Плохие манеры

хх июня, 2018 год

Территория Токийского Магического Техникума, общежитие для преподавателей

Сатору Годжо, сильнейший маг современности, уникальный пользователь семейных техник, человек, что мог искажать пространство, управлять гравитацией и видеть атомы, оказался бессилен перед одной-единственной вещью. Перед Ямаину Зенин. Прошло три недели. Три долгие, мучительные, абсурдные недели. Ямаину проник в его жизнь, как крыса проникает в вентиляцию ресторана высокой кухни — медленно, незаметно, а потом вдруг оказывается, что она уже спит в твоей тарелке. В случае Сатору — в его кровати. Общежитие Токийского Техникума Магии, некогда оплот относительного спокойствия, превратилось в филиал цирка. Ямаину шлялся по коридорам в своей черной шубе, и везде, где он появлялся, моральный облик учеников давал трещину. — Вот смотри, мелкий, — учил он Юджи Итадори во дворе, держа в одной руке банку пива, а в другой незажженную сигарету. Сам Ямаину не курил и не пил принципиально, но раздавал советы так, будто имел тридцатилетний опыт в пагубных привычках. — Когда бьешь врага в пах, ты должен сопроводить это крутой фразой. Не просто «Кия!», а что-то запоминающееся. Например: «Ваш род прервется здесь и сейчас»! Юджи, с присущей ему доверчивостью, записывал в блокнот. Нобара Кугисаки, заставшая эту сцену, сначала хотела возмутиться, но Ямаину выдал ей комплимент про «молоток как у Тора, только круче», и она решила, что парень, в целом, ничего. И только Мегуми Фушигуро смотрел на всё это с выражением лица человека, который жует лимон, запивая уксусом. Однажды вечером, столкнувшись с Сатору в коридоре, он не выдержал: — Годжо-сенсей. Я всегда думал, что вы — отброс общества, позорящий звание мага. — Ой, Мегуми, ты мне льстишь, — расцвел Сатору. — Но по сравнению с этим типом, — Мегуми ткнул пальцем в сторону комнаты, откуда доносился хохот Ямаину и звон чего-то бьющегося, — вы тот еще ангел. С одной стороны — это ужасно. С другой — Мегуми впервые за много лет сказал Сатору что-то хорошее. Старейшины при виде Зенин трясутся от гнева, ученики готовы возглавить добродетель, так еще при этом он, Сатору Годжо — ангел. Лучший пиар-менеджер, которого можно купить за бесплатно. Но даже у терпения сильнейшего был предел. И предел этот был обтянут черным шелковым постельным бельем. Кровать Сатору Годжо. И вот, вернувшись после изнурительной миссии, он застал привычную картину: Ямаину лежал поперек его кровати, раскинув ноги в рваных разноцветных носках, и листал какой-то журнал с комиксами для взрослых, который, судя по обложке, украл у Панды. — Ямаину-кун, — голос Сатору был сладким, но с привкусом цианида. — Давай, брысь с кровати. Я сам хочу поваляться. Ямаину медленно повернул голову и посмотрел на Сатору так, будто тот предложил поцеловать жабу. — Так ложись, — сказал он абсолютно искренне и хлопнул ладонью по свободной половине кровати. — Места тут дофига. Твоя кровать — это что-то божественное. Самая мягкая вещь во Вселенной. Я каждый раз ложусь и чувствую, будто ангелы поют мне в уши, а херувимы чешут пятки. Это Рай, Сатору, Рай! Сатору моргнул. Он знал, что спорить о границах личного пространства с Ямаину — это как объяснять физику элементарных частиц таракану. Бесполезно и унизительно. — У тебя что, своего дома нет? — спросил он устало. — Не-а, — Ямаину даже не оторвал взгляд от журнала. — Меня же из клана выгнали, забыл? Даже вещи запретили забрать. Ну, шубу дали надеть, и на том спасибо, ублюдки. А снимать хату, когда у тебя есть это, — он погладил шелковую простыню с нежностью, — бред собачий. Я лучше накоплю деньжат и куплю себе… Тут Ямаину резко сел, журнал упал на пол, открывшись на самой неприличной странице. Серые глаза загорелись энтузиазмом. — Кхм! НАМ! Нам с тобой куплю отпуск! На Мальдивы! Сатору недоуменно склонил голову. — Тебе же хотелось бы на Мальдивы? — Ямаину спрыгнул с кровати, подошел вплотную и заглянул в лицо Сатору с таким беспокойством, с каким сын смотрит на отца, забывшего про день рождения. — Я что-то совсем не продумал этот момент! Блин, я дурак! Может, ты хочешь на Гавайи? Или в Европу? Кругосветное плавание? Ямаину — единственный человек, который вел себя с ним как равный. Не потому, что он был также силён, как Сатору, а потому, что ему было плевать на статус. У Ямаину нет ничего, что можно отнять, и нет амбиций, которые можно разбить. Он свободен от иерархии и эта свобода заражала Сатору. Но… Сатору вздохнул. В голове замелькали мысли, напоминающие слова старой плесени на собрании, и от этого появилось желание застрелиться. — Я хочу одиночества, — сказал он тихо и обреченно. — Я хочу просто полежать в СВОЕЙ кровати в СВОЕЙ комнате. И съесть все моти, ни с кем не делясь. Повисла пауза. Ямаину посмотрел в сторону. Серые глаза вдруг утратили обычный безумный блеск. Он неловко почесал затылок. — Оу… — протянул он. — Я… э-э-э… Ну, это… Я пойду тогда. Ты это. Отдохни давай. Моти полезны для глаз. Наверное. Я не знаю, я не врач. Он обошел Сатору по широкой дуге, словно боялся задеть даже краем своей ауры. Надел шубу, висевшую на спинке стула. Вешал ее туда, потому что считал, что в шкафу Годжо «душно и темно, она там задохнется». Уже взявшись за ручку двери, обернулся. И во взгляде сверкнула та самая, родная, пакостная хитринка. — Ладошки не сотри, сильнейший! — выкрикнул он и пулей вылетел в коридор, заливаясь истерическим хохотом. Сатору постоял секунду, глядя на закрытую дверь и сам рассмеялся. Плюхнулся на кровать, потянувшись и развалившись. Пахло дешевым порошком от Ямаину, чипсами с луком и чем-то неуловимо нахальным. — Ладно, — сказал он в потолок. — Парень не так уж и плох. В этот момент он заметил на тумбочке блюдце с моти. Технику использовал? Рядом лежала криво нацарапанная записка: «Не отравлены, с клубникой». Зенин не обиделся, не спорил — услышал просьбу и выполнил её. Позаботился, оставив клубничные моти — его любимый вкус. Сатору улыбнулся, закинул моти в рот и подумал, что, возможно, Мальдивы — не такая уж и плохая идея.

***

хх января, 2018 года

Территория Токийского Магического Техникума, штаб-квартира

В зале совета было холодно. Высокие потолки, голые бетонные стены морально душили. Длинный стол из тёмного дерева, за которым сидят люди в традиционных официальных одеяниях. Над ними люминесцентные лампы, никаких окон и никакого намёка на то, что снаружи существует мир. Время словно застыло, превратилось в тягучую, липкую субстанцию. Ямаину сидел в самом конце, почти у двери, и всем своим видом демонстрировал, что его здесь быть не должно. Он вжался в стул, закинул ногу на ногу, накинул шубу — розовый мех казался чужеродным. Под глазом красовался свежий синяк — результат вчерашней стычки с проклятием, которое оказалось быстрее, чем он думал. Он то качался на стуле, то щелкал ручкой, то тарабанил пальцами, но никто не обращал на него внимания. На столе перед ним лежал лист бумаги. Чистый. Ямаину за полтора часа не написал ни слова — только рисовал на полях маленьких человечков, которые били друг друга палками по головам. Один человечек был в шубе. Кусакабэ, сидевший справа, толкнул его локтем: — Слушай. — Слушаю, — Ямаину даже голову не повернул. — Ты глазами хлопаешь, а не слушаешь. — Это мое лицо, я им что хочу, то и делаю. Голоса в зале гудели, как рой пчёл. Кто-то говорил о последствиях магического теракта, устроенного Гето Сугуру, кто-то о жертвах, кто-то о том, как не допустить повторения. Цифры, фамилии, даты, названия ритуалов. Сухой, безжизненный язык отчётов. Ямаину не слушал. Он вообще оказался здесь случайно — забежал в штаб-квартиру забрать новое удостоверение, старое он утопил в луже во время миссии, потому что оно выпало из кармана, а нагибаться было лень. А Кусакабэ схватил его за шкирку и затащил в зал: «Хотя бы просто посиди, сделай вид, что тебе не всё равно. Будешь представителем независимых магов». Ямаину стал лицом. Лицом, которое мечтало оказаться где угодно, только не здесь. Он скользнул взглядом по столу. Лица старейшин — старые, сухие, как прошлогодние листья. Представители кланов — одеты с иголочки, спины ровные, лица серьезные. Взгляд зацепился за знакомый силуэт. Наоя. Он сидел ближе к центру, слева от отца. Темно-бирюзовое кимоно подчеркивало янтарные холодные глаза, волосы привычно перекрашены в блонд. Вежливо улыбался старикам, фыркал с презрением на предложения людей, что были ниже по статусу. Держался с благородством. Идеальный, безупречный. Наобито — рядом. Тяжёлый подбородок, тяжёлый взгляд. Он что-то говорил, медленно, размеренно, и старейшины кивали, потому что Наобито Зенин — голос, который нельзя игнорировать. Ямаину смотрел на Наою, и в груди разрасталась странная, липкая пустота. Наоя не смотрел в его сторону. Ни разу. — …и поэтому мы должны усилить патрулирование на границах Токио, — голос старейшины скрипел. — Проклятий стало больше. Нам нужны ресурсы. Нам нужны люди. — Людей нет, — ответил кто-то с другой стороны стола. — После Парада духов мы потеряли семнадцать магов второго ранга и выше. — Семнадцать? — переспросил другой голос. — А раненые? — Тридцать два. Шестеро — без шанса на восстановление. Зал затих. Загудела лампа над головами. Ямаину моргнул. Семнадцать. Тридцать два. Шестеро без шанса. Как хорошо, что он уехал на Хоккайдо выслеживать стаю тварей, поселившихся на самой границе. Лучше перетерпеть снежные бури и жуткий холод, чем сражаться с террористами и духами особого уровня. — Ямаину-сан, — Голос старейшины выдернул его из мыслей. — У вас есть что добавить? Вы представляете независимых магов. Ямаину поднял голову. Полтора часа тишины с его места, а теперь — внимание всего зала. Десятки глаз. Оценивающих, осуждающих, безразличных. Он медленно поднялся. Стул скрипнул по полу — резко, противно. — Да, — сказал он громко, на весь зал. — Я тут как раз подумал. Взгляды обострились, его как будто сейчас сожрут с потрохами. — Мы все умрём! — Ямаину подвел вердикт чересчур радостно, сверкнув безумием в серых глазах. — Это всё. Спасибо за внимание. Кусакабэ закрыл лицо рукой. Кто-то из старейшин поперхнулся воздухом. Кто-то возмущённо зашептал. Наобито даже не повернул головы, но расхохотался, ударив по столу — ему всегда было занятно наблюдать за выходками Ямаину. Наоя откинулся на спинку стула, тяжело вздохнув. Что вообще ожидали старые обмудки от бешеной псины Зенин? Собрание тянулось ещё час. Говорили о бюджете. О распределении ресурсов. О том, кто кого должен прикрывать, а кто — нет. О политике. О власти. Ямаину перестал слушать окончательно. Он смотрел на свои рисунки на полях — один из человечков, тот, что в шубе, теперь стоял на горе из поверженных врагов. Маленький король на маленькой помойке. — На этом всё, — объявил старейшина. — Собрание окончено. Зал ожил. Заскрипели стулья, зашуршали бумаги, зазвучали голоса. Люди поднимались, поправляли кимоно, обменивались ничего не значащими фразами. Ямаину остался сидеть, пока зал не опустел наполовину. Кусакабэ уже ушёл — шепнул на ухо: «Ты идиот», — и исчез в коридоре. Ямаину лишь закатил на это глаза. Он вообще не планировал быть здесь — хотел только забрать ненужную карточку, которую скоро снова потеряет. Ямаину поднял голову и увидел, как Наобито остался. Он стоял у стола, о чём-то тихо говорил с двумя старейшинами. Лица у всех троих были напряжённые — явно не про погоду. Наоя… Наои нигде не было. Ямаину почувствовал, как любопытство дёрнулось в груди. Куда он делся? Каким стал? Он отправился на поиски. Среди множества сгустков проклятой энергии, он, как пес, следовал за знакомой остротой. Наоя всегда ощущался, как острые скалы, в которые бьются то волны, то ветер. Редко когда можно было застать ясный погожий день. Коридоры штаб-квартиры были пустыми и безликими. Бетон, белые стены, лампы дневного света. Шаги гулко отдавались эхом. Ямаину шёл медленно, прислушиваясь к себе. Где-то впереди, за поворотом, хлопнула дверь. Он свернул. Длинный коридор заканчивался стеклянной дверью, за которой угадывался традиционный сад. Маленький, ухоженный — камни, мох, пруд с карпами, сосна, привезённая из Киото. Место, где старейшины пили чай и делали вид, что у них есть душа. Наоя стоял у пруда, спиной к входу и наблюдал, как плавают карпы. Пояс кимоно ослаблен, белая рубашка под ним расстегнута на несколько пуговиц, а идеально уложенные волосы теперь были взъерошены. Ямаину хмыкнул и вышел в сад. Гравий хрустел под ногами — он не пытался быть тихим. — Не думал, что ты любишь сады, — сказал он. Наоя не обернулся: — Захотелось подышать свежим воздухом. Тишина. Карпы в пруду лениво шевелили плавниками. Сосна роняла сухие иголки на камни. Ямаину подошёл ближе, остановился в трёх шагах. Достаточно далеко, чтобы не казалось, что он вторгается, и достаточно близко, чтобы услышать шёпот. — Ты не изменился. — Тоже мне новость, — Наоя медленно повернулся. — Ты тоже — все такой же цирк. Холодные янтарные глаза устремились в непонятные серые. Раньше они оба щурились друг другу от радости, в глазах горели огни. Амбиции, будущее, мечты. Оба все это растеряли. Они изменились. Ямаину фыркнул, а Наоя скривил губы в улыбке. Три года прошло. Три года обид, невысказанных слов и тоски. — Зачем ты пришёл? — спросил Наоя. — Увидел, как ты ушёл. Стало интересно. — Интересно? — Ну да. Думал, ты будешь сидеть там до конца. Строить из себя идеального наследника. — Я и есть идеальный наследник, — Наоя усмехнулся. Карп, самый крупный, поднялся к поверхности, раскрыл рот — и снова ушёл в глубину. Ни звука. — Ты выглядишь хреново, — сказал Наоя. — Синяк, шуба вонючая. Ты вообще себя в зеркало видел? Интонации надменные, лицо хмурое. Ямаину и гадать не нужно — Наоя волновался. — Видел. — Ямаину ухмыльнулся. — Мне нравится. А ты выглядишь… как будто спишь по три часа в сутки и ненавидишь каждый момент своей жизни. — Это называется «работа». — Это называется «я заебался и скоро сдохну». Наоя дернулся, злобно сверкнув глазами, подошел ближе, стирая границы. Ямаину прищурился, ожидая, что его ударят. — Ты хоть представляешь, — голос Наои упал до шёпота, — что говорят старейшины, когда слышат все эти истории о тебе? Когда ты так и не сменил фамилию и продолжаешь пачкать клан своими выходками? Ты думаешь, им всё равно? — Мне плевать, что они говорят. — А мне нет, — уже шипел Наоя. Злость, усталость и обвинение. — Потому что каждый раз они смотрят на меня. Наследника. Того, кто должен был решить тогда проблему «Ямаину Зенин». И спрашивают: «Почему он ещё жив»? Ямаину замер. Воздух в саду стал холоднее. — Что ты сказал? — переспросил он. — Ты слышал. Лицо Наои близко, Ямаину ощущал горячее, частое из-за злобы, дыхание. В янтарных глазах — целая вьюга из ярости и беспокойства. Ямаину сделал крохотный шаг назад, но Наоя шагнул следом, нависая. Он устал. Столько лет прикрывал чужую тощую задницу, подставлялся сам. Ему надоело. — Скоро примут решение и отдадут приказ, — продолжил Наоя. — Твоя техника опасна. Твоё поведение непредсказуемо. Ты позоришь клан, даже не принадлежа к нему. Каждый твой выход на публику — плевок в лицо Зенин. — И кто должен… — Ямаину сглотнул. Горло пересохло. — Кто должен это сделать? Наоя не ответил. Только во взгляде что-то поменялось. — Ты, — понял Ямаину. — Они хотят, чтобы это сделал ты. — Я выполняю приказы, — Наоя плавно отошел от Ямаину и отвернулся, потянувшись. — Даже если это приказ убить меня? Наоя чуть дернулся. — Да. Ямаину стоял не двигаясь. Шуба вдруг придавила тяжестью. Розовый мех, дурацкий и вызывающий, теперь казался не щитом, а мишенью. В горле появился болезненный ком — обида дала о себе знать. Он думал, что после изгнания ничего не будет болеть. Ошибался. — Тогда, может, не стоит больше встречаться, — сказал наконец. Голос не дрогнул. Ямаину не позволил себе этого. — Чтобы не усложнять. — А мы и не встречаемся. Ты сам пришёл. — Верно. Моя ошибка. Он развернулся и пошёл к выходу. Гравий хрустел под ногами — раз, два, три. Спина прямая. Плечи расправлены. Шуба нелепо колыхалась на ветру. — Ямаину. Он остановился. Не обернулся. — Что? — Ты… — Наоя помолчал. — Береги себя. Ямаину усмехнулся горько. Нет, никто из них не изменился. Они остались теми же придурками, какими были. Просто… Пошли разными путями. — А ты береги свою идеальную причёску. И без меня кому-то нужно будет на неё смотреть. Он ушёл, не оглядываясь. Хмурый Наоя остался стоять у пруда. В коридоре штаб-квартиры Ямаину прислонился спиной к холодной бетонной стене. Закрыл глаза. Задышал быстро, прерывисто. Тело затрясло, Ямаину кутался в шубу, надеясь согреться, спрятаться, защититься.

«Почему он ещё жив»?

— Не сейчас, — приказал он себе вслух. Голос сел. — Не раскисать. Посмотрел в потолок — на белую лампу, которая слепила, как маленькое солнце. Что делать? Бежать? Спрятаться? Уйти в подполье и стать по-настоящему независимым магом — без документов, без прикрытия? Он представил свою жизнь в бегах. Грязные подворотни, мелкие подработки, может в секту какую вступит. Или создаст свою — станет вторым Гето Сугуру. И умрет также, от рук лучшего друга. Или его прикончит Годжо, что тоже похоже на смерть монаха-террориста. Наоя всегда выполняет приказы безупречно. Ямаину выругался. На трёх языках, включая тот, которому его научил один пьяный австралиец в баре Икебукуро. — Нужен другой вариант… В голове щёлкнуло. Серые глаза засверкали привычным безумием. Куда мог бы поддаться изгнанный Зенин? Токийский техникум. Там свои старикашки. Но не такие, как в кланах. Для них его техника — не позор и не угроза. Лакомый кусочек. Ямаину скривился: он знал, как о нём говорят. Он всегда бесился от таких слов. Сейчас они звучали как спасательный круг. — В техникуме, — начал он рассуждать вслух, — своя территория. Кланы туда не сунутся. Старикашки из управления тоже — у техникума есть Годжо. Сильнейший маг современности аргумент железный, а Гето Сугуру пример показательный. Если я стану их человеком… Наоя не сможет просто так прийти и… Он не был уверен, но выбора не было. Ямаину отлепился от стены. Поправил шубу, отряхнул штаны от пыли. — Значит, так, — сказал он себе. — Идём наниматься к Годжо. Кхм, в Техникум! Он сделал шаг. Потом ещё один. Походка стала увереннее. — У них там, говорят, десерты вкусные.

Час спустя

Кабинет директора Токийского Магического Техникума

Ямаину сидел на стуле, закинув ногу на ногу. Волосы топорщились, на лице — привычная ухмылка, под которой пряталась усталость и липкий страх, который он отказывался признавать. Директор — Яга Масамичи, с которым часто контактировал Ямаину, как стал независимым магом. Именно от Яги он получал задания и деньги. — «Плохие манеры», — повторил Яга, поглаживая плюшевую куклу в руках. — Техника, изменяющая реальность через нарушение этических норм. Чем хуже ты себя ведешь — тем сильнее эффект. — Именно, — Ямаину развёл руками, излучая гордость. — Идеальный баланс между гением и психом. — И ты хочешь работать в Техникуме, — утвердил Яга. Вот только он отлично знал мага перед собой и был полон сомнений, кем его можно взять, даже в теории. Не уборщиком же? — Преподавателем? Яга поморщился вместе с Ямаину — оба даже представить не могли такое развитие событий. — Хочу учиться, — поправил Зенин. — Стать лучше. Сильнее. Приносить пользу обществу. Яга усмехнулся. Плюшевая кукла нахмурилась. — Думаешь, я поверю в это? — Нет, — честно признался Ямаину, откинувшись на спинку стула. Голос беззаботный, как будто он делает одолжение, а не пытается спасти свою шкуру. — Но у вас людей не хватает, а я владею классной техникой. Годжо, конечно, сильнейший, но вот он не бог и далеко на нем не уедете. Я вам нужен. Яга вздохнул тяжело. Ямаину был прав. Но в то же время вся эта ситуация вызывала подозрения — дикий пес, ценящий свою свободу, вдруг приходит добровольно охранять дом. Яга протянул руку. Ямаину пожал её. — Добро пожаловать в Токийский техникум, Ямаину-кун. Ямаину улыбнулся широко — шалость удалась! — Спасибо, Яга. Ты не пожалеешь. — Я уже жалею. Ямаину вышел из кабинета. В коридоре достал телефон и написал краткое сообщение. «Техникум. Я бессмертный. Стариканы — сосать!» Телефон пиликнул у Наои Зенин, когда он шел по клановым землям в свои покои. Он прочитал сообщение и по-идиотски улыбнулся. — Прикажи созвать собрание, — приказал он служанке позади. — Кажется, старейшинам нужно тщательно кое-что обдумать.

***

хх августа, 2018 год

Территория Токийского Магического Техникума, тренировочный полигон

Август — самый жаркий месяц в году, Токио буквально «закипал». Густой, влажный воздух, пропитанный потом и стрекотом цикад. Проклятия в такую погоду забивались в самые тёмные и прохладные углы, подальше от людских глаз, и сидели там тише воды. Работы для магов — кот наплакал. Сезон тайфунов добавлял хаоса: ливни обрушивались внезапно, за час выливая месячную норму осадков, и транспорт в городе вставал намертво. Выбраться куда-то было тем ещё квестом, поэтому большинство магов Техникума просто… отдыхали. Август был их маленьким законным отпуском. Сатору Годжо пользовался этим на полную катушку. Удушливый воздух оседал противной влагой на коже, смешиваясь с потом, а солнце палило так, будто задалось целью превратить техникум в одну большую сауну. Идеально, чтобы провести время с любимыми учениками! Он растянулся на траве под кронами раскидистого дерева на краю полигона, закинув руки за голову. Повязка сползла на шею — в такую жару даже Шесть Глаз предпочитали отдыхать без лишней ткани. Сатору лениво наблюдал за первокурсниками. Юджи отрабатывал удары в паре с Маки и стабильно получал палкой по лбу за каждое лишнее движение. Нобара что-то втолковывала Мегуми, размахивая молотком, а тот внимательно слушал, призвав шикигами. Панда и Инумаки носились по полю, изображая спарринг, но на самом деле просто бесились от жары. Сатору не вмешивался — ему было хорошо. Рядом сидел Ямаину и шелестел чипсами. — Гляди, гляди, Белобрысый! — Ямаину схватил его за плечо и затряс с энтузиазмом, совершенно неуместным при такой влажности. — Сейчас этот лоб попытается сделать подсечку. Спорим на сотку? — Не попытается, — лениво отозвался Сатор. — Спорим! — У него нога не так стоит. Он сейчас в корпус пойдёт. Юджи пошёл в корпус. Маки перехватила его за запястье, рванула на себя и опрокинула на спину. Палка привычно опустилась на лоб. Ямаину разочарованно цыкнул и откинулся спиной на ствол дерева. — Скучно с тобой, Белобрысый. Всё ты видишь, всё знаешь. Сатору скосил глаза, хитро улыбнувшись. Зенин сидел, скрестив ноги, в своей неизменной чёрной шубе с розовой оторочкой — в такую-то духоту, серьёзно? — и методично уничтожал пачку чипсов с луковым вкусом. Крошки летели на шубу, на траву, на Сатору. Он не возражал, лень было. Тишина затянулась. Сатору заметил это не сразу — с Ямаину тишина была аномалией, нарушением законов физики. Тот либо орал, либо жевал, либо делал и то, и другое одновременно. А тут замолк. — Белобрысый, — голос прозвучал иначе, как-то тише. Сатору беспокойно повернул голову. Ямаину не смотрел на него. Он смотрел прямо перед собой — на тренировочную площадку, на мельтешащих учеников, на облако пыли, поднятое ударом Маки. Лицо застывшее, бледное, как у мертвеца. — Почему ты меня терпишь? Сатору сел. Не от неожиданности — от того, как прозвучал вопрос. Ямаину весь сжался, стал меньше. Плечи подались вперёд, пальцы стиснули пачку так, что та захрустела уже не чипсами, а пластиком. Шесть Глаз зафиксировали, как его проклятая энергия зациркулировала быстрее — рваными, нервными толчками. Как у загнанного зверя, который ждёт удара, но не знает, с какой стороны прилетит. Взбалмошный, эпатажный, невероятно гордый и всегда уверенный в себе Ямаину, вдруг напомнил ему маленького тощего котенка с помойки. Сатору отвёл взгляд — дал ему пространства. Уставился в небо. Белое, выцветшее от жары, с редкими полосами облаков. Почему он его терпит? Можно было бы отшутиться. Сказать что-то вроде «потому что ты смешной» или «у тебя классная шуба». Ямаину бы хохотнул, ткнул его локтем, и разговор ушёл бы в песок. Так было бы проще. Но Сатору понял, что не хочет отшучиваться. Он действительно задумался — впервые, пожалуй, с момента их знакомства. Почему позор клана Зенин до сих пор здесь? Ответ был простой и сложный одновременно. Простой — потому что он действительно знал, почему терпит Ямаину. Сложный — потому что никогда не формулировал это для себя словами. Ему нравилась компания этого придурка. Нравились его выходки — даже когда он уставал от них. Нравилось, как Ямаину визжит, убегая от проклятий особого уровня; как торгуется с продавцами, выбивая для Сатору скидки на сладости; как спит в его кровати, раскинув конечности в сторону и как недовольно сопит во сне, когда Сатору его теснит. С Ямаину Зенин, магом, находящимся на самом дне магического сообщества, он, Сатору Годжо — верхушка этого самого сообщества, «сильнейший», «надежда человечества» и прочая пафосная чушь — не чувствовал себя одиноко. Все остальные — ученики, коллеги, старейшины, враги — видели в нём «сильнейшего». Функцию. Инструмент. Божество или дьявола — в зависимости от ситуации. Даже те, кто любил его, всё равно смотрели снизу вверх. Они ждали защиты, руководства, чуда. Они не видели его. А Ямаину — видел. Зенин не был проницательным, просто ему было плевать на статус. Он сам был никем, и поэтому не нуждался в том, чтобы Сатору был «кем-то». Он не ждал от него подвигов и не просил спасать мир. Наоборот, как-то раз влез на собрание старейшин и начал орать, что на «бедные плечи сильнейшего» взвалили слишком много, и что именно из-за них у Сатору до сих пор нет девушки, а ведь они могли бы уже нянчить внуков. Сатору тогда чуть не подавился моти. Странно, но миссий после того случая стало чуть меньше. — Потому что с тобой я не один, — сказал он наконец. Ямаину дёрнулся. Проклятая энергия внутри него на секунду замерла, сбилась с ритма. — И ты не пытаешься притворяться, — Сатору говорил медленно, подбирая слова. Он редко говорил серьёзно, и это требовало усилий. — Не пытаешься мне понравиться или использовать. Не боишься. Повисла тишина. Юджи радостно вопил, что наконец-то уклонился от наказания Маки, Нобара громко аплодировала, Панда и Инумаки уже подхватили Юджи, усадив на плечи, а Мегуми, кажется, вздыхал. Ямаину молчал долго. Сатору нервно облизал губы — искренним быть тяжело, а ждать реакции на искренность ещё тяжелее. Теперь нервничал он, а не Зенин. — Наоя, — прервал тишину Ямаину, говорил очень тихо. Сатору едва расслышал. — Наоя тоже так говорил. Он замолчал, подбирая слова. Сатору не торопил — он знал, кто такой Наоя Зенин. — Он был моим единственным другом. Наследник клана и позор клана, всегда вместе, — горько усмехнулся Ямаину. — Мы вместе… ну, всякое творили. Травили младших, издевались над прислугой, бесили стариков. Он всегда меня прикрывал, даже когда не должен был. Ямаину сглотнул. Пальцы разжались, пачка чипсов с тихим шорохом упала на траву. — Я не заметил, как выросло давление на Наою. Он — наследник. Он должен был стать идеальным Зенин. А я вместо помощи стал его слабостью, «пятном на репутации». Мы крупно поссорились, и меня изгнали из клана. Я злился, думал, что единственный друг меня предал. Сатору пораженно молчал. Они тоже были вместе. Тоже творили всякое. Тоже бесили стариков. Сугуру тоже прикрывал его — от него самого, от его дури, от уверенности, что Сатору всегда прав. Сатору не заметил, как на Сугуру давила система, как его ломало. Думал, тот просто устал. Думал, он справится. Он же Сугуру. Он всегда справлялся. Они тоже поссорились. Сугуру оттолкнул его, и Сатору тоже злился. В прошлом году Сатору Годжо убил Сугуру Гето. Ямаину Зенин и Наоя Зенин были живы. Сатору нелепо моргал. Они оба потеряли своих единственных и даже не успели понять, когда именно это произошло. Проклятая энергия Ямаину вспыхнула. — А недавно узнал, что тогда меня хотели убрать. Наоя спас. Пожертвовал дружбой, чтобы я остался жив. — Ямаину обхватил руками колени, сжался в комок. — Наоя не предавал меня. Это я его предал. Он сделал вид, что я для него мусор, чтобы старейшины не использовали нашу дружбу как рычаг давления. Но в итоге они всё равно приказали ему убить меня. Идеальная проверка лояльности наследника и ликвидация «бешеной псины». Ямаину повернул голову и безжизненные серые глаза уставились в голубые. — Поэтому я пришел в Техникум. Я использовал тебя, чтобы выжить. Он не отводил взгляда. Ждал, что Сатору разозлится, разочаруется, прогонит. Проклятая энергия снова зациркулировала быстрее — готовился к удару. Он только что признался: их дружба началась с расчёта. С использования. С попытки спрятаться за чужой спиной. Сатору потёр переносицу — жесть, как он устал. Не от Ямаину. От всего. — Тогда я использовал тебя, чтобы ощутить себя обычным человеком, — невольно съязвил он. — Ну что, квиты? Ямаину фыркнул, расслабившись. Никто его прочь не прогонит — и ладно. — Знаешь, — сказал Сатору, глядя в небо, — я ведь тоже не заметил. Сугуру. Думал, он справится, что просто устал. Думал, он предал меня, нашу дружбу, идеалы. Но ошибся — он тогда сломался, а я не был рядом. Ямаину дёрнулся, но ничего не сказал. — Мы оба облажались, Ямаину. С нашими единственными. Только у тебя ещё есть шанс. — Какой? — голос глухой, недоверчивый. — Наоя жив. Ямаину замер. — И пока он жив, — Сатору улыбнулся, — ты можешь что-то изменить. Сатору протянул руку — ладонью вверх. Ямаину нелепо уставился на неё. — Что? — Чипсы давай. Ямаину моргнул. Потом медленно, неуверенно наклонился, поднял с травы помятую пачку. Протянул Сатору. Сатору взял пачку, заглянул внутрь. Достал один уцелевший чипс. Разломил пополам. Протянул половину обратно. — Держи. Мировая. Ямаину взял. Они съели каждый свою половину. Соленый насыщенный вкус лука на языке. Вкусная.

***

1 ноября, 2018 год

Где-то в катакомбах Токийского Магического Техникума

Пока магическое сообщество захлебывалось в крови и хаосе Сибуи, Ямаину Зенин занимался единственным делом, которое имело для него значение. Он искал Годжо. Когда первые новости о запечатывании разнеслись по токийской ветке слухов, началось что-то безумное. Дележка за власть. Ямаину же решил никуда не лезть и исчез с чужих глаз, будто его никогда и не было. Он не участвовал в штурме на станцию Сибуя. Его не было среди тех, кто сражался с проклятыми духами особого уровня. Его шуба с розовой оторочкой не мелькала в эпицентре клановых разбирательств. — Может, он просто сбежал? — предположил Панда без особой уверенности, почесывая лапу о голову. — Ну, знаете, крысы бегут с тонущего корабля. Юджи покачал головой. Он помнил те редкие моменты в общежитии, когда шумный, невыносимый Ямаину затихал, когда Годжо-сенсей возвращался с изнурительных командировок. Ямаину молча садился рядом и в его серых, обычно безумных глазах, не было ни грамма привычного шутовства. — Шакалы не убегают, — тихо сказал Мегуми, нахмурившись. — Они выжидают и кусают, когда никто не ждет. В это самое время Ямаину Зенин сидел на корточках в одном из заброшенных технических туннелей под Техникумом. Перед ним лежала подробная, хоть и криво нарисованная от руки карта. Рядом валялись пустые банки из-под энергетика и недоеденный онигири. — Так-так-так, — бормотал он себе под нос, водя пальцем по схеме вентиляционных шахт, поверх которых он начиркал ситуацию в магическом мире. — Если этот ублюдок Кендзяку думает, что он самый умный, потому что у него мозги наружу, то он глубоко ошибается. Я, Ямаину Зенин, найду способ вытащить Белобрысого. И когда я это сделаю, я лично засуну этот кубик в задницу каждому старейшине. Ямаину уже сутки таскался за Кендзяку на расстоянии, так, чтобы тот его не заметил. Сначала оживший мертвец активировал барьеры-колонии по всей Японии и, сразу же, не тратив время, направился в клан Камо. Именно так он повлиял на решение Совета: возобновили смертный приговор Итадори Юджи и переложили всю ответственность за инцидент в Сибуе на Годжо Сатору. Запретили его распечатывать. Он достал из-за пазухи потрепанный блокнот, в который были вклеены вырванные из библиотечных книг страницы о природе Тюремного царства, засохший цветок с могилы неизвестного мага — Ямаину верил, что это «придаст удачи». И фотография Сатору Годжо, что приоткрыл свою черную маску с глаз и улыбался, высунув язык. На обратной стороне фото был криво нарисован белый кот в черных очках. — Значит так, Белобрысый, — Ямаину постучал пальцем по фотографии. — Ты сидишь в этом кубике и, небось, медитируешь или чем вы там, сильнейшие, занимаетесь. А я тут, в дерьме, в прямом и переносном смысле, ищу лазейку. И я ее найду. Потому что кто, если не я? Мегуми? Он хороший парень, но слишком серьезный, у него язва будет к тридцати. Юджи? У него сейчас своих проблем — вагон и маленькая тележка, бедный ребенок, его вообще пожалеть надо. А Кугисаки… Кугисаки жива, Сёко ее быстро на ноги поднимет, не переживай. Он замолчал, прислушиваясь. Никого. Энергия Кендзяку никуда не сдвигалась — все еще сидел на собрании, прикрываясь Камо. — Знаешь, что самое смешное? — Ямаину горько усмехнулся, обращаясь к фотографии. — Меня все считают бесполезным: пёс, который не смог остаться в своей конуре. . Но ты… ты единственный, кто смотрел на меня и не морщился. Черт, тебе даже шуба моя нравилась! Он сглотнул комок в горле. — Я шакал, Белобрысый, не тигр. Я не умею сражаться, как ты, не умею спасать мир, но я умею причинять неудобства. Я тебя вытащу.

***

хх, ххх

Тюремное царство, внутреннее пространство

Времени здесь не было. Сатору понял не сразу — сначала пытался считать секунды, как учили на тренировках по ментальной устойчивости. Раз-два-три-четыре. На двухстах сорока семи сбился. Начал заново. Сбился опять. Потом плюнул. Темнота была не чёрной — серой, как предрассветные сумерки. Плотной, вязкой, она давила на глаза. Проклятой энергии не существовало — ни в пространстве, ни в теле. Шесть Глаз ослепли. Звуков тоже не было: ни дыхания, ни сердцебиения, ни шороха одежды. Звенящая, абсолютная тишина. Сатору сидел, скрестив ноги, и смотрел в никуда. Глупец. Попался в ловушку из-за лица мёртвого лучшего друга. Дал себя обдурить какому-то паразиту. Ещё и проклятия особого ранга — он успел изгнать лишь одно, остальные разбежались. Для учеников они представляли серьёзную опасность. Мегуми, Юджи, Кугисаки. Маки, Панда, Тогэ? Живы? Ранены? Напуганы? Сатору постарался отогнать переживания. Если начнет думать о них дольше — сломается. А ломаться нельзя. Сатору заставил себя дышать ровно. Он не мог себе позволить паниковать. Он — Сатору Годжо. Он выберется. Обязательно. Мысли текли медленно. Теперь времени у него было предостаточно. Думал о разном. О недоеденных данго на тумбочке. О новой технике Мегуми, которую обещал проверить. О том, что Юджи наверняка винит себя — у этого парня талант брать на себя чужую вину. О ресторане, куда обещал сводить Кугисаки. Он думал о Сугуру. Вернее, пытался не думать. Но в этой серой тишине некуда было спрятаться от собственной головы. Сатору помнил их первую встречу в Техникуме. Сугуру показался ему высокомерным занудой — с идеальной осанкой, дурацкой чёлкой, манерой говорить медленно, будто каждое слово — древняя мудрость. Сатору хотелось вывести его из себя, заставить снять эту маску «идеального ученика». Получилось не сразу. А когда получилось — Сугуру оказался совсем другим. Смешливым. Резким. Они вместе бесили Ягу, сбегали с собраний, ели рамэн в дешёвой забегаловке после миссий. Сугуру всегда заказывал одно и то же — мисо-рамэн с двойной порцией бамбуковых побегов, потому что «они хрустят приятно». Сатору смеялся над этой привычкой. Теперь он отдал бы что угодно, чтобы ещё раз услышать этот хруст. Он помнил, как Сугуру впервые посмотрел на него с беспокойством. После миссии, где Сатору в одиночку разнёс логово проклятий первого уровня. Вернулся довольный, на адреналине, весь в чужой крови и собственной непобедимости. Сугуру ждал у входа в общежитие. Ничего не сказал — просто смотрел долго, внимательно, а потом молча развернулся и ушёл. Сатору тогда не понял. Теперь понимал: Сугуру уже тогда видел, куда всё катится. Видел, как сила изолирует его от людей, превращает в инструмент. Беспокоился не о мире — о нём, о Сатору. А он, дурак, не замечал. Помнил их разговор десять лет назад. Спокойное, умиротворённое лицо Сугуру — он наконец принял решение, которое мучило его месяцами. Как ему стало легче. — Я выбрал свой путь, Сатору. Сатору тогда не смог его убить. Опустил руку. Позволил уйти. И эта ошибка — самая большая в его жизни — стоила тысяч жизней потом. Он убил Сугуру год назад. Своими руками. В переулке, после того как тот был смертельно ранен. Сугуру сидел, прислонившись спиной к грязной стене, и улыбался. Улыбался, чёрт возьми. Смерть была для него избавлением. Сатору зажмурился — привычный жест, в серой пустоте он ничего не менял, но так было легче. И вдруг, некстати, незвано, в голове всплыл другой образ. Чёрная шуба с розовой оторочкой. Тигр на футболке, который смотрит с ужасом. Хриплый голос: «Йоу, Белобрысый!» Ямаину. Сатору моргнул. О нём он не беспокоился. Ямаину не вписывался в категорию «те, кого надо спасать». Этот придурок выживет где угодно и без него. Сатору усмехнулся и позволил себе подумать об этом придурке. Где он сейчас? Что делает? Наверняка носится по Токио в своей дурацкой шубе, орёт на старейшин, ворует еду из столовой и бесит Мегуми одним своим существованием. Или спит в его, Сатору, кровати, раскинув конечности. Всегда такой причудливый и яркий. Сатору вдруг отчётливо вспомнил один вечер — в сентябре. Он тогда вернулся с миссии выжатый как лимон. Проклятие особого уровня, трёхчасовой бой, идиот-напарник из Киото, навязанный старикашками, который больше мешал, чем помогал. Сатору рухнул на кровать прямо в одежде. Пахло от него как от поля боя: пот, кровь, проклятая энергия, въевшаяся в ткань. Хотелось просто отключиться. Дверь открылась беззвучно. Ямаину вошёл — и это было странно. Обычно он врывался ураганом, хлопая дверью и оглашая коридор дурацким воплем. А тут — тихо, крадучись. Закрыл за собой, помедлил у входа. Сатору не открывал глаз, но Шесть Глаз и без того видели: Ямаину стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на него. С беспокойством. Разве серые безумные глаза умели быть такими серьёзными? — Белобрысый, — тихий голос, тембр мягкий, отличный от наглой хрипотцы. — Ты как? — Нормально, — буркнул Сатору. Ямаину хмыкнул. Подошёл ближе. Сатору чувствовал его проклятую энергию — обычно рваную, дёрганую, как у дворового кота перед дракой. Сейчас она текла ровно, спокойно. — Нормально, ага. А пахнет от тебя как от мертвеца, — Ямаину наклонился, принюхался демонстративно и поморщился. Сатору улыбнулся. — И одежда вся… Ну, в общем, пиздец. Давай-ка, поднимайся. Сатору хотел возразить. Хотел сказать, что он сильнейший маг современности и сам разберётся. Но сил не было даже на это. Ямаину, не дожидаясь ответа, потянул его за плечо — настойчиво, но не грубо. — Вставай-вставай, Белобрысый. Я тебя в душ не потащу — у меня спина отвалится, ты дылда здоровенная. Но одежду сменю. И пожрать дам. Нормальной еды, а не твоих сладостей. Как у тебя еще дыры в желудке нет? Сатору хмыкнул, но подчинился. Ямаину стянул с него пропитанную потом и кровью форму — ловко, без лишних церемоний, как будто делал это сотню раз. Бросил в угол. Достал из шкафа чистую футболку и домашние штаны, помог натянуть. Руки у него были тёплые, сухие, изящные, пальцы тонкие, ногти ухоженные. Так и не скажешь, что шатался по улицам беспризорником — всё-таки клановое воспитание сказывалось, хоть и в таких мелочах. Потом усадил на кровать, сунул в руки пакет из круглосуточного магазина. Внутри — онигири с лососем и бутылка холодного зелёного чая. С лососем, не с тунцом. Сатору любил с лососем. — Ешь. Сатору откусил. Рис мягкий, водоросли хрустящие, лосось в меру солёный. Простая еда, а вкусная. Ямаину сидел рядом и молчал. Когда Сатору доел, Ямаину забрал пустую упаковку, вытер ему руки влажной салфеткой и толкнул в плечо: — Ложись. Сатору лёг. Ямаину укрыл его одеялом — подоткнул края, как ребёнку. Сатору хотел возмутиться, но веки уже наливались тяжестью. Сентябрьский вечер был прохладным, одеяло тёплым, а присутствие Ямаину — странно успокаивающим. — Слушай сюда, Белобрысый, — голос Ямаину зазвучал тихо, почти шёпотом. — Щас я тебе расскажу страшилку на ночь. Значит, дело было в одной деревне, глубоко в горах. И жила там старуха-проклинательница. Старая, страшная, зубы жёлтые, нос крючком. И была у неё техника… Сатору слушал вполуха. История была абсурдной: старуха превращала людей в редьку дайкон, если они не кланялись ей достаточно низко. Ямаину расписывал в красках, как очередной незадачливый крестьянин становился белым корнеплодом и его увозили на рынок продавать за бесценок. Голос у Ямаину хриплый, но убаюкивающий, как мурчание кота. — …и вот, значит, стоит она на рынке, торгует этими дайконами, а никто не берёт. Дайконы кричат: «Спасите, я не овощ, я староста деревни!» А все думают — бракованные, раз разговаривают. Ну и старуха от злости сама в дайкон превратилась. И её съел голодный шакал. Конец. Сатору фыркнул. — Это самая дурацкая история, которую я слышал. — Зато своя, — гордо ответил Ямаину. — Не какая-нибудь банальщина про девочку с колодца. Спи давай. Я посторожу. — От кого? От старух с дайконами? — От старикашек. Придут — покусаю, я бешенством болею, прививок не делал. Сатору усмехнулся и провалился в сон — долгий, спокойный, без сновидений. Когда проснулся, за окном светало. Ямаину спал на полу, привалившись спиной к кровати. Голова свесилась набок, на коленях — пустой пакет из-под чипсов. Охранял. Сатору тогда ничего не сказал. Укрыл его еще теплым одеялом, пошёл в душ. А вечером притащил из кондитерской две коробки моти — себе и ему. Ямаину сожрал всё за раз и довольно завалился на кровать — «переваривать». Сатору открыл глаза. Вокруг — всё та же серая пустота. Интересно, Ямаину сейчас ищет его? Или решил, что Сатору сам справится и продолжает жить своей обычной жизнью? Хотелось верить, что ищет. Ямаину не был способен спасти его. Он не великий маг, способный пробить Тюремное царство, его техника — пакость, а не божественное оружие. Но… Сатору было бы приятно знать, что он дорог Зенин. И в то же время Сатору беспокоился о маге. Лучше бы тот никуда не лез и ничего не творил. Не идет трусишке Зенин геройство. Сатору усмехнулся. Выпрямил спину, расправил плечи и улыбнулся нагло, непробиваемо. Ничего. Он выберется. Его, непременно, ждут.

***

12 ноября, 2018 год

ххх, ххх, США

«— Ты когда-нибудь думал, что умрешь? — спросил тогда Наоя. — Все дохнут. Даже ты, наследничек. — Я серьезно. — Я тоже. Все дохнут. Вопрос — как. Я хочу, чтобы на моих похоронах смеялись, и чтобы какой-нибудь клоун разбрасывал конфетти и орал: «Этот мудак наконец-то сдох, ура!». Наоя тогда засмеялся. С возрастом Наоя стал реже смеяться по-настоящему. — Ты ненормальный.»

Наоя Зенин мёртв.

Убит собственной кузиной, которую клан считал никчемной. Маки Зенин, та самая «неудачница» с нулевой проклятой энергией, перебила весь клан. Всю эту поганую систему, которую Ямаину ненавидел. Она сделала то, о чём он только мечтал. Ямаину сжал кулаки. Глаза защипало. — Маки, сука… — прошептал он. — Ты убила Наою. Мысль о Наое — живом, наглом, высокомерном Наое, который ради него готов был ослушаться прямого приказа старейшин и искать лазейки, — разрывала сердце. Ямаину помнил его улыбку. Помнил, как они дрались бок о бок. Помнил, как Наоя прикрывал его спину, когда они вдвоём пошли на проклятие первого уровня, потому что «клану плевать на таких, как ты, Ямаину, а мне не плевать». И Маки убила его. — Ты убила их всех… — голос Ямаину дрогнул. — И его. И его тоже. Но следом пришла другая мысль. Более горькая и сложная. А разве он сам не хотел того же? Разве не мечтал, чтобы клан Зенин сгорел в адском пламени? Разве не проклинал каждую секунду, проведённую среди этих высокомерных ублюдков, которые смотрели на него как на грязь под ногтями? Маки сделала это. Маки, о которую сам в свое время вытирал ноги. Такой же «позор клана», «девчонка без техники», которая гордо ушла из клана сама. Её никто не выгонял. Маки, которая пришла и сровняла их с землёй. — Респект, — выдавил Ямаину сквозь зубы. Горечь разлилась по языку. — Респект, Маки. Ты сделала то, на что у меня кишка тонка. Ты сожгла эту помойку дотла. И Наою. Ямаину зажмурился, и перед глазами встало лицо Наои. Не надменное, не высокомерное — то, редкое, когда он смотрел на Ямаину и улыбался без насмешки.

«Ямаину, я придумываю, а ты — делаешь!»

— Прости, — шептал Ямаину, прислонившись в подворотне возле белого дома. — Прости, что не смог спасти. Прости, что не был рядом. Прости, что… Он не договорил. Стиснул зубы, размазал непрошеную влагу по щеке грязным рукавом. — Наоя, ты мудак, — злость всегда помогала справиться с этими жалкими чувствами. — Почему ты не убежал? Почему остался сражаться с ней? Такова роль наследника клана Зенин? Блядская гордость! Наоя Зенин был наследником клана Зенин. Следовал правилам и поднимался наверх. Гордый, упрямый, тщеславный гад. Верный клану, даже если этот клан — гнилое болото. Как такой мог отказать девчонке «без техник»? Как такой смог бы смириться с завещанием Наобито, где Мегуми Фушигуро становился главой клана Зенин? Когда Наоя столько пережил, стерпел, ради этого дурацкого места? Он не мог поступить иначе. Не такой был Наоя. — Я тебя ненавижу, — шептал Ямаину, чувствуя, как скрывающие печати ослабли из-за его истеричной вспышки. — Ненавижу за то, что ты умер. Он уткнулся лицом в колени и просидел так несколько минут. Поток проклятой энергии внутри успокоился, он поднял голову. Глаза сухие, взгляд — колючий. — Ладно, хватит нытья! Наоя мёртв. Клан Зенин мёртв. Маки… с ней я разберусь потом. Скажу спасибо за чистку. И пошлю нахуй за Наою. Как-нибудь уравновесится. Он постучал пальцем по фотографии Годжо. — Белобрысый, не смей подыхать там! Если я потерял одного друга, то второго терять не намерен.

Несколько часов спустя

«Звездная гробница», Токийский Магический Техникум, Япония

Он прятался в коридорах «Звездной гробницы», куда последовал за Кендзяку. Злыдня встретил какой-то парень, от которого несло проклятьем, но использовал парнишка семейные техники клана Камо. Чуть не померев, парнишка передал эстафету Юко Цукумо. Та еще неординарная личность — как-то раз Ямаину встретился с ней и она в лоб задала вопрос: «Какие девушки тебе нравятся?». Он, как дурак, подумал, что она так с ним флиртует и… Сбежал, оставив вместо себя записку, где отвергает ее чувства. Кендзяку и Юко Цукумо разносили всё вокруг. Проклятая энергия хлестала через край, земля дрожала, пространство «Звездной гробницы» трещало. Маг особого уровня против тысячелетнего зла. Юко была великолепна. Её техника, её удары, её воля — Ямаину смотрел и чувствовал, как внутри все переворачивается. Вот это сила. Мощь. А Кендзяку… Кендзяку просто смеялся. Он не напрягался, играл с ней, как кошка с мышкой. Парировал удары, контратаковал, говорил что-то — Ямаину не слышал слов, но видел, как Юко бледнеет, как её уверенность тает с каждым мгновением. И Ямаину сжимал кулаки до хруста. Зубы скрипели. Всё внутри кричало: «Встань! Помоги ей! Вместе вы сможете!» Но он не вставал. Потому что Годжо в кубе. Потому что Кендзяку — не его уровень. Потому что если он выскочит сейчас, то умрёт. И тогда никто не поможет Белобрысому. — Прости, — прошептал Ямаину, глядя, последние минуты жизни Юко. Как она гибнет от своей же техники, как была уверена в том, что заберет Кендзяку с собой в могилу. Вот только тот выжил. Использовал какую-то технику, что принадлежало прошлому телу. — Ты была крутой. Ты была реально крутой. Он смотрел, как Кендзяку поглощает Тенген. Как проклятая энергия рассеивается. И не двинулся с места. Глаза сухие, но нос хлюпает. Он ничего не сделал. — Ради победы, — прошептал он, ненавидя себя. — Годжо, ты мне должен будешь. Очень много. Я тут с ума схожу от этого дерьма.

***

хх ноября, 2018 год

Предположительно, коридоры «Звездной гробницы»

Ямаину Зенин работал. Впервые подошел к делу серьезно и основательно. Все время скрывал свою проклятую энергию, обновлял печати сокрытия, которые украл из клана Зенин в свое время. Снял длинную шубу и остальные яркие вещи, переодевшись в черные, неприметные одежды. Чтобы никто не признал в нем позор клана Зенин. Кендзяку, занятый тысячелетним планом, уверенный в своём превосходстве, не замечал преследующей его тени. А Ямаину наблюдал. Он видел, как Кендзяку манипулирует правительствами стран, как заключает сделки, ловит проклятых духов особого уровня, как смеётся над человечеством, считая всех расходным материалом. Привычка №1: Кендзяку всегда поправляет швы на голове, когда нервничает. Левой рукой. Три движения. В этот момент он ослабляет бдительность. Привычка №2: Когда он активирует технику, его правая нога чуть смещается вперёд. На два сантиметра. Неустойчивое положение. Мозг Кендзяку — это и есть сам Кендзяку. Его тело — всего лишь сосуд. Его настоящая форма — уродливый комок плоти, спрятанный в черепе Гето Сугуру. И если ударить туда… Ямаину улыбался. Гето Сугуру — лучший друг Годжо Сатору. Мелкий Ямаину шастал по техникуму во времена учебы этих двоих — дед зачем-то все время тащил его на собрания, пока не помер. И Ямаину видел, как два юных мага вместе обедали, вместе смеялись, вместе тренировались. У Ямаину тогда глаза блестели — он всегда представлял, как поступит в техникум, как найдет в нем друзей-магов. В итоге Ямаину провел все свои юношеские годы в клане Зенин, а другом мог назвать только Наою. Избалованный и высокомерный но, как-никак, друг. Они вместе ходили на проклятья, вместе сплетничали и поливали грязью соклановцев. Вот только позже они не сошлись во мнениях, и Ямаину выгнали. Что ж, не свезло. Гето Сугуру. Лучший друг Годжо Сатору. Труп, чье тело занял главный злыдень. Если Белобрысый сам убьет его во второй раз, то захлебнется в болоте рефлексии или депрессии. Ямаину спасет его от геморроя и сам разберется с Кендзяку. Он не даст Белобрысому убить лучшего друга.

Наоя не убил его.

Кендзяку был связан с неизвестным магом непонятного пола. А вскоре ему прислуживал сам Сукуна, который успел как-то захватить тело Фушигуро Мегуми. Чем там детишки занимались? Годжо расстроится, когда увидит! Теперь ему еще и над этим думать! Дни шли. Ямаину почти не спал. Питался объедками, пил воду из общественных фонтанов. Похудел, лицо осунулось, а под глазами залегли глубокие тени. Но он не сдавался. Потому что где-то там, в проклятом кубе, сидел Белобрысый. И ждал. И шакал должен был дождаться тоже. Момент наступил, когда Хана Курусу активировала «Лестницу Иакова». Когда Тюремное царство открылось. Когда Сатору Годжо, сильнейший маг современности, вырвался из плена и встал перед Кендзяку и Сукуной. Ямаину в это время прятался за обломками колонны всего в двадцати метрах от них. Он видел и слышал всё. Сердце предательски стучало, и Ямаину затаил дыхание, чтобы хоть как-то успокоиться.

Годжо. Белобрысый. Живой. Наглый. Прямо здесь.

— Вернулся, — выдохнул, и по грязной щеке скатилась одинокая слеза, которую он тут же злобно стёр рукавом черного хаори. — Вернулся, сука. Но он не вышел, не бросился обниматься, не закричал «Белобрысый, я тут!». Он ждал. Момент ещё не настал. Годжо и Сукуна обменивались колкостями. Урауме, как позже выяснил имя бесполого мага Зенин, попытался вмешаться и улетел в стену от одного удара сильнейшего. Кендзяку пытался увести Короля Проклятий, отвлекая Годжо проблемами другого масштаба: непрекращаемая смертельная миграция и захваченная Тенген. — Двадцать четвертое декабря, — бросил Годжо снисходительно. — Договорились, — Сукуна презренно смотрел на мага. Прямо сейчас Король Проклятий был слаб, нужно было это исправить. Они расходились. Годжо стоял, провожая их взглядом, внимание было полностью поглощено Королём Проклятий. Кендзяку шёл, от злости сжимая кулаки. Спина открыта. Поправляет швы тремя движениями. Внимание рассеяно — он обдумывал, как перестроить планы после освобождения Годжо. Он не смотрел по сторонам. Он не чувствовал угрозы. — «Плохие манеры». Кендзяку споткнулся на ровном месте. Его сандалия зацепилась за трещину в полу, которой секунду назад не было. Древний маг покачнулся, теряя равновесие. Руки взметнулись вверх — рефлекторно и глупо. Голова дёрнулась, открывая шею и… швы. Ямаину уже вылетел из-за колонны, как бешенная псина. В руках был не проклятый инструмент и не какой-то могущественный артефакт. Обычный кухонный нож, украденный из столовой Техникума ещё до всего этого кошмара. Тупое лезвие, пластиковая ручка. Оружие, достойное его техники. Зенин вложил в удар всю свою проклятую энергию. Всю, до последней капли. Нож вспыхнул синим, воздух вокруг лезвия исказился. Кендзяку пытался увернуться, но был слишком медлительным. Рефлексы, отточенные тысячелетиями, не успевали за пакостью, которую сотворила реальность по воле Зенин. Пространство оскалилось черной пастью, из которой вылезло множество проклятых духов особого уровня, кинувшиеся на Ямаину. Нож вошёл точно в шов на лбу Кендзяку. Ямаину вогнал нож глубже, вкладывая в удар всю ту ненависть, которую не мог выплеснуть на Маки, на старейшин, на мертвого друга. Послышался хруст и чавканье. Нож провернулся по оси и двинулся вверх, к затылку, разрезая голову пополам. Проклятая энергия ворвалась в черепную коробку древнего мага и ударила прямо в мозг. В ту самую уродливую плоть, которая и была настоящим Кендзяку. — Нож в печень никто не вечен! — заорал Ямаину во всю глотку. — А в мозг — тем более! Кендзяку закашлялся, забился в агонии. Глаза широко раскрылись, в замешательстве уставившись на мага. Рот открылся что-то сказать, но вместо этого маг закашлял, выхаркивая сгустки крови. Тысяча лет планов. Тысяча лет манипуляций. Сделки с магами, переговоры с проклятыми духами. Эксперименты над людьми. Всё, что он построил… Прервано одним ударом кухонного ножа от мага второго уровня. Чертова шавка! Тело застыло, пропал блеск в глазах. Проклятая энергия разъедала мозг с хлюпающими звуками. Ямаину стоял над ним, тяжело дыша. Рука всё ещё сжимала нож, с лезвия которого капало алыми каплями. Он наклонился к самому уху мертвого Кендзяку и прошептал: — И да, нож был грязный. Я им три дня назад рыбу потрошил. Так что у тебя там сейчас, помимо проклятой энергии, ещё и бактериальное заражение. Приятной смерти, ублюдок. Проклятия, которые успел собрать Кендзяку за столь краткий срок, хлынули потоком, разбредаясь — все они чувствовали силу двух высших существ и всем было страшно оставаться рядом. Реакция Сукуны была мгновенной. Он отскочил и махнул рукой, попытавшись разрезать Зенин. Но Сатору Годжо телепортировался раньше и отразил атаку. Сукуна цыкнул. Быстр, гад. Сукуна глянул на Ямаину Зенин и ухмыльнулся. Кендзяку помер от рук ничтожества, а значит теперь — Король Проклятий свободен от своей части пакта перед ним. Некому больше было помогать. Сукуна медленно перевёл взгляд на Годжо и исчез, прихватив Урауме. Реакция Годжо Сатору была… сложной. Сначала Шесть Глаз зафиксировали всплеск проклятой энергии — слабый, почти незаметный, но до боли знакомый. А потом — нож, входящий в лоб Кендзяку. Он смотрел, как Кендзяку падает на колени. Тело его лучшего друга падает замертво. Вторая смерть Гето Сугуру. И Сатору Годжо рассмеялся, пряча в смехе истерику. — Ямаину-кун! — имя сорвалось чересчур беззаботно, как только Сукуна сбежал, поджав хвост. Сатору обернулся к магу и за два длинных шага сократил дистанцию. Хотел было обнять Ямаину на радостях, но нос уловил ужасную вонь и Сатору отшатнулся, скорчившись. — Фу, от тебя несет так, словно ты мылся в последний раз перед моим заточением! Ямаину обернулся. Лицо грязное, уставшее, но на нём сияла безумная улыбка. — И тебе привет, Сатору! Неужели от меня реально так воняет? — Ямаину понюхал черное хаори и сам отшатнулся, прикрыв рот. — Фу! Пока ты не сказал я даже не замечал! Оба в тишине переглядывались. Вроде и не виделись всего недели две-три, а такое чувство, будто прошла сама вечность. Хотя, для Годжо в этом кубике, наверно, так оно и было. — С возвращением, Белобрысый. Я скучал. Он протянул руку — грязную, окровавленную. Сатору крепко пожал ее, притянув Ямаину в такие же крепкие объятия. Сатору был благодарен — Зенин сделал грязную работу за него. А еще Сатору был встревожен — Зенин выглядел, словно ходячий труп. Ямаину зашипел, зацарапался, пытаясь вырваться. И оба телепортировались к банде детишек, которые уже придумывали теории о демонической природе Годжо Сатору.

Тело Гето Сугуру забрал Ямаину Зенин, запечатав в проклятом танто. Тело кремировали.

***

19 ноября, 2018 год

Префектура Сайтама, карьер Кироко, тренировочная площадка магического техникума

Итадори Юджи держал Хану за руки и смотрел ей прямо в глаза с жалостливым выражением лица: — Хана-чан, ты не убивала Годжо-сенсея. Повтори за мной: я не убивала Годжо-сенсея. — Но он исчез, как только я использовала «Лестницу Иакова», — всхлипнула Хана. — Он не исчез, он по-любому куда-то телепортировался! Это же Годжо-сенсей, он не мог так просто погибнуть! Рядом стоял Хаккари и с самым довольным видом в мире подливал масло в огонь: — А вот я слышал, что когда Годжо учился на первом курсе, украл все унитазы из туалетов и переставил их в кабинет директора. Сёко в солнечных очках кивнула с ностальгией: — Это правда. Я тогда впервые дежурила в лазарете. Приходит директор, а у него на столе — три унитаза. И на каждом бантик. — А совсем недавно он облил главу клана Камо из водяного пистолета! — добавил Хаккари. — На собрании кланов! Сказал, что «смывал дурные помыслы». — Камо тогда чуть инфаркт не хватил, — Сёко улыбнулась. — Сущий демон, а не сильнейший маг! Хана всхлипнула громко, вырвала руки из рук Итадори и стала бормотать, что она не виновата, ни в коем случае не виновата, откуда она вообще могла знать, что Сатору Годжо — демон? Итадори недовольно покосился на двух спевшихся магов, которые отбили друг другу «пять». Тем временем в другом углу карьера Маки, Юта и Кирара стояли втроём, панически переглядываясь. Вся надежда была на Годжо Сатору, а теперь… А теперь им нужно было думать, как не подохнуть от Сукуны и как можно было бы разобраться с Кендзяку? Юко, маг особого уровня, погибла от его рук! Тенген захвачен. — Итак, — Маки хмурилась, дергала ногой по земле. — Что делаем? — Плачем? — предположил Кирара с умным видом. — Это план «Б», — кивнул Юта. — А план «А»? Плана «А» не было. В стороне Панда и Такаба пытались развеселить Миву и Нишимию. — Слушайте, — Панда похлопал Миву по плечу мягкой лапой, — а знаете анекдот про проклятого духа, который зашёл в бар? — Нас убьют, — бормотала Мива с абсолютно пустыми глазами. — Нас всех убьют. — И съедят, — подтвердила Нишимия, поглаживая метлу из-за нервов. — Съедят с соевым соусом. Я читала, Сукуна поедал магов в прошлом. Инумаки сидел на корточках рядом с Чосо и просто смотрел на всех молча. Иногда переводил взгляд с одного суетящегося человека на другого и произносил: — Конбу. Чосо, сидевший рядом, не особо понимающий, почему все так расстроены, кивнул: — Конбу. И тут воздух исказился. — А вот и мы! — голос Сатору разорвал тишину. — Соскучились? Сатору материализовался прямо в центре карьера — белые волосы спутаны, прекрасные голубые глаза смотрели со смешинкой, одежда местами порвана и покрыта пылью. Улыбка — до ушей. А рядом с ним стоял… Кто-то. Кто-то, кого никто не узнал сначала. Худой. До ужаса худой. Черное хаори сливалось с остальной черной одеждой на маге. Всклоченные черные волосы, торчащие в разные стороны. Лицо осунувшееся, под глазами круги — такие глубокие, такие темно-синие, что становилось не по себе от одного вида на них. Фигура пошатнулась, но быстро восстановила равновесие. — Йоу, мелюзга, — голос хриплый, уставший, сухой как мертвая ветка. — Чего вылупились? Родителей не видели? Юджи Итадори, единственный, у кого хватило смелости, произнес неуверенно: — …Ямаину-сан? — Он самый, — Ямаину гордо выпрямился. Попытался. Позвоночник издал хруст и маг зашипел. Сатору придержал его за локоть, чтобы не упал. Зенин выглядел как помойный, драный кот — жалко и безобразно. — Только без «сан». Я теперь ветеран боевых действий. У меня даже есть документ. Он похлопал себя по карманам. — Ладно, нет документа. Но я его заслужил! Маки Зенин, которая за время отсутствия Годжо успела стать ещё более невыносимой, прищурилась. — Ты выглядишь как… — Она сделала паузу, подбирая слова. — …как будто тебя переехало грузовиком раза два, а потом тебя зачем-то вытащили из-под колёс. Ямаину посмотрел на неё нечитаемым взглядом. Остатки проклятой энергии заклокотали от ярости, но он подавил их в зачатке и горько ей улыбнулся: — Спасибо, Маки, ты просто душка, — не сдержался и показал ей фак. Палец дрожал, как и сам маг. Маки нахмурилась, почувствовав неладное, но не стала спрашивать. Панда наклонил голову: — Ямаину… Где ты был всё это время? Тебя никто не видел с момента… — Запечатывания Белобрысого, — закончил Ямаину буднично, как будто говорил о погоде. — Ну, я типа… работал. Юта Оккоцу, который слышал о Ямаину только по слухам, очень-очень ужасным слухам, осторожно подал голос: — Простите, что значит «работал»? Ямаину открыл рот. Закрыл. Почесал затылок задумчиво. Как им сообщить последние новости? От Сатору так и веяло ехидством — Ямаину придется рассказать самому. — Ну, понимаете… — Ямаину почесал нос. — Я, короче… Э-э-э… грохнул Кендзяку? Драматичная пауза. Сёко сняла очки, недоуменно посмотрев на Сатору. Тот едва заметно кивнул. Сёко хмыкнула, закатив глаза, и махнула на них рукой. Чосо медленно поднялся. Подошёл ближе. Наклонился к Ямаину и посмотрел в глаза, пытаясь разглядеть ложь. Маг перед ним ощущался слабым и ничтожным. — Ты… ты убил Кендзяку? — переспросил Чосо. — Ну да, — Ямаину пожал плечами. Пытался выглядеть небрежно и круто, как в кино, но руки тряслись, а голос на последнем слове сорвался в петуха. — Кухонным ножом. Всадил прямо в башку. Сукуна меня чуть не прикончил! — Ты не мог убить Кендзяку. Ты же… ты же Ямаину! — пораженно выдохнул Панда. — Он реально убил Кендзяку! — Сатору вставил свои пять йен в разговор, прижимая недовольно пыхтящего Ямаину к себе. — Я видел! Инумаки, который всё это время молчал как партизан, наконец повернул голову к Ямаину: — Лосось! — и медленно, торжественно, показал большой палец. Ямаину хмыкнул и резко развернулся, зашагав прочь от всех. Искренние радостные взгляды, благодарность, что повисла в воздухе… Не его тема. — Не раскисайте тут все! — крикнул он, не оборачиваясь. — Поминайте лихом и не благодарите! Оплату принимаю только натурой! Сатору подавил смешок, лукаво глянув в спину Зенин. Снова храбрится. Он потом его найдет и притащит к Сёко — он не даст зализывать раны в одиночку. И накормит, и они вместе выспятся на мягкой кровати Сатору. Годжо хлопнул в ладоши, привлекая внимание к себе, как воспитатель в детском саду. — А теперь — рассказывайте! Что у вас тут происходило? Кто случайно уничтожил половину Токио? Я пропустил всё самое интересное!

***

24 декабря, 2018 год

Район Синдзюку, Токио

Небо над Токио трещало по швам. Ямаину Зенин не участвовал в битве. Он вообще не собирался лезть в драку двух божественных чудовищ — на это у него хватало ума. Пока Годжо и Сукуна крушили городские кварталы, пока их проклятая энергия заставляла содрогаться само мироздание, пока каждый маг в Японии затаив дыхание следил за трансляцией Мей Мей… Ямаину занимался тем, что умел лучше всего. За спинами зрителей, собравшихся наблюдать за «боем века», творился отдельный хаос. Проклятые духи, которых контролировал Кендзяку, разбежались, словно тараканы по всей Японии. Хорошо, хоть Тенген сразу вернулась в свое святилище и разорвала всю подготовку к «слиянию». Освобождённые от воли хозяина, но всё ещё опасные твари могли устроить резню в любой момент. Ямаину, к сожалению, понял это раньше всех. Потому что чуял падаль за километр. Тигр на футболке скалился тварям, длинная шуба развевалась, а сам Ямаину бегал по городским кварталам, по глухим лесам и рубил проклятых духов проклятым танто. Ради того, чтобы техника работала стабильно и позволила пойти против тварей особого ранга, Ямаину пришлось пожертвовать моральным обликом. Шарился по помойкам, подставлял подножки инвалидам, ругался с полицией. Мораль падала все ниже и ниже — закуривал сигареты, хоть и страшно кашлял после каждой затяжки, тряс мелочь со школьников, даже плюнул в рожу какому-то важному дядьке-якудза, после чего его избили толпой в подворотне. Все ради того, чтобы «Плохие манеры» работали. Чтобы Годжо Сатору не отвлекался от подготовки и самой битвы. — Слышь, одноглазый! Маме привет передавай, помнится, она хорошо работала своим ртом у меня между ног! — вопил Ямаину, уворачиваясь от удара проклятья. — Давай, нападай, я тебе ещё про папашу расскажу! Он уводил проклятия прочь от жилых кварталов. Прочь от эвакуационных пунктов. Прочь отовсюду, где могли быть люди. А потом расправлялся с ними в одиночку. Сатору Годжо победил. Король Проклятий, тысячелетний кошмар магического сообщества, обратился в прах. Мегуми Фушигуро, израненный, полуживой, но живой, выпал из рассеивающейся оболочки проклятия. Юджи Итадори бросился к нему, рыдая в голос. Сатору Годжо стоял посреди руин. Белые волосы слиплись от крови и пыли. Он тяжело дышал — впервые за долгое, очень долгое время. Но улыбался. — Я же говорил, — радостно оповестил своих учеников. — Я сильнейший. А потом его взгляд упал на крышу полуразрушенного здания в трёхстах метрах от эпицентра. Там стоял Ямаину Зенин. Они не виделись целый месяц. Шуба висела клочьями. На щеке красовался свежий синяк. Всклоченный, еще сильнее похудевший, чем в прошлый раз. У Сатору неприятно кольнуло — вот и зачем, ценящий свой комфорт выше чужого, Зенин, так надрывался? Лучше бы оставил все проблемы Сатору. Тишина длилась секунду. Потом Ямаину заорал на всё Синдзюку: — Белобрысый! Тут такой дурдом творился, ты бы знал! Эти твари, которых Кендзяку держал, решили, что теперь самые главные! Пришлось объяснить им политику партии! Годжо устало улыбнулся и крикнул в ответ: — И как, объяснил?! — Объяснил! — Ты невероятен! — Знаю! Я мега-хорош! Ямаину спрыгнул с крыши, неудачно приземлился, прокатился кубарем, встал, отряхнул шубу так, будто ничего не произошло. Сатору мгновенно телепортировался, придержав Зенин от нового падения — тот страшно хромал, а из-под штанины текла кровь. — Я горжусь тобой. Искренне. Ты — лучшее, что случалось с магическим сообществом, — Сатору тут же добавил, — После меня, разумеется. — Разумеется, — кивнул Ямаину. — А теперь… Белобрысый. — М? — Можно я поваляюсь на твоей кровати? И моти хочу. Настоящие, а не те тухлые, которыми я в проклятия кидался. Сатору улыбнулся, заметил, что в их сторону уже идут детишки и махнул им рукой. — Ладно. Ямаину, это что, плесень на шубе?