Плохие манеры

хх июня, 2018 год

Территория Токийского Магического Техникума, штаб-квартира

Солнце над Токио палило с особой жестокостью. В зале собраний штаб-квартиры магов не было кондиционера, но зато был барьер, регулирующий температуру внутри помещения. После уличной жары собрание больше не воспринималось адской пыткой. Теперь просто обычная пытка — прогресс. Воздух был спертым и пропитанным вековой пылью, старческим брюзжанием и запахом дорогого, но устаревшего лака для дерева. Старейшины, больше похожие на ожившие грибы-дождевики, чем на столпов магического сообщества, шипели на Сатору так, будто он лично подложил каждому из них кнопку на стул. Но, к сожалению, он додумался об этом только сейчас, раз, а два — старикашкам не угодил какой-то Зенин. — Годжо-сан, — проскрипел один, чей голос напоминал звук ломающегося бамбука, — это вопрос дисциплины. Этот… этот юноша… он подрывает устои! — Он невыносим, — вторил другой, чьи брови жили отдельной жизнью и напоминали двух белых, испуганных гусениц. — Дикий пёс, которого не смогли приручить Зенин. Сатору слушал, лениво покачиваясь на стуле, и разглядывал трещину на потолке. Трещина была намного интереснее. Чем больше старейшины раздражались, тем шире становилась улыбка самого Сатору. Интересно, что нужно было сделать, чтобы эти мумии так завелись? Это же талант! — Я присмотрю за ним, — пропел Сатору, вставая. — Лично. Обещаю исправить его…

