Твой страх

Вечер выдался тягучим, как старая патока. Шут, развалившись в своём любимом кресле — кожаном, с продавленной спинкой, которое он таскал с собой уже лет сто, — потягивал тёмный чай из фарфоровой кружки и краем глаза наблюдал за Мышкой. Та сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки, и перелистывала книгу по психологии аномалий — очередную из тех, что заказывала через Билетёра с его дурацкими пояснительными записками на десяти страницах. — Знаешь, Шут, — произнесла она задумчиво, не отрываясь от страницы, — кажется, я перестала чего-либо бояться. Фиолетовый клоун усмехнулся, обнажая кончики клыков. Чай был горячим, терпким, с нотками бергамота — Мышка научила его заваривать этот сорт, и теперь он не мог остановиться. — Опасное заявление, Мышонок. Особенно в цирке, где каждый второй считает себя великим испытателем чужих нервов. Она пожала плечами — так непринуждённо, будто речь шла о погоде за окном, а не о её собственной психологической устойчивости. — Ну, правда. Смерть, кровь, каннибализм — всё это больше не вызывает того трепета. Привыкла. Знаешь, как у солдат на войне: сначала боишься каждого взрыва, а потом спишь под артобстрелом. — Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя погубит, — хмыкнул Шут, но спорить не стал. Он вообще не любил спорить по пустякам. К тому же она была права — за последние месяцы эта хрупкая девчонка с искусанными губами и вечно растрёпанными волосами пережила такое, от чего иной монстр поседел бы. А зря он промолчал. Потому что слова Мышки, пропитанные той особенной беспечностью, что свойственна лишь недавно пережившим ужас и оставшимся в живых, разлетелись по шатрам быстрее, чем слух о бесплатной выпивке в портовом кабаке. И четверо обитателей цирка восприняли их как личный вызов. Всё началось на следующую же ночь. Арлекин, чья натура требовала постоянного подтверждения собственной значимости, решил действовать первым. Он подстерёг Мышку, когда та возвращалась от Доктора (она носила ему перешитый костюм — огромный, чёрный, с серебряными пуговицами, которые сама же и пришила). — Миледи, — окликнул он её из темноты между двумя шатрами, где фонари не горели уже лет десять, — не составите компанию? Мне нужно кое-что показать. Мышка, которая в тот момент думала о том, как бы уговорить Шута купить новую партию ткани - старая была вся в дырах — то ли моль, то ли Пьеро в очередном приступе страсти продырявил когтями, даже не вздрогнула. — Арлекин? Ты чего в темноте прячешься? Играешь в прятки с куклами? — Играю, — соврал он, выходя на свет. Его зелёные глаза блестели как у кота, щупальца были аккуратно убраны под воротник. — Идёмте. Это недалеко. Он завёл её в свой шатёр — тот самый, где марионетки висели на крючьях, как безвольные тела, а воздух пах воском и старыми тряпками. Затем погасил единственную лампу. Тьма стала абсолютной. Густой, липкой, такой, в которой собственные руки казались чужими. — Знаете, миледи, — раздался его голос откуда-то слева, — в этой темноте можно потерять не только ориентацию, но и рассудок. А мои куклы… они иногда двигаются сами. Особенно когда никто не видит. Он ждал крика. Или хотя бы учащённого дыхания. Мышка молчала несколько секунд. Затем в темноте раздался щелчок — она включила фонарик на телефоне, который Шут ей вернул после того, как она сдала месячный отчёт без единой ошибки. — Арлекин, — сказала она устало, освещая его лицо снизу — эффект получился жутковатый, но не для неё, — у тебя щупальца из воротника вылезли. И куклы твои висят ровно там же, где и висели. Я запомнила их расположение, когда ты в прошлый раз показывал коллекцию. Хочешь, перечислю по порядку? Он опешил. Щупальца тут же спрятались. — Я просто хотел… — Напугать? — Она убрала телефон в карман. — Не вышло. Давай лучше чаю попьём? Я как раз заварила новый сбор. Тебе должно понравится. Арлекин выдохнул — то ли с досадой, то ли с облегчением. — Идёмте, миледи. Но в следующий раз у меня получится. — Конечно, — кивнула она без тени иронии. — Обязательно. Доктор подошёл к делу с научной основательностью. Он пригласил Мышку в свой шатёр под предлогом «показать новые медицинские инструменты для более гуманной разделки туш» — она сама просила что-то подобное пару недель назад. Девушка явилась с блокнотом и ручкой, готовая делать заметки. — Вот, — Доктор разложил на столе скальпели. Десять штук. Разных размеров, форм и степеней заточки. Некоторые блестели как зеркала, на других ещё оставались тёмные разводы — он не стал их отмывать специально. — Обратите внимание на этот, с изогнутым лезвием. Им очень удобно отделять сухожилия от костей. А этот, длинный и тонкий, проникает между позвонками, не повреждая спинной мозг. Он взял скальпель и поднёс к её шее — будто случайно, будто показывая угол заточки. — Чувствуете, какой острый? Один неловкий жест — и можно перерезать сонную артерию. Кровь брызжет фонтаном, знаете ли. Очень эффектно. Мышка взяла скальпель из его рук, покрутила, посмотрела на свет. — Хорошая балансировка. Док, а где ты такие достаёшь? У нас бюджет не резиновый, я помню все закупки за последние три месяца. Таких там не было. Доктор моргнул. Его клюв слегка приоткрылся — признак растерянности. — Это… личная коллекция. — Понятно. — Она положила скальпель на место и достала блокнот. — Слушай, а вот эти, с зазубринами, для чего? Они же рвут ткани, а не режут. Для пыток, что ли? — Ну… в некотором роде. — Негуманно, — заключила Мышка, делая пометку. — Лучше используй обычные. Быстрее и меньше страданий. Если, конечно, цель не в страданиях. — А если цель в них? — спросил он, наклоняя голову. — Тогда тебе к Арлекину. Он в этом специалист. — Она улыбнулась. — Док, ты хотел меня напугать, да? Он замялся. Отрицать было бессмысленно — она всегда читала его как открытую книгу. — Да. Не вышло? — Нет. — Она потянулась к сумке, где лежала целая коробка шоколадных батончиков. — Кстати, заказала твои любимые закуски. Будешь? Доктор вздохнул и кивнул. В конце концов, он действительно хотел перекусить. Пьеро выбрал самый прямой способ — эмоциональный удар. Он дождался, когда Мышка останется одна в своём шатре, когда Шут ушёл к Билетёру разбирать какие-то срочные бумаги, и ворвался внутрь с бумажной розой в зубах, с растрёпанными белыми волосами и с таким выражением лица, будто его только что предали все боги этого мира. — Моя леди! — Он рухнул на колени перед её кроватью. — Я не могу больше! Эти чувства разрывают меня изнутри! Каждую ночь я вижу твой образ, каждое утро просыпаюсь с мыслью о тебе! Если ты не ответишь мне взаимностью, я… я умру! Прямо здесь! На твоих глазах! Он выпустил когти — не угрожающе, а театрально, как актёр, изображающий агонию. Роза упала на пол и покатилась под кровать. Мышка, которая в тот момент перешивала пуговицу на халате Шута, подняла глаза. — Пьеро, — сказала она спокойно, — ты в четвёртый раз это делаешь. В прошлый раз ты тоже говорил, что умрёшь, а потом съел три порции ужина и попросил добавки. — Но это правда! — Он схватил её за руку — нежно, почтительно, но с отчаянием. — Моя любовь к тебе не знает границ! Я готов ради тебя на всё! Даже… даже отказаться от человечины! Буду питаться одной овсянкой! — Ты ненавидишь овсянку, — напомнила она, вынимая иглу из ткани. — В прошлый раз, когда Доктор попытался тебя посадить на диету, ты разнёс половину шатра. — Но ради тебя! — Пьеро. — Она положила руку ему на голову — так гладят расстроенного пса. — Ты не умрёшь. И не откажешься от человечины. И через неделю снова придёшь с розой. Я тебя люблю, правда. Но не так, как тебе хочется. И ты это знаешь. Он замер. Когти медленно убрались. — Знаю, — прошептал он, уткнувшись лбом в её колено. — Но вдруг в этот раз получится? — Не получится. — Она погладила его по волосам. — Пойдем обед готовить? Пасту, твою любимую. На мгновение его когти снова вылезли — не театрально, а по-настоящему, с хрустом. Глаза под маской вспыхнули чем-то тёмным, голодным. Мышка не отпрянула, только замерла, положив руку ему на плечо. Пьеро выдохнул, и когти убрались. — Прости, — прошептал он. — Иногда… трудно. Она кивнула, хотя внутри всё сжалось — на секунду, только на секунду. Потом дыхание выровнялось. — Ты мне дорог. Очень. — Она вздохнула. — Но не настолько, чтобы я позволила себя съесть от любви. Пойдём, скоро время обеда. Пьеро поднялся, вытер глаза и поплёлся за ней. Роза так и осталась лежать под кроватью. Билетёр, как существо практичное и лишённое сантиментов, выбрал самое страшное оружие из своего арсенала — отчётность. Он зазвал Мышку в свой шатёр под предлогом «сверки накладных за прошлый месяц». Девушка пришла с калькулятором и стопкой собственных записей — она всегда вела двойную бухгалтерию, потому что не доверяла никому, включая себя. — Вот, — Билетёр разложил перед ней три папки, перетянутых резинками. — Это расходы на кормление труппы за последние две недели. А это — смета на переезд в следующий город. А это — акт сверки с поставщиком тканей, который, кстати, прислал нам счёт с ошибкой в твою пользу. Я уже подготовил претензию, но ты как главный бухгалтер должна… — Подожди, — Мышка подняла руку. — Ты хочешь меня напугать, да? Билетёр замер. Его белые перчатки дрогнули на папках. — С чего ты взяла? — Потому что в прошлый раз ты показывал мне точно такие же папки, и мы их уже разобрали. Это копии, Билетёр. Я помню цифры. — Она открыла первую папку и ткнула пальцем в верхний лист. — Вот здесь ошибка: ты указал расход на мясо на тридцать процентов выше, чем было на самом деле. А здесь — завысил транспортные расходы. Ты специально это сделал, чтобы я запуталась? Он покраснел — впервые за последние сто лет. — Я просто хотел проверить твою внимательность. — Проверил. — Она захлопнула папку. — Я внимательна. Хочешь чаю? Я заварила. Мятный. Билетёр медленно снял белую перчатку, обнажив длинные пальцы с неестественно острыми ногтями — скорее когтями. Он провёл одним из них по стопке бумаг, и верхний лист разошёлся ровно пополам, как под лезвием. — Знаешь, — сказал он тихо, — я мог бы сделать так с твоими отчётами. Или с твоими пальцