же любви действий не даете совершенно, ну… — он осекается вдруг и затягивается. — Я, по крайней мере, не видел этого, так что смею предположить, коллеги, что вы через рот ее передаете друг другу… — он хмурится, понимая, что глупость сморозил откровенную, но Варя, к Дженнифер из-за спины подошедшая и Семена угрозой явно не считающая, утыкается той в шею, обнимает. Хихикает, реакцию свою в волосах чужих пряча. — В плане, разговариваете вы наверняка, вот, это я сказать хотел, — поправляется быстро.       — Возможно, — шепчет Варя Дженнифер. — Но ты не о том говоришь всегда, — кидает претензию вполне обоснованную.       — Возможно, да, — повторяет Бьянки, вторую часть игнорируя.       Потом разберутся с этим.       — Это и очень хорошо, и не очень хорошо одновременно, — с видом философа вроде Эпикура, считавшего любовь и дружбу верхом ценности в жизни человеческой, он глаза прикрывает, приподнимая голову.       Несколько секунд проходят в тишине.       Где-то было слышно визги шин, где-то — лай собачий.       Но в их своеобразном куполе, от глаз посторонних защищенном, тишина царила желанная.       А затем Семен что-то вспоминает, и недосказанности не остается:        — Вот вы знали, например, что у многих тюркских народов… — он хмурится. — Или в Скандинавии — знаете, это не так важно, — он улыбается. — Существуют целые обряды типа побратимства, — Семен смотрит на Дженнифер, которая слушает внимательно.       Себе она объясняет это интересом банальным и не странным совершенно. Это, по крайней мере, позволяет утечь вслед за туманом ночи хорошей, которая запомнится явно на немалую такую часть жизни.       Варька, успокоившись, встает рядом, но Бьянки не отпускает — держится.       — А что они делали? — спрашивает.       Тоже заинтересовалась.       — Да, мне тоже интересно, — поддерживает Дженнифер.       — Там, знаете, прикол в том, что вот… Ну вы точно шарите за то, как некоторые кровь свою сливали и пили из одной чаши или просто кровь друг друга из разных емкостей, — Дженнифер кивает, потому что где-то об этом слышать приходилось; Варька движение ее повторяет, но не потому, что слышала, а потому, что глупой казаться не хочет. — А у этих суть была в том, что они пили из раны открытой, чуть ли не высасывая ее, как вампиры, — он смеется, а Варя морщится.       Теперь и поедание печени не казалось отвратительным настолько.       — Это ж негигиенично, — замечает она. — Так мало того, и заразу всякую можно занести, и прочее по списку, — под сомнение факт существования обрядов таких ставит однозначно, а затем на Дженнифер смотрит.       Та серьезно слушает.       Как будто взаправду попробовать хотела.       — Ты чего так призадумалась? — она спрашивает и за руку тянет слабо, внимание к себе привлекая.       — Твоей крови хочет, видимо, — Лесков отшучивается, а вот Дженнифер несмешно совсем.       — Да просто устала как будто, — Бьянки отмахивается и от вопросов, и от колкостей, и от мыслей своих звенящих. — А в чем суть такого «побратимства»? — уточняет она аккурат и на Семена смотрит серьезно.       Тот головой качает.       — Я точно не вспомню сейчас, но вроде… У скандинавов это телесной связью являлось, что в понимании их чем-то бо’льшим, чем все остальное, являлось, а у… — он затяжку последнюю делает и тушит окурок. — Тюрков это было чем-то вроде подселения человека другого в себя непосредственно.       Варя хихикает.       А Дженнифер щурится подозрительно.       — А расскажешь поподробнее? — вдруг уточняет. — Только не сейчас, а потом желательно, — она Семена, что-то сказать готовящегося, опережает, шаг назад делает, как бы намекая невзначай, что слушать сейчас она не готова. — Когда мы протрезвеем… Может, перед следующим испытанием? — предлагает.       Лесков кивает послушно.       — Давай, я своими знаниями поделиться не против вовсе, — ему, конечно, льстило то, что его слушать готовы. А еще для него это все шансом Дженнифер не врагом, а другом сделать казалось хорошим. Не воспользоваться — грех. — Я как раз архивы подниму и объясню подробнее.       — Договорились, — Дженнифер кивает и улыбается.       Впрочем, что еще делать остается Семену, кроме как согласиться молча и тайну эту поведать позже? И что Дженнифер, заинтересованной в этом до мозга воспаленного, делать, кроме как предложение такое выдать. Сейчас-то она не запомнит ничего.       — Идемте? — спрашивает Лесков, в сторону бара кивая. — А то эти двое потеряли нас уже, наверное, — он улыбается, разворачиваясь.       Варя про себя отмечает лицо Дженнифер, переменившееся подозрительно, становится более серьезным; отмечает про себя, что толика задумчивости явно скрасила его сейчас, видимо, думой тяжкой. И Варя даже предположить могла, с чем та связана.       Но спрашивать не стала.       Пока наблюдала просто.       На ногах ватных она обратно до стола доходит, присаживается, за бокалом тянется, наливает. Дженнифер рядом. Дженнифер наблюдает. Сама не пьет: сейчас она не пьяное бессознательное, сейчас она присутствие молчаливое и ситуации гипотетической осознание вдумчивое.       А Варя задумывается серьезно над тем, неужели действительно хочет ритуал кровопролитный совершить?       А сама-то Варька к этому готова?       «Прочь этот бред из головы, — Варя головой мотает. — Она просто устала, а воздух свежий на контрасте с алкоголем голову тяжелее сделал, ничего больше… — но чем больше убеждает себя в этом, тем больше сомнений в голове крутиться начинает.»       Через час — последний, потому что усталость победу одерживала вполне резонную, — все стояли на улице, друг с другом прощаясь так, будто не соперники они, а друзья старые и хорошие, что-то донельзя важное отмечающие.       Из всех более менее в сознании была лишь Дженнифер и Анзор: Бьянки не пила после возвращения, а Анзор в целом считал, что напоить его до бессознательного невозможно: он слишком крепок, чтобы такой алкоголь действовал на него в полной мере. Они обсуждали что-то, вызывали такси, смеялись и номерами на всякий случай обменивались.       Было решено, что Семёна, к Виталику — такому же пьяному вдребезги и на ногах не стоящему практически без поддержки — прилипшего, Анзор у себя разместит. Потому что адреса они свои продиктовать нихуя не сумели. Да и Анзору несложно было, вдруг плохо станет им, а тут и чаем напоят, и поесть приготовят наутро, и таблеточки с водой вместе поставят рядом. Петрович Дженнифер к себе заберет. Не впервой же. На мысль эту Одишария улыбкой своей до чертиков лучезарной ответил, не спрашивая лишнего.       И так все видно было.       Всем, между прочим.       — Напиши, пожалуйста, нормально ли добрались вы, и все ли хорошо, — Дженнифер Анзора за рукав хватает перед тем, как тот в такси садится. — Номер вот, — она листочек небольшой с циферками вырисованными своим почерком аккуратным протягивает и улыбается.       — Без проблем, — Анзор в сумку его кладет и последний раз на Дженни удаляющуюся взгляд бросает неровный.       Та к Варьке спешит, в машине уже сидящей.       В голове мысли провисают периодически, когда они едут, и Дженнифер таксисту — человеку спокойному безмерно — дорогу указывает более короткую, нежели в навигаторе. Ей почему-то мысль о ритуале какой-то возвышенной казалась. Нет, ритуалы для нее — вещь обычная, даже надоевшая в какой-то степени, но этот. Она никогда не задумывалась даже, что любовь можно проявлять вот так.       Она верила и в судьбу, и в душ переплетение, и во что она только не верила в самом деле! Но скрепление духовное — это что-то необычное. Необычное, потому что ты сам берешь и связываешь судьбу свою с другой, и больше чужими вы не являетесь. Заинтересовалась. И она была бы не против даже попробовать ритуал этот, даже если и знакомы они не так много, даже если и сомнений много было, даже если и отношения определились их окончательно лишь сегодня — все равно хотела, все равно считала, что можно и даже нужно.       В квартире было темно и пахло корицей — любимый запах Дженнифер. А еще было тихо. «Как в гробу» почему-то Варьке подумалось. Она мыслям своим улыбается и за Дженнифер проходит обессиленно. Во рту сухость противная ощущалось, и ужасно пить хотелось. Прилечь хотелось тоже, но не в такой степени. Где кухня, она знает, потому вопросами этими Бьянки не загружает — сама находит.       — Мне на диване можно лечь? — спрашивает она, на зал кивая. — Или, быть может, поближе к себе положишь? — она Дженни касается мнительно, а та лишь улыбается, головой качая.       — Дурная, — шепчет и проходит в спальню. — Мне кажется, перепила ты так, нормально, — смотрит на лицо, румянцем еле заметным покрытое, и вздыхает. — В душ пойдешь сейчас или утром?       На вопрос не отвечает.       Варя и без слов поняла все прекрасно.       — Если честно, мне кажется, что я пиздец грязная, — она хмурится. — Я, когда пью, ощущаю себя так, будто вымочилась в чем-то липком и неприятном, — она присаживается на кровать, не спрашивая, а Дженнифер взглядом скептическим на картину эту смотрит. — Но сил нет вообще, чтобы прямо сейчас идти мыться.       Варя себя трогает с отвращением каким-то, будто действительно грязная была. На деле же ей так казалось, Дженнифер она вполне себе чистой казалась. Во всех смыслах причем.       — Ты похожа на бездомыша какого-то, — улыбается и из шкафа достает пижаму, теорию Варькину развивая дальше. — Держи, для приличия хотя бы переоденься.       — Ну спасибо, — Варя хмыкает, недовольно глядя на одежду. — Вот с бездомными меня еще не сравнивали… А кто? — она медленно переводит взгляд на Дженнифер, которая тоже с вещами в руках стояла.       — Чего?       — Ну… Не просто же бомж… — Варя хихикает. — Подумала, что бездомыш — это животное какое-нибудь, — улыбается, а самой обнять эту женщину невозможную хочется до тошноты, до пожара сердца, до расстрела всех нервных клеточек, которые и сами в петлю непрочь.       — Козленочек, — Дженнифер улыбается. — Самый настоящий.       Варя рукой закрывает лицо.       Смеется уже в голос.       — Потому что такая же заноза в заднице, как эти маленькие еще безрогие, но драться тянущиеся неумолимо, — объясняет она и из комнаты выходит, чтобы Варьку не смущать ни присутствием своим, ни взглядами почти физически ощутимыми.       И пока Дженнифер в душе была, Варя, вещи сложив аккуратно, на кровати лежала, ляжет ли Дженнифер с ней или в другое место спать уйдет, гадая.       Впрочем, думы эти тягостные долго не продлились: виновник торжества отключился быстро. Из реальности выпал. Последнее, о чем мозг уставший подумать успел — это то, «нахуя Дженнифер про ритуал Семена рассказать просила» и «не ебанулась ли она вкрай со своими желаниями кровавыми». Петрович к этому относилась скептически — просто не близок сердцу подход такой был.       Но если Дженнифер реально доказать любовь свою желала так, то, наверное, Петрович бы не сопротивлялась.       Может только для приличия если.       Дженнифер к Варе приходит и умиляется бесконечно тому, как та, свернувшись чуть ли не клубочком, спит спокойно. Сама она засыпает быстро, то о Семене, то о ритуале думая, то Варечку лишний раз проверяя, удобно ли ей, не горячая ли она.       С Семёном поговорить лишь на испытании следующем удалось, как они и хотели, собственно. Когда их опять в глушь какую-то нелюдимую увезли, Дженнифер предпочла остаться в машине, в окно даже не выглядывая.       Остаться, конечно, с Варей.       Анзор первым проходящим испытание был, и Дженнифер всем Богам за стечение обстоятельств столь удачное благодарна была, потому что ей до смерти узнать подробности нужно было.       — Я все-таки не пойму, — Варя, рядом сидящая, вдруг голову на Дженнифер поворачивает. — Тебе реально интересно просто, или ты меня резать собралась? — она хихикает нервно, не так, как обычно, более задумчиво.       — Может я хочу, чтобы ты моей крови выпила? — парирует осторожно, в самом деле не подозревая, что Варя на этот счет думает сама.       Мысль о ритуале этом преследовала ее в последние дни. Как и Дженнифер, оправданий себе не находившая, Варя думала о том, что закрепить их союз — идея, в принципе неплохая. Казалось, будто она все стадии принятия прошла за пару дней: от яростного отрицания — в уме, конечно, спор самой себе проигрывая — до рассмотрения идеи этой, как чего-то вполне неплохого и даже позитивного. Хотелось в конце концов иметь нечто большее, чем взгляды, прикосновения и слова. Что-то неощутимое, но привлекательное до одури, до дрожи в коленях, до заветных слов.       — Я, кстати, — Варя улыбается, а Дженнифер вслушивается аккуратно, приближаясь к лицу ее непроизвольно. Чувствует, как внутри дрожит все. — Не против вовсе.       И Внутри надрывается что-то.       Отпускает мгновенно.       — Правда? — спрашивает Бьянки, вздыхая глубоко, успокоиться пытаясь.       Она не была готова к такому.       Ей поначалу просто интересна суть ритуала была — она не рассчитывала даже, что до реальности это дойдет — доплывет кораблем из ее сознания запутанного — и сбудется. Она не знала, как реагировать, потому что не готова к отсутствию сопротивления была. Оттого реакция ее странной для Вари показалась: разве она не хотела говорить с Лесковым на тему эту, щепетильную достаточно, чтобы иметь возможность отвернуть от нее всех остальных?       Разве Дженнифер просто так интересовалась этим всем?       Что-то не сходилось.       — Ну… Да? — Варя в окно смотрит, всем существом своим хрупким чувствуя, что им выйти просто необходимо сейчас. Но молчит, ибо предлагать боится, соглашаться — тоже. — Мне кажется, что нам можно это обсудить и даже нужно, потому что я вижу, что ты хочешь, а я, быть может, хочу тоже?       — Если честно, мне просто любопытно стало, — Дженнифер улыбается. — Курить хочу ужасно, — она будто мысли Варькины читает — а может и читает взаправду, — от своих отмахиваясь, и поднимается, из автомобиля выйти спешит.       На улице хорошо.       Рядом с Варей — лучше.       — У тебя есть твои те? — спрашивает Дженнифер, и Варя из кармана достает ту самую пачку. Не курит же, на всякий случай бережет.       В этой жизни, кажется, Петрович могла смотреть лишь на три вещи бесконечно: как кудри вьются светлые, аккуратно уложенные и красивые; как Дженнифер волнуется, потому что губы кусает соблазнительно чересчур, глаза в пол отводит, хмурясь и матеря все вокруг — неважно: на русском или итальянском — забавно; и на то, как она курит. В такие моменты Варя себя старцем, за Сусанной наблюдающим, с картины Джентилески сошедшим, чувствует. Так же сакрально — так же запретно.       Но Варе на это смотреть позволено.       Варя достает пачку, протягивает Дженнифер.       А сама наблюдает, дыхание затаив.       Иногда ей казалось, что она когда-нибудь так задохнется, не имея возможности и вздоха последнего сделать: разум в такие моменты явно не на ее стороне был, Кехно молчал рядом с Дженнифер, потому что «я не могу, рядом с ней — страшно» аргументом было весомым достаточно, чтобы Варька вопросов лишних не задавала. Она смотрела на Дженнифер, как на идола — как на Творца рабы его смотрят, молясь.       Дженнифер особенная.       В глазах Петрович она действительно Божеством являлась, и образ этот почему-то хорошо подозрительно Бьянки подходил: не то ангел, не то сам Бог. Не то дьявол, с ума сводящий и путающий в обличиях своих. Ну а кто ее знает, эту Дженнифер, которая курит так красиво?       А курит Дженнифер и правда красиво: тоже по-особенному. Вообще все, что она делала, для Варьки по-особенному было. Но это — тем более. Она затягивается медленно-медленно, будто долго думая перед этим над чем-то до ужаса интимным и личным. Затем, сигарету от губ не отлепляя, дым через нос выдыхает, морщится, новую затяжку делает.       — Мне очень много хочется тебе сказать, когда ты так на меня смотришь, — она смеется, в глаза чужие — хитрые до ужаса — глядя. — Но я боюсь, что это все мимо ушей пройдет.       В этом она права была стопроцентно.       — Чего? — Варя взгляд опускает смущенно и колечки на пальцах теребит, волнуясь. Дженнифер видит это, рукой касается ладони чужой, теплой-теплой, пальцы сплетает.       — Ничего, — передразнивает язвительно.       Варя в плечо Дженнифер утыкается, сильнее, чем прежде, краснея. Ей очень хочется перестать провисать в реальности, но, кажется, это бесполезно. Потому что утопать, как оказалось, не только в болоте можно и не только в глазах. Это Варя поняла недавно относительно, когда на мысли себя поймала странной, что на Дженнифер смотреть можно когда угодно и как угодно — один хуй тонешь, на спасение не рассчитывая даже.       — О, — из-за спины Варькиной голос Семена раздается. Испытание он прошел уже. — Я как раз искал вас, — он улыбается, обещание свое помня отчетливо.       Варя от Бьянки отстраняется, поворачиваясь.       — Как испытание? — спрашивает лукаво, оглядывая Лескова с ног до головы. — Справился?       Тот смешок издает странный.       — Спра-авился, — тянет, рукой взмахивая. — Я не просто так искал вас, — сразу обозначить решает. — Помнится мне, что кое-кто ритуалом одним заинтересовался, правда ведь? — смотрит он на Дженнифер, конечно.       Та сглатывает от нервов, но нервы не проглотишь — в горле пульсируют, ниже стекают, и пульсацию она чувствует где-то в районе сердца.       — Да, — кивает, окурок тушит и голову опускает. — Интересно было узнать о нем поподробнее: что, как, зачем и почему.       Лесков взгляд свой хитрый до ужаса на Варю перемещает с лица Бьянки, а после снова возвращает на место прежнее. Он думает несколько секунд буквально, прикидывая, стоит ли вообще делиться таким. Откуда ж он знает, не будут ли его винить впоследствии, если что-то пойдет не так. Пальцы заламывает, языком по губам сухим проводя.       Сомневается.       Сомневается сильно.       — Вам прям последовательность нужна или как? — он все же шаг ближе делает, волосы поправляя отросшие за время битвы. — Я перечитал архивы серьезно, чтобы рассказать прямо все.       — Хотелось бы, да, — отвечает Варя.       Сама ступает.       Нажимает курок.       И хочется ей этого самой или она за желаниями Дженнифер шагает глупо — она не знает.       — Пойдемте отойдем тогда что ли, — предлагает он, и Варя кивает, Дженнифер спрашивать не решаясь — та сама ее хватает за рукав, под руку беря.       Варьке рассмеяться хочется. «Как парочка старая» хихикает она-таки про себя, чувствуя, как Дженнифер пальчиками тонкими сжимает ее руку через несколько слоев ткани. А в месте соприкосновения кожа горит, плавится, и тепло разливается по телу, почти как тогда в баре от алкоголя. Только в этот раз эффект пьянящий менее щадящим был — жег изнутри подобно тому, как вампиров серебром выжигают в легендах.       Семен рассказывал много. И о том, как делали, и о том, что делали. Варя морщилась периодически на подробностях тонких, но запоминала все досконально. Ей казалось, что разбуди ее посреди ночи, и она перескажет все в точности — до последней буквы, чуть ли не до пауз.       — Погоди, то есть они даже раны не обрабатывали? — спрашивает Дженнифер, Семена перебивая. — А бактерии и прочие паразиты?       Семен бросает на Дженнифер странный взгляд.       — Слушай, им было плевать абсолютно на санитарию, — объясняет он, и продолжает: — Вот тут, — он касается своей ключицы. — Надрез небольшой делали, не прямо в мясо, я успокою сразу, а так, чтобы кровь стекала.       Дженнифер щурит глаза, всматриваясь в шею татуированную, кивает.       Варя улыбается.       — Вы его повторить хотите что ли? — вдруг лицо его серьезным становится — таким, каким его прежде не видел никто. — Или просто так выпытываете это все у меня?       — Не-ет, — тянет Варя, Дженнифер и слова вставить не давая. — Просто интересно, ты же тогда сказал о том, что любовь не только словами выражается, вот и интересно стало, как еще можно, — кивает она, откашливаясь. — Мы ж не это… Не ебанутые, чтобы прям так.       Семен смотрит недоверчиво — чувствует, что пиздят ему откровенно, но в спор ввязываться не стал лишь потому, что последствия он почувствует сам, если ритуал действительно проведен будет. Такую связь не почувствовать невозможно — за километр фонит, будто в жизни существовала та самая книжная «нить красная», две души скрепляющая крепко-накрепко.       Они ближе к машине подходят, и Варю на испытание зовут.       — И еще, — после того, как Петрович уходит, Семен к Дженнифер наклоняется и что-то на ухо шепчет быстро-быстро, но Дженнифер слушает внимательно. — Поняла? — переспрашивает он, чтобы убедиться, что рассказ не зря его озвучен был. — Ну это если вы все же решите повторить, — он подмигивает, улыбаясь.       — Спасибо… — одними губами Бьянки выдает и хмурится отчего-то.       Дженнифер в отсутствие Вари думает — и думает много. Возможно, даже больше, чем следовало бы. Она почти физически желание это ощущает, потребность в том, что скрепить это все, чтобы раз и навсегда, чтобы без выбора, и, кажется, в идее своей утопая, она начинает сходить с ума.       И это странным не было.       Она не тот, кто в руки белый флаг поднимает и говорит о том, что внутри. Она переживает. Очень много думает, решает, хочет. Она очень, мать его, хочет Варю рядом видеть по утрам, в губы целовать, касаться и разговаривать с ней по вечерам за чашечкой кофе или чая.       Но для нее «давай встречаться» — катастрофически мало. Слова любые для нее мало, присутствие — тоже. Ей хочется чего-то ебанутого максимально, чего-то, что будет с ними всю жизнь оставшуюся, даже если не выйдет. Чтобы напоминанием оставалось, фонило.       — Блядь… — шепчет она, допуская то, что ругательства из головы на губы клеймом накладываются. И слава всему живому, что она одна сейчас. Курит еще одну, у Варьки вытащенную ловко, и до потери рассудка остаются считанные мгновения.       Кто ж знает, какие они, мгновения?       Может, секунда, может, одна сотая? А может пролетают они как выстрелы — быстро, бесшумно, бьющие наповал тело, ничего не подозревающее?       Неважно.       Совершенно неважно.       Домой они возвращались поздно. Даже слишком. «Домом» с недавнего времени Варя квартиру Дженнифер называть начала, потому что та, конечно, чисто из логических побуждений переехать предложила. Так проще. «И деньги на отель тратить не придется» гвоздем в крышку гроба «мне так неудобно» стал. Неудобно было лишь потому, что Бьянки деньги брать отказывалась напрочь.       Любые.       От Вари — никогда.       От Вари ей только любви чистой хотелось, прикосновений — уже блядских более, возможно — различных, слов красивых и честных естественно. Хотелось просто быть рядом, можно даже существовать, в самом деле!       Лишь бы созерцания возможность оставили и насладиться видом одним дали.       Другого не надо.       — Надеюсь, в субботу не будет никаких истерик и всего прочего, — у Вари настроение заметно лучше стало после того, как они зашли в магазин и ей-таки удалось купить Дженнифер цветочки. Та отказаться пыталась, отмахивалась от предложения, но сдалась, потому что взгляд этот всё еще оружием массового поражения нервных клеток был — бьет по самому уже искалеченному — сердцу. — Ты красивая очень, знаешь, — как-то невзначай слово в воздух перекладывает, чтобы он до ушей Бьянки донес его бережно.       — Знаю, — язвит и цветы в вазу ставит осторожно. — Но от тебя это слышать приятно всегда, — листики расправляет, нежно бутончиков еще нераскрытых касаясь, и наклоняется ближе.       — Нравятся? — Варя сзади подходит, ластится, прилипает.       — Нравятся, — кивает. — Надеюсь, что простоят долго, — она пожимает плечами, голову поворачивая.       — А предыдущие цветы долго стояли? — уточняет Варька зачем-то.       — Очень.       Петрович хихикает и кусает Дженнифер в плечо, — несильно, но ощутимо — отчего у той мурашки по телу пробегают разрядом будто искрящимся, теплом — жаром — ударяя куда-то в районе груди.       — Это потому что я люблю тебя сильно, — договаривает, рукой пряди волос все-таки мягких убирая вперед, спину ровную, как струна, оголяя, не стыдясь. — Каждую частичку твоей с ума сводящей натуры, причем как физической, так и невозможной стервочки внутри, — смеется, щекочет дыханием кожу бархатную, смущаться заставляет.       — Ты поэтому меня и любишь, — Дженнифер выдыхает. — Я уверена.       — Ты права.       И слова в пространстве испаряются.       Движения Вари более напористыми становятся, она, подавшись урагану, крышу сносящему, целует, — очень много целует — руками водит по телу, потому что хотела давно, пальцы в волосах запутывает и растворяется в чувстве этом, всеобъемлющем и обволакивающим так, как ни один эфир этого мира не может.       Любит.       Пиздец как любит.       — Дженнифер, — Варя к уху клонится, касается плеч. — Я долго думала над всем, и, знаешь, я хочу наши отношения скрепить духовно, — она произносит это слишком заманчиво, слишком просто для чего-то такого же тающего. — Официальности мне не нужно, громко не хочу тоже, а кровью — почему бы и нет?       У Дженнифер ноги подкашиваются.       Внутри её всю лихорадит, дыхание сбивается от одной только мысли о реальности возможной. Голова кружится, а касания Петрович становятся более ощутимыми и желанными. Казалось, будто ритуал — это плод запретный, к которому руки тянутся непроизвольно, к которому подготовиться серьезно нужно, но сейчас, вот так, просто на кухне вместе находясь, она мысль, может быть и здравую от себя отводит.       — Мне страшно, — Бьянки сдаётся, разворачивается, утыкается взглядом в глаза напротив. — Это же серьезно, а ты маленькая, вдруг передумаешь потом?       Заявления такие Варьку обижают.       Сильно.       С чего бы, казалось, взяться сомнениям таким ненужным и глупым совершенно?       Но в глазах у Дженнифер не насмешка.       Там страх настоящий и нарастающее волнение.       — А разве не главное, что сейчас я выбираю тебя? — ведёт пальцем по ключицам осторожно, будто сломать боится. — Осознанно и вполне реально, понимая все последствия, риски принимая безоговорочно?       Варя не предлагает. Она фактом неоспоримым бьет с замахом. Не целится — знает, куда попадет и откуда не выйдет больше.       Дженнифер в словах этих, в глазах выпытывающих и в прикосновениях сладко-теплых растворяется. Внутри неё что-то пульсирует так же болезненно и она понимает, что вот.       Точка невозврата здесь.       Значит это лишь одно по большей части: будущему быть, прошлому — необязательно.       Они переступили грань.       Перестали играть.       И все это реально вполне.       Дженнифер наклоняется, губами касается Варькиных. Сладких и желанных до распада атомного, до взрыва во все несколько тысяч тонн в тротиловом эквиваленте, который мощью своей взорвет и Землю, и Вселенную. Губы эти, завораживающе и невозможные, для Дженнифер точкой опоры настоящей были.       Темнота обволакивает их, а где-то снизу — у пола, две свечи загораются, одна в руках Дженнифер, другая — в Варькиных. Она держит аккуратно, боясь воском капнуть куда-нибудь не туда. Тишина звенит, от шкафов отскакивая, внутри каждой — подвешенность и предвкушение. Руки трясет, а внутри сдвиг происходит ненормальный явно.       Они не пытаются разговаривать — молчат. Слова в этот момент роскошью непозволительной казались, как будто все сорвется, если звук издать хоть какой-нибудь.       Воздух с каждой секундой становился гуще, шорохи — ощутимее. Грань между звуком и ощущением стирается постепенно, процесс запуская почти мистический и в глубь — туда, где дальше от Бога — утаскивая. Необратимо. Варя тонет в этом, Дженнифер — спасти уже не пытается. Ни себя, ни Варю.       Петрович хихикает, когда чувствует прикосновение.       Дженнифер улыбается молча.       На секунду она забывает вообще, что происходит и зачем.       Она соль рассыпает, символы рисуя, читает заговоры, на колени опускаясь и над чашей склоняясь, будто в трансе. Варя боится её такую. Но вместе с тем и хочет сильнее, чем прежде. Потому что другая, потому что обезумевшая будто совсем — не она. Вокруг напряжено все, и один неаккуратно оброненный звук испортить все мог в мгновение мнимое. Дженнифер касается чаши ножом сакральным, найденным давно и хранимым бережно в дальнем углу шкафа: этот нож очень тесную связь с такими ритуалами имел, но до момента определенного Бьянки даже не задумывалась о реальности его использования.       Пригодился.       Вокруг становится слишком много звуков, усиленных будто случайно: уха Дженнифер касается то, как горит фитиль свечи, как Варя вдох глубокий делает, рвано и незакончено звучащий. Слышит, как выдыхает; она переводит взгляд изменившейся на Петрович, с ножом ближе подползая.       Варю трясет.       От страха — от желания.       Внутри все сводит от взгляда проникновенного, потемневшего, кожа гореть начинает под прикосновениями тяжелыми и совершенно непохожими на прежние. Воздуха становится мало катастрофически, а тело замирает, будто само понимает, что сейчас будет. Сердце колотится, как ебанутое, волнуясь от перепада температур, волнуясь от того, насколько Дженнифер близко сейчас, и насколько все внутри сжимается.       Тихо.       Все успокоилось снова.       Однако напряжение между ними растет моментально, когда губы Дженнифер касаются Вариной щеки будто случайно, руки беспорядочно под одежду проникают и ухмылка на губах чужих расцветает мгновенно. Дженнифер не контролирует этого.       Она вообще нихуя не контролирует.       Особенно сейчас.       — Ты точно уверена? — спрашивает Дженнифер, а голос ее ниже становится, будто разговаривает не она вовсе, и Варя кивает несколько раз. — Устное подтверждение, Варька… — на шепот переходит, дышит неритмично и сбивчиво. — Мне надо, чтобы ты сказала это слово, — просит, не настаивает, дает шанс отказаться и прекратить. Но слово это маленькое тетраграмматоном оказывается будто — знает, что хочет, понимает, что сказать должна, а не может.       В горле оседает дым несказанного, а в глазах — просьба, повиновение беспрекословное.       Но даже так Дженнифер выжидает.       Ей нужен ответ.       Подобно тому, как архангел слова Марии ждет, несмотря на то, что все решено уже. Ответ дан, но вслух не озвучен.       И Варя, в себя прийти пытаясь — а это у нее получается с трудом великим сейчас — кивает. Сглатывает нервно в ожидании каком-то.       — Да.       Она вслух произносит это и себе не верит — голос не её как будто, ей словно что-то завладело и говорить заставило, но сама она хочет стопроцентно, и решение это принято было задолго до происходящего.       — Я согласна, Дженнифер, на все согласна, — чеканит нечленораздельно, а Бьянки, срываясь будто совсем, её целует нежно, будто боясь, что та передумает. Скрепляет слова эти — согласие — поцелуем, шанса не давая обратно взять их безбожно.       Порыв напряжения их встать заставляет, Дженнифер прижимает Варю к столу, руками с обеих сторон зажимая. Вот блядство — думается Петрович, но, впрочем, сейчас ей все нравилось. Устраивало: и напористость чужая, и дыхание сбитое собственное, и предвкушение потоком по телу разливающееся.       Вообще, блядь, все.       — Ты будешь первой, — не спрашивает, утверждает. И Варе ничего не остается. — Ты же училась в медицинском? — улыбается как-то несвойственно ей вот вообще, от чего по телу Варькиному мурашки рассыпаются звездами — такими же красивыми и холодными, как в тот вечер.       Варя не отвечает вначале.       Смотрит и молчит.       Смотрит на прекрасное, будто с картин Бугро сошедшее, такое же нежное, выверенное по цветам и свету. Пальцами ведет по коже шее обнаженной, бархатной, которой касаться хочется всегда, и сейчас возможность эта есть.       И будет.       — Ритуалы мы там… — она делает паузу, потому что чувствует, как нож перекладывают ей в руки, сжимают аккуратно, будто доверяя не только тело, но и душу всю свою. Волнительно. Пиздец как волнительно! — Не делали, — мысль заканчивает, с собой справляясь еле как, а после видит, как Дженнифер оголяет ключицы.       Она улыбается.       — Ну ты в любом случае осторожнее сделаешь это, наученная ведь, — она вздыхает, ощущая не только кожей, но и чем-то явно большим, прикосновение фантомное. — Только аккуратно, — просит и прижимается к девушке, аромат волос вбирая в легкие так, будто это их последняя встреча.       Возможно, так оно и было.       Последняя без статуса четкого.       Потом-то иначе все будет.       — Я боюсь, — Варя выдыхает волнительно, действительно переживает сильно. — Вдруг тебе больно будет, или я сделаю что-то не так.       — А если я начну, тебе будет страшно? — спрашивает Дженнифер сразу же, не делая паузы, не давая времени. Варя головой мотает, тихое «нет» изрекая. — Ну вот и мне не страшно от тебя прикосновение такое получить, ты ведь не боишься меня, — объясняет и губами касается лба. — Вот и я не боюсь, потому что это ты и прикосновение твое, — она вздыхает. — Только нам быстрее все провернуть нужно будет.       Дженнифер смотрит в глаза, к темноте уже привыкшие достаточно. Они блестят. Варя почти плачет — чувствует, как внутри напряжение разрастается шипами колючими, тело ее насквозь разрывающими. Но слезы появляются не из-за этого. Она только сейчас осознает в полной мере то, насколько сильно Дженни ей доверяет, и перед доверием этим она благоговеет, поверить не может.       Она кусает губу.       Глаза закрывает.       Не зацикливаться пытается.       Она касается холодным лезвием кожи бледной, ведет, надавливая слегка, надрез делая аккуратный. Дженнифер прикрывает глаза тоже. Внутри все комом снежным будто нарастает: и напряжение, и страх, и предвкушение, и ебаная любовь между всем этим просачивается, как кровь вязкая, каплей стекающая вниз. Варя держит лезвие, не убирая, видит, как по нему кровь алеет, как руки ее пачкаются.       Дальше все на уровне интуитивном.       Она губами к ране прикасается, ощущая теплоту жидкости с привкусом металлическим. Внутри нее что-то встряхивается после того, как она языком по надрезу проводит, а в голове лишь мысль ясная «моя» пляшет, выгибается, ползает и летает в разных вариациях своих. Дженнифер стон сдавленный издает, руками цепляется за Варьку, устоять не может от ощущений необычных, ранее не ощущаемых.       Она почти в экстазе от этих действий — от самого понимания того, что происходит сейчас между ними. Это заставляет ее дрожать, и дрожь эта мелкая, противная, не унимается совершенно.       Варе вкус крови нравится, другой совершенно, не такой, каким представляла. Она сглатывает её, вздыхает судорожно, а по губам её капли стекают медленно, будто кто-то специально замедлил время для них.       — Ты… — все, что сказать может сейчас, но Дженнифер понимает без объяснений лишних: нож забирает, и Варя поднимает голову. — Делай, как хочешь, хоть всю меня здесь исполосуй — я не про-отив, — тянет в ожидании, опирается на стол, голову запрокидывает.       А Дженнифер движениями ловкими оттягивает ткань одежды, касается пальцами, чувствует, как кровь собственная, с Варькиных губ стекающая, на её руках оказывается. Движение. Варя шипит от боли, сейчас приятной до смерти, и выдыхает шумно, глаза закатывая.       — Мне хорошо, — отвечает она на вопрос немой — незаданный. Край стола сжимает. Уверена, что Дженнифер боится больно сделать, уверена, что опасается телодвижение сделать лишнее. Да и движения у неё неуверенные совсем.       Дженнифер в темноте губами льнет к коже, в нос запах ударяет такой же, только слаще, она чувствует, как руки её в крови пачкаются, и как Варя дышит неровно и трясет её. Боится, что навредила — доверяет телу Варькиному безоговорочно.       Кровь на вкус ей не нравится, где-то внутри мысль о тошноте закрадывается, и голова начинает кружиться, когда весь ее язык в жидкости этой вязкой утопает. Но она сглатывает, и Варя ощущает неестественно привлекательное тянущее. Будто ей этого было мало.       Кровь струится лентой красной из обеих — почти одинаковых — ран, Дженнифер касается Вари руками, делает шаг, вжимая её в стол, целует в губы, а у самой глаза загораются искрами безумия. Нож из рук выпадает предательски, звук громкий достаточно издавая, но внимания на него ноль — не нужен боле.       — Ебать, реально связаны теперь? — уточняет Варя шёпотом сбивчивым, чувствуя, как руки Дженнифер блуждают где-то в районе бедер. — Господи, прости, — шуточно открещивается, а Бьянки лишь хмыкает на это.       — Почти, — ухмыляется, сказанное Семёном в голове прокручивая. — Господь не поможет, мы теперь это… — она целует в уголок губ, языком кровь собственную слизывая с щеки Вариной. — Богохульницы короче прямо реальные.       Варя воздух глотает судорожно, потому что Дженнифер руки распускает быстрее, чем та успевает ответить что-либо.       — Люблю тебя… — улыбается Варя и добавляет: — сумасшедшая женщина.       А Дженнифер от этого крышу сносит окончательно.       Целует она страстно, внутри все горит, бьется в агонии, пульсирует и закипает. Еще чуть-чуть, и взорвется все окончательно, выплескиваясь за края и так уже чаши терпения переполненной. Варя во тьме этой опьяняющей только дыхание чужое слышит нервное, хроматизмы души напоказ выставленные — неровные, красивые пиздец, и касаться хочется невъебически.       — Красивая девочка, — Дженнифер много целует, движения свои контролировать пытается, но её почти реально разрывает на части от перенасыщения этого всего. — Такая хорошенькая, — мысли свои дублирует, целуя Варьку ниже груди.       А её саму трясет всю страшно.       Дженнифер запускает руку окровавленную в волосы, оттягивает назад, и слышит, как Варя мычит недовольно. Спускается ниже, внимания не обращая, целует, кусает, издевается нарочно, и Варя точно знает, что Бьянки дразнится.       Стоять становится невозможно.       Себя сдерживать тоже.       Именно поэтому квартиру Дженнифер стоны наполняют тихие, почти умоляющие. И Дженнифер чувствует, как кровь смешивается со слюной её, как рисунок в виде губ кровавый на теле остается, слышит, как Варя чуть ли не всхлипывает от желания большего.       — Пожалуйста… — просит, дыхание в норму привести не в силах.       А Дженнифер дважды не надо повторять.       Она кусает Варю рядом с раной, отчего щиплет невыносимо, но так опьяняюще приятно, что Варя не может уже больше. Руки Дженнифер как будто везде и нигде одновременно, и Варя прикрывает глаза ладонью своей, вторую в кудри светлые перепачканные прячет. Обмякает в руках сильных, обнимает, прижимается телом всем. Хотя сейчас уже не телом — душой. И мысль последняя в голове проскальзывает, «связаны» духовно. И от этого ей аж плакать хочется — настолько сильно ей нравится быть её.       Дженнифер дышит тяжело, руками по спине водит щекотно, выдыхает в шею.       Её отпускает.       И контроль над движениями возвращается прежний.       Себя она ощущает по-другому совершенно, будто родилась только что заново, будто снова разум обрела в полной мере только сейчас, и все, что «до» было не существовало больше — стерлось вместе с теми мгновениями, когда все ещё не было предрешено.       Или было?       — Теперь мы точно связаны чем-то большим, — шепчет, а вокруг все снова замолкает. Только они и только вдвоем в мире тишины идеальной. — И теперь я никуда от тебя не уйду.       — И не нужно, — отвечает едва ли пришедшая в себя Петрович. — Это было хорошо.       — Прости, если была груба, — Дженнифер смущается, и прежние привычки возвращаются. — Семён предупреждал, что девяносто процентов таких ритуалов заканчиваются тем, что кому-то одному сносит крышу окончательно, — смеётся и в глаза смотрит хитрые.       — Я не жалуюсь, — Варя пожимает плечами и морщится от боли. — Мне даже понравилась эта другая Дженнифер, — она лбом прикасается ко лбу Бьянки. — Только молчаливая слишком.       Дженнифер улыбается смущенно, на Варьку глядя так, будто здесь только что преступление произошло самое настоящее.       — Потому что для любви слова необязательны, — целует аккуратно, будто разрешения спрашивая. — Нам нужно… Убрать весь этот пиздец… И это, — она самыми кончиками пальцев проводит по ключице Вари, боясь причинить еще больше боли. — Обработать все же нужно будет.       — А как же традиции? — Варя свою руку на тыльную сторону ладони Дженнифер кладет, слегка сжимая. — Настоящие эти… Скандинавы ничего не обрабатывали, — напоминает она слова Семена.       — Варька, а, Варька, — Дженнифер голову наклоняет. — Начнем с того, что они это и не на кухне делали, — Варя кивает. — И полиции у них не было, а если к нам заявятся из-за шума, то подумают точно, что мы тут убили кого-то самым методом жестоким.       Варя хихикает.       — И правда.       Соглашается и думает, что никогда не отпустит больше.       Потому что связаны.       Не ритуалом — любовью.