хх июня, 2018 год

Район Эдогава, Ниси-Касаи, Токио

И вот теперь, спустя три часа, он стоял в самом сердце Эдогавы, в районе Ниси-Касаи, где воздух густел от запаха жгучих специй и звуков болливудских саундтреков. На вид обычные японские улицы, под железнодорожными путями, но таблички на стенах пестрели вязью деванагари, из угловых магазинчиков тянуло кардамоном, а на перекрёстке старуха в ярчайшем сари торговала свежими фруктами, перекрикиваясь с продавцом-пакистанцем на смеси урду и хинди. Уличный гул здесь звучал иначе, чем в центре Токио — громче и живее. Индийская речь, перемешанная с лаем бродячих собак, создавала особый колорит. «Маленькая Индия» в сердце Токио жила по своим законам — законам шумного базара, где каждый норовит тебя надуть. Сатору наслаждался моментом, попивал холодный ласси, когда на горизонте появилось «оно». Длинная, тощая фигура приближалась постепенно, шатаясь от прилавка к прилавку. Сначала показались штаны — широченные, рваные, с заплатками таких кислотных цветов, что Шесть Глаз Сатору поморщились от перегрузки визуального шума. Сверху была надета футболка с тигром, который, кажется, сам был в ужасе от того, куда его напечатали. И, словно вишенка на торте, — длинная черная шуба с искусственным розовым мехом на оторочке, который на солнце выглядел так, будто его содрали со стаи фламинго. Сатору не зря выбрал для встречи Ниси-Касаи! Этот парень вписывался сюда идеально — такой же пёстрый, громкий и нелепый, как уличная вывеска с рукописной рекламой «Самые честные скидки! Только сегодня! И завтра тоже!». Черные короткие волосы торчали в беспорядке, прямо как у крошки-Мегуми. Лицо было острым, глаза хитрыми, по-странному серыми. Держался Зенин уверенно, как и подобает отпрыску Великого клана. Жаль, что его оттуда выгнали — парень был занятным. — Йоу, Белобрысый! Ты та самая нянька, что мне навязали старикашки? — голос у Зенин оказался громким и нахальным, с хрипотцой, словно он только что спорил с вороной и выиграл. Сатору улыбнулся своей самой ослепительной улыбкой: — Йоу, Ямаину-кун! Мне целый час насиловали мозг рассказами о тебе. Я требую подробностей! Как ты этого добился? Ямаину оглядел себя с ног до головы и выдал: — Может им шуба не понравилась? Сатору хохотнул. А Ямаину уже уставился на повязку Годжо. Во взгляде читалось явное любопытство — Сатору к этому привык. Тонкий палец ткнул в направлении лица: — Слышь, ты че, типа пират? Или у тебя там прыщ эпических размеров? Покажи! Я лопну, я умею! Старикашки, небось, не в курсе, но я — сертифицированный давитель прыщей. Для первого раза даже скидку забабахаю. Сатору замер на секунду, переваривая информацию, а затем громко заржал. Он понял почему старикашки были так недовольны! Ямаину Зенин в глазах Сатору Годжо теперь представлял особую ценность. Парень мгновенно прочуял чужое восхищение и гордо выпятил грудь. Покрасовался собой со всех сторон, под аплодисменты Годжо — сразу видно, свой человек! Ямаину Зенин был магом второго уровня. Его имя стало нарицательным и звучало как оскорбление для любого уважающего себя члена клана Зенин. А у него и магия была на месте, и техника с потенциалом! Обиженные говнюки, а не Великий клан. Годжо кратко поведал о миссии, и они направились через проулки к обветшалому зданию, где жили местные нищие. Территорию заранее эвакуировали, Годжо поставил завесу. Внутри здания творился сущий бедлам. Проклятие второго уровня — огромная обезьяна с горящими алыми глазами и клыками, как у саблезубого тигра — скакало по комнатам, снося ветхие перегородки и жутко воняла страхом и обидой. — Эй, Белобрысый, глянь че могу! — заорал Ямаину, размахивая нелепо руками, провоцируя проклятье. Всплеск энергии был резким и каким-то… грязным. Сатору уловил структуру и задумчиво заулыбался. Потенциал был невероятным! Он читал только в отчётах, но видеть вживую технику «горного отродья» — совершенно другой опыт. «Плохие манеры» были чистейшей воды пакостью. Изменяли реальность, игнорировали законы физики и все ради малой, детской подлости. Вот только цена этой техники — то самое развязное поведение, нарушающее этические и моральные нормы. Техника, что одним своим существованием била по старческому самолюбию. Обезьяна, занесшая лапу для сокрушительного удара по голове Ямаину, вдруг поскользнулась на идеально ровном месте из-за банановой кожурки. Проклятье рухнуло, взвизгнув так, будто ему на хвост наступил слон. — Во тупая! — заржал Ямаину, тыча в нее пальцем. — Ну че ты разлеглась, мартышка? Коврик для йоги из тебя так себе! Обезьяна поднялась, шерсть на загривке встала дыбом. Из пасти пахнуло тухлятиной. — Ой-ой, боюсь-боюсь! — Ямаину театрально прикрыл рот ладошкой. — Слыш, мартыха, ты бы поаккуратнее! Видишь этого дылду в черном? Это сильнейший маг современности! Он сейчас как сделает «Бздыщь», от тебя даже банановой кожуры не останется! Усекла? Сатору от такой наглости поперхнулся воздухом и закашлял. — Слыхала? — не унимался парень, проводя большим пальцем вдоль кадыка. — Он уже готовит супер-убойную атаку. Тебе хана, мартышка. Прощайся с белым светом! Проклятье, будучи не знакомым с тонкостями японского юмора и социальной иерархии, разумно решило, что самый шумный и противный — самый опасный. Оно прыгнуло, сверкая клыками и когтями. Ямаину завизжал так, что у Сатору заложило уши. — Спасите! Помогите! Пожар! Началась драка. Вернее, позорная возня. Ямаину катался по грязному полу, орал благим матом, лягался ногами в шубе, пока обезьяна пыталась сожрать его лицо. Сатору присел рядом на корточки. Ему было интересно. Он видел, как техника работала, но сейчас парень был в панике и техника «отключилась». Пальцем Сатору потыкал Ямаину в щеку, которая смешно надувалась от крика. — Эй, эй, Ямаину-кун. Ты чего разлегся? — Тут такой грязный пол, а я человек простой: вижу грязь — дерусь с мартышкой! — Зенин выпалил глупость на автомате и еле увернулся от клацанья клыков у самого носа. — Отстань, чучело! Ты не в моем вкусе, у меня на шерсть аллергия, придурошная! Видимо, Сатору помог сконцентрироваться, поэтому случился «всплеск». Проклятая энергия стала неприятностью для проклятья. Обезьяна перестала кусаться и начала бешено чесаться. Она чесала спину, живот, голову. Глаза проклятия расширились от ужаса — у него внезапно началась сильнейшая аллергия на собственную шерсть. Проклятие, которое не могло даже представить такой муки, взвыло, заскребло лапами по рассохшимся доскам пола, оставляя глубокие борозды. Ямаину достал проклятый танто и всадил его проклятью в грудь, проворачивая. Обезьяна закатила глаза и рассыпалась пеплом. Ямаину вскочил, как ошпаренный, отряхивая розовую оторочку своей драгоценной шубы с таким видом, будто это был горностаевый мех королевской мантии. — Твою ж дивизию! Чертовы мигранты, — шипел он, отковыривая прилипший к рукаву кусочек чего-то. — Чует моя задница — еще пять минут здесь, и я подхвачу неизвестную херь! Сатору медленно поднялся, поправил повязку и засунул руки в карманы. Он смотрел на тощего мага заинтересованно и мечтательно улыбался.

***

хх июля, 20хх год Главный двор особняка клана Зенин

Летняя жара плавила черепицу крыш. Цикады орали так, будто их режут — что, впрочем, было для клана Зенин привычным звуковым сопровождением. Сегодня старейшины уехали на переговоры с Камо, и поместье, оставшееся без надзора взрослых, превратилось в территорию выживания для младшего поколения. Ямаину сидел на корточках в тени старой сосны и с наслаждением ковырял палкой муравейник. Рядом валялся помятый журнал с комиксами, который он стащил у какого-то лоха — за чтение такого позора могли выпороть, но Ямаину было плевать. Собственно, как и всегда. — Ты сдохнешь от солнечного удара, — раздался голос за спиной. Наоя стоял, прислонившись к стволу. В руках — две бутылки с любимой газировкой младшего мага. Уже слетели стеклянные шарики. Светлое летнее кимоно, небрежно запахнутое, открывало шею. Он пнул Ямаину в спину по-дружески, не сильно, как пинают заснувшую собаку. — Вставай, Ямаину. Я знаю, где Маки тренируется. Ямаину мгновенно ожил. Глаза загорелись опасным блеском, который заставлял слуг креститься и прятать ценные вазы. — И? Что ты придумал? Наоя ухмыльнулся. Протянул ему бутылку. Сел рядом, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя их всё равно никто не мог услышать: — Она каждый день в три часа уходит к дальнему додзё. Считает, что если будет тренироваться больше всех, её признают. — Дура, — хмыкнул Ямаину, делая глоток. — Её не признают, даже если она научится летать и плеваться огнём. — Вот именно. Но мы можем ей помочь. — В смысле? Наоя достал из-за пазухи небольшой свёрток. Внутри оказались четыре маленьких, тускло светящийся, талисмана — самые простые печати, которые выдавали ученикам для тренировок. Наоя был наследником, и доступ к такой ерунде у него имелся. — Это что? — Печати дезориентации, — Наоя покрутил одну в пальцах. — Слабые. Всего на пару минут. Человек теряет чувство направления. Путает лево и право, верх и низ. Никакого вреда. Ямаину прищурился, а лицо исказила подлая улыбка. У Наои появилась такая же и они захихикали. Янтарные лучистые глаза щурились в удовольствии, видя в таких же лучистых, но серых — поддержку. — Сейчас, — Ямаину глянул в небо, на солнце, определяя его местоположение, — почти два. У нас есть час, Наоя. — Именно. Они продолжали улыбаться друг другу. Как сообщники в ограблении века — два малолетних идиота, которые решили, что мир можно сделать чуточку веселее за счёт чужих страданий. — А Май? — А что Май? — Наоя пожал плечами. — Она вечно таскается за сестрой. Будет стоять рядом и орать, когда Маки грохнется. Двойное удовольствие. Ямаину согласно фыркнул. Дальнее додзё — старое, полузаброшенное строение на краю территории, куда взрослые почти не заглядывали. По пути Ямаину пинал мелкие камушки, целясь в горшки с растениями, а Наоя делал вид, что не замечает, но у самого подрагивали губы в улыбке. У додзё было тихо. Тренировка Маки начиналась через двадцать минут. Они прокрались внутрь, стараясь не скрипеть рассохшимися досками. — Клади вон там, — Ямаину указал на углы. — По периметру. Чтобы накрыло, куда бы она ни шагнула. Наоя кивнул, отдавая половину печатей Ямаину. Принялись за работу с энтузиазмом сапёров, закладывающих взрывчатку под мост. Руки двигались быстро, ловко — сказывались годы мелких пакостей. Наоя закончил первым и следил за дверью. — А что, если старики узнают? — спросил вдруг Ямаину, не оборачиваясь. — Не узнают. Я всё устроил. — Ты или твое положение? Наоя закатил глаза, фыркнув. Правда, с которой они оба жили с рождения. Ямаину был никем с полезной техникой, Наоя был наследником. Но это никогда не имело значения — они были просто двумя пацанами, которые собирались жестоко подшутить над девчонкой, посмевшей мечтать. — Всё, — Ямаину отряхнул руки. — Готово. Они спрятались за кустами гортензий метрах в пятнадцати от додзё. Ветки царапали лицо, пахло сырой землёй и сладким цветочным ароматом. Ямаину прижался к Наое и замер, стараясь не дышать громко. Ждать пришлось недолго. Маки появилась ровно в три — целеустремлённая, с деревянным мечом в руке. Волосы собраны в небрежный хвост, лицо сосредоточенное. Май плелась сзади с кислой миной — ее заставили идти. — Зачем я вообще с тобой попёрлась, — бубнила она. — Жарко. Я хочу мороженого. — Сиди и смотри, — бросила Маки, не оборачиваясь. — Если не можешь тренироваться — учись хотя бы наблюдать. — Да пошла ты. Маки зашла в додзё. Май осталась у входа, обмахиваясь веером. Секунда. Две. Три. Изнутри раздался грохот. — А-А-А! Что за?! Грохот повторился. Что-то упало — кажется, стойка с оружием. Май подскочила, уронив веер. — Маки?! — Я не понимаю где пол! — голос Маки звучал так, будто она висела вниз головой. — Он что, сдвинулся?! Ямаину зажал рот обеими руками. Плечи тряслись от беззвучного хохота. Из глаз потекли слёзы. Наоя сидел рядом, также зажимал рот руками и трясся. Серые глаза встретились с янтарными и оба чуть не выдали себя! Маки снова грохнулась. Судя по звуку — лицом в стену. Май забежала внутрь, попыталась её поймать, но печати накрыли обеих, и через секунду они уже орали дуэтом, путаясь друг в друге и в собственном восприятии пространства. — Почему потолок снизу?! Ямаину больше не мог сдерживаться и захохотал, сваливаясь на Наою всем весом. Тот тоже в итоге не выдержал — хохотали уже оба. Маки замерла. Даже сквозь дезориентацию она почуяла в какой они стороне. Девушки сжались от страха — неизвестно, что можно было ожидать от двух гиен. Парни были намного старше, сильнее, авторитетнее. Двум мелким девчонкам с ними не справиться. Наоя вышел из кустов, отряхивая кимоно, а Ямаину вслед за ним, хитро поглядывая. — Чудесные крики, Маки, Май, — Наоя подошел ближе, заглядывая в додзе — действие печатей кончилось. — На сегодня с вами все, не ссыкуйте! — Разве, Наоя? — Ямаину показался из-за спины, поглядывая коварно на девчонок. — Я бы хотел еще позабавиться… Но Наоя толкнул его в плечо и Ямаину разочарованно вздохнул — значит, была какая-то причина не причинять вред девчонкам. Возможно, старик Наобито позовет Маки к себе на тренировки, чтобы стала посмешищем для других Зенин… Вечером они сидели на крыше кладовой — единственном место, куда не добирался гнев взрослых. Небо окрасилось в оранжевый и розовый. Цикады сменили тональность — теперь они пели вечернюю песню. — Знаешь, — вдруг сказал Ямаину, глядя в небо, — когда я стану сильным магом и прославлюсь, я куплю себе замок. Или остров. И буду жить там один. Или не один. Если найдётся кто-то, кто выдержит меня больше пяти минут. — Таких не существует. — Ну, один, может, и найдётся, — Ямаину покосился на Наою. — Если перестанет быть таким занудой. На губах наследника клана Зенин мелькнула едва заметная, нежная улыбка. — Завтра старейшины возвращаются, — сказал он тихо. — Будь осторожнее. — Я всегда осторожен.

***

хх июня, 2018 год

Префектура Нара, храм Тодай-дзи

Внутри Тодай-дзи пахло так, как и положено пахнуть в главном храме древней столицы: старым деревом, ладаном и вековой благодатью. Гигантские деревянные колонны уходили в полумрак под крышу, и даже при свете дня там, наверху, царила вечная ночь. Тишину нарушало лишь пение цикад снаружи, да мерное шуршание гравия под ногами редких паломников. Где-то вдалеке звякнул храмовый колокол. И тут появился Ямаину Зенин. Первым делом он громко харкнул прямо на идеально выметенную дорожку. Потому что «во рту пересохло от всей этой святости, Белобрысый». Затем он заметил пару каменных статуй у входа — но это были не привычные лисицы, а Сюконгосин — свирепые восьмиметровые стражи с обнажёнными торсами и оружием в руках. Ямаину задрал голову, посмотрел на них, скорчил такую рожу, будто ему в штаны залили кипяток, и заорал: — У-у-у, смотрите на меня, я дух-хранитель, у меня каменная задница и полное отсутствие чувства стиля! Сейчас как шандарахну катаной! Редкая пожилая пара, пришедшая помолиться, перекрестилась и ускорила шаг. Буквально испарилась в воздухе от такого проявления божественного неуважения. Священные олени, что дремали у ворот, подняли головы и уставились на Ямаину, отчего тот встал в боевую стойку, испугавшись мести. Сатору Годжо стоял в двух шагах позади, и впервые за долгое время он чувствовал, как его уши краснеют от стыда. Так вот что чувствовал Яга-сенсей. Каждый. Божий. День. Сатору мысленно попросил прощения за все свои пакости. Сатору и Ямаину знакомы уже целую неделю. Яркую, насыщенную неделю. Чем хуже вел себя Ямаину, тем сильнее была его техника. Но совсем становиться моральным ублюдком Ямаину не желал, ходил по грани, не преступая черту. Поэтому и техника работала мелкими подлостями. Сатору понимал принцип действия техники, но… Это из-за техники Зенин вёл себя подобным образом, или из-за поведения Зенин техника работала так? Сатору сам себе усмехнулся. «Ты сильнейший, потому что ты Сатору Годжо, или ты Сатору Годжо, потому что ты сильнейший?» Не в его стиле задавать столь философские вопросы. Главный священник — иссохший старичок, похожий на сушеную хурму в черных одеждах, смиренно рассказывал о проклятии, что поселилось в одном из дальних павильонов комплекса. Он говорил о скверне, о неупокоенных духах, о том, как по ночам слышен детский плач и скрежет когтей. Беспокойный голос эхом гулял под деревянными сводами. А Ямаину в это время стоял за спиной священника и изображал, как тот молится. Он закатывал глаза так сильно, что видны были только белки, тряс головой, словно в припадке. Сатору смотрел на это и думал, что, возможно, этот храм, переживший пожары и войны, встретил угрозу хуже любого проклятия. — Прошу вас, изгоните зло, — поклонился священник. — Сделаем, папаша! — хлопнул его по плечу Ямаину с такой силой, что старичок клюнул носом. — Если не изгоним, так хоть развлечем! Они вышли во внутренний двор. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая гигантскую деревянную крышу в рыжий цвет. Издалека донёсся звон — кто-то бросил монетку в ящик для подношений. Шли молча до проблемного павильона. Завесу ставить смысла не было — монахи были в курсе существования «зла», а для простого люда посещения уже закончились. Проклятие было не одно. Его притащил сюда человек. Мужчина в темном плаще, со злобным лицом: «Я смотрю аниме про злодеев и считаю их правыми». Проклинатель. Какая-то мелкая сошка, но с очень противной техникой. Сатору нахмурился под повязкой. Шесть Глаз видели мир иначе. Поток энергии вплоть до атомного уровня. Но сейчас перед ним все мельтешило и шло рябью. Техника проклинателя работала как генератор «белого шума» для магического восприятия. Она не атаковала, но дико раздражала, не давая сфокусироваться. Работала на определенный радиус. — Ямаину, отвлеки его на секунду, — бросил Сатору и исчез в мгновенной вспышке, оставив после себя лишь легкое завихрение пыли и запах одеколона за триста тысяч йен. — А нахуя?! — возмущенно заорал Ямаину в пустоту, размахивая руками так, что розовая оторочка шубы взметнулась, словно крылья фламинго. Крик разнёсся по тихому храмовому двору, распугав оленей. — Ты же сильный! Говноджо! Трус собачий! И как я должен его отвлечь?! Рассказать анекдот про бипки?! Проклинатель нахмурился, не поняв, зачем Сатору Годжо сбежал. Но, пока его нет, нужно было убрать Зенин — тот расправился с проклятием какой-то странной техникой и представлял угрозу не меньше Годжо. Он сложил печати — движения резкие, но в глазах читалось легкое замешательство от воплей Ямаину, и швырнул десятки сюрикенов, напитанных проклятой энергией. Ямаину, сматерившись, еле увернулся от всех сюрикенов, но не смог уберечь свою шубу. На земле остались розовые клочки. Ямаину тщательно оценил обстановку, как дворовый кот оценивает, стоит ли связываться с ротвейлером. Сюрикены — острые. Враг — злой. Годжо — свалил. Мозг Ямаину, никогда не отличавшийся тягой к героическим стратегиям, выдал единственно возможный для него план. Он рухнул на колени, подняв пыль. Руки взметнулись вверх. — Стой! Не надо! — завопил он. — Не бей меня! Проклинатель на секунду замешкался. Руки сжали сюрикены, так и не отправив их в полет. Он ожидал атаки, безумные действия техники, может, но никак не мольбы о пощаде. — И вообще, у тебя печать «Крысы» сложена с ошибкой. Большой палец должен быть внутри, а он у тебя снаружи. Ты вообще учебник читал? «Проклятые печати для юных магов», том первый, страница триста сорок вторая, примечание автора! Там прямым текстом написано! Проклинатель невольно опустил взгляд на свои руки. А вдруг? Он же никогда не проверял. Всегда делал так, как учили. Вдруг этот безумец прав? Он же из клана Зенин, как никак. Этой заминки хватило. Сатору Годжо, который прятался на коньке крыши соседней молельни — оттуда открывался вид на весь храмовый комплекс, и тоже завис от услышанного, моргнул, стряхнул с себя культурный шок и вскинул руку. — «Синий». Сфера притяжения схлопнулась с такой силой, что от проклинателя не осталось и следа. Только вмятина в полу. Сатору приземлился рядом с коленопреклоненным «коллегой». Постоял молча секунд десять. Почесал затылок с таким видом, будто пытался физически выскрести из памяти последние две минуты. — Я… — начал он и запнулся. Сатору Годжо не запинался никогда. — Я теперь это не отмою из головы. Придется, наверное, часть мозга ампутировать. Ямаину, ни капли не смущаясь, вскочил с колен, отряхнул их и гордо выпятил тощую грудь, на которой тигр теперь смотрел с выражением «я видел всё, и я в ужасе». — Знаю! — заявил он, тыкая в себя большим пальцем. — Я невероятно крутой! И находчивый! Автограф не дам, даже не проси, Белобрысый. Может, через месяц, если будешь хорошо себя вести и перестанешь бросать меня в бою. Он развернулся и направился к выходу, насвистывая какую-то раздражающе веселую мелодию. У выхода он остановился и обернулся: — И это… Говноджо. Если проболтаешься кому-то про… Ну, ты понял… Я скажу старейшинам, как уговаривал тебя не идти в гей-клуб, но не смог удержать сильнейшего мага современности, я же всего-то второй ранг… А потом, как я плакал и просил тебя не обслуживать здоровенного качка-бармена, но ты все еще меня не слушал и продолжал. И они поверят. Потому что я очень убедительный. Где-то в глубине храма снова ударили в колокол. Годжо насмешливо фыркнул, и пошел следом за Ямаину, пустившись в болтовню о новом десерте, что завезли в его любимой кондитерской. Темы скакали — то про сладости, то про нового шикигами Мегуми, то про огромного жука, которого видел Сатору, когда сбежал на крышу павильона. Сатору даже сделал фотки! Ямаину молчал, но вскоре не выдержал и взвыл, сожалея, что попытался угрожать сильнейшему гей-клубом.

***

хх октября, 20хх год

Особняк клана Зенин, личные покои Наои Зенин

Татами были идеальными — ни одной торчащей соломинки, ни единого пятнышка. Сёдзи аккуратно задвинуты, но через тонкую бумагу пробивался холодный серый свет октябрьского дня, разливаясь по полу бледными прямоугольниками. На стене висел фамильный свиток с каллиграфией — иероглиф «Долг». — …ты вообще слушаешь? Ямаину стоял посреди комнаты, сжимая в руке пустую банку из-под газировки. Пальцы дрожали от злости, которая заставляла «Плохие манеры» работать на грани. Проклятая энергия пульсировала под кожей, норовя вырваться, но он держал её под контролем. Наоя сидел на пороге, поджав ногу. Даже в собственной, мать его, комнате он выглядел так, будто позировал для фамильного портрета. Воротник дорогого кимоно идеально ровный, пояс затянут строго по правилам, волосы уложены с особой небрежностью. На бледном лице — извечная улыбка, из-за которой сейчас росло желание прибить его. — Я тебя слышу, — Наоя лениво потянулся. Кости размеренно хрустнули. — Ты говоришь громко. Это трудно не слышать. — Тогда ответь! — Ямаину запустил банку в стену. Металл с глухим стуком врезался в деревянную панель, отскочил, покатился по татами, оставляя мокрый след. Пузырьки газировки шипели на циновке, впитываясь в ткань. Наоя проследил взглядом за пятном и поморщился. — Ты специально пачкаешь пол? — спросил он устало. — Да плевать мне на твой пол! — Ямаину подскочил к нему, навис сверху. Тощий, взъерошенный, с горящими глазами. Тень от его тела упала на Наою, перечеркнула идеальный прямоугольник света. — Ты видел, что они сделали с Маки и Май? Наоя не двинулся, даже бровью не повел. — Маки выбрала сама, а Май… немного не повезло. — Она выбрала не быть вещью! — голос Ямаину сорвался на хрип. — Вы все тут — вещи. Ты, твой отец, эти гребаные стариканы! Вы не люди. У вас нет ни капли достоинства. Вы просто… просто… — Просто что? — Наоя поднял голову. Янтарные глаза, холодные, как зимнее небо, смотрели без интереса. — Договаривай. — Мусор, который боится, что кто-то другой займет его место на помойке. Тишина. В комнате стало нечем дышать из-за всплеска проклятой энергии. Наоя медленно поднялся. Двигался плавно, без лишних движений. Он был выше. Шире. Сильнее. И сейчас, глядя на Ямаину сверху вниз, он напомнил, кем являлся. Наследник клана Зенин. Будущий глава. Живой синоним слову «правила». — Ты закончил? — спросил Наоя. — Нет, — Ямаину шагнул вперед, вплотную. Ткнул пальцем в грудь наследнику клана. Палец упирался в дорогую ткань. — Ты думаешь, они позволят тебе что-то менять? Ты для них — удобная марионетка. Сильная наследственная техника, благородная кровь, полный рот амбиций. Идеальная кукла. — Кукла? Наоя перехватил его руку и пальцы сомкнулись на запястье стальной хваткой. Ямаину зашипел, дернулся. Бесполезно. — Ты хоть понимаешь, кого называешь куклой? — Наоя говорил тихо, а в янтарных глазах клокотала настоящая буря. От лицемерного тошнотворного спокойствия у Ямаину по спине побежали мурашки. Его затрясло от злобы. — Я — наследник. Я — будущее клана. А ты — никто. Позор. Грязная дворняга, которую терпят только потому, что твоя техника иногда полезна для мелких поручений. — Отпусти. — А если не отпущу? Наоя сжал сильнее. Ямаину дернулся — запястье хрустнуло. Не перелом, но сустав растянут. Наоя знал, что делает: как сделать больно, не оставляя следов. Ямаину сжал губы до крови, чтобы не вскрикнуть от боли, но не отвел взгляда. Глаза в глаза. Зрачки в зрачки. — Ты считаешь себя лучше меня, — зашипел Ямаину сквозь зубы. — Ты прав. По меркам этого дерьмового клана — ты лучше. Но знаешь, что общего у тебя и у тех стариков, которых ты ненавидишь? — И что же? — Вы — трусы. Они боятся потерять власть, а ты боишься, что без них ты — никто. Наоя замер. Секунду он смотрел на Ямаину так, будто видел его впервые. Потом губы скривились в садисткой улыбке. С такой улыбкой Наоя разрывал проклятья первого ранга голыми руками. Невероятной силы злоба, жужжащая ненависть и еле заметные искры боли. — Ты ничего не знаешь. — А ты ничего не делаешь. — Я делаю! — голос Наои дрогнул. — Я делаю всё, чтобы… — Чтобы что? — перебил Ямаину. — Чтобы стать таким же, как они? Чтобы через двадцать лет сидеть в этом особняке, вместо старых ублюдков? Смотреть на таких же, как мы, и говорить им то же, что они говорят нам? — Чтобы выжить! Наоя толкнул его. Ямаину не удержался — отлетел к стене, ударился спиной, сполз на пол. Закашлялся в попытках вдохнуть — приложился спиной сильно, так еще и не успел защитить тело проклятой энергией. Наоя всегда был быстрым, даже не используя технику. — Ты не понимаешь, — Наоя уже стоял над ним. Тяжело дышал, сжимал кулаки. — Ты вообще никогда ничего не понимал. Ты ноешь о справедливости, о равенстве, о какой-то херне… А я каждый день смотрю в глаза этим старикам. Каждый день доказываю, что я чего-то стою. Каждый день… — Продаешь себя? — Ямаину поднял голову. Из разбитой губы текла кровь. — Молодец. Отличная сделка. — Заткнись. — А что? Обидно? Правда глаза режет? — ЗАТКНИСЬ! Кулак пришелся в челюсть, голова Ямаину дернулась в сторону, изо рта вылетел сгусток крови. Второй удар, третий. Ямаину лыбится, кровь льется из ран, пузырится и пенится. Наоя схватил его за черное хаори и приложил головой об стену. Ямаину захрипел, задергался ужом, пытаясь высвободится. Никто из них не использовал техники.

Потерянные, сломанные, запертые в клетке по имени «Зенин».

Ямаину вырвался, упал на татами. В голове звенело. Перед глазами красное марево. Он попытался встать, но Наоя наступил ногой ему на грудь, придавил к полу. Не больно, а унизительно. Подошва идеально чистого домашнего дзори на грязном хаори. — Ты никто, — повторил Наоя. Злость ушла, сменяясь усталостью. — Ты всегда был никем. Я пытался… я правда пытался тебя вытащить. Дать тебе шанс. Но ты не хочешь быть частью клана. Ты хочешь его уничтожить. — А ты хочешь его возглавить, — прохрипел Ямаину. — Мы оба хотим одного и того же, Наоя. Просто разными способами. — Мы хотим разного. — Мы оба хотим, чтобы этот ад кончился. — Ямаину посмотрел на него снизу вверх. В его глазах не было страха. Свет из окна падал на разбитое лицо, делая синяки чернее, губу более опухшей. — Ты просто думаешь, что сможешь построить новый на обломках. А я хочу, чтобы обломков не осталось вообще. Наоя молчал долго. Очень долго. Убрал ногу, отошел к окну и встал спиной. — Уходи. — Что? — Уходи, пока я не передумал. Ямаину поднялся. Ребра болели, кажется, одно сломано. Губа разбита, нос сломан. Спина Наои идеально прямая, напряженная. Ямаину сглотнул. То, к чему все пришло… Он не ожидал таких последствий. — Ты слабак, Наоя, — сказал Ямаину. — Даже сейчас ты не можешь признать, что я прав. — Я не могу признать, что ты прав, потому что ты не прав, — голос Наои глухой, безжизненный. — Убирайся, Ямай-ину. Ямаину завис на доли секунды. Наоя никогда не позволял себе такого в его сторону. Он хотел ответить чем-то таким же обидным, колким, чтобы задеть. Чтобы Наоя обернулся и добил, но не смог — они оба вымотались. — Понял. Он шел медленно, хромал, как бродячая шавка. Хотя, почему как? Теперь он таковой являлся. Кровь капала на татами — кап, кап, кап — оставляя маленькие красные пятна на идеально чистом полу. У двери остановился. — Наоя. — Что? — Ты был моим другом. Единственным. Наоя ничего не ответил. Ямаину вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Наоя стоял у окна. Смотрел на сад, на деревья, на серое небо. Тело затряслось из-за скопившегося напряжения, Наоя едва устоял на ногах, схватившись за стену. Он не обернулся, не позвал обратно. Не вытер кровь с костяшек — она уже высохла, стянув кожу неприятной коркой. — Был, — повторил тих в пустоту.

Через три дня

Решение Совета было жестоким, показательным. Ямаину Зенин — исключается из клана. Немедленно. Без права восстановления. Без права ношения фамилии. Без имущества. Без вещей. «За систематическое нарушение устоев. За неуважение к главам клана. За опасную нестабильную технику. За неподобающее поведение, позорящее имя Зенин». Наоя не пришел смотреть — он сидел в своей комнате. Смотрел на пятно от газировки на татами, оно так и не отстиралось. Смотрел на засохшие капли крови — они тоже остались. Вошёл слуга и доложил: «Изгнанник покинул территорию клана». Наоя кивнул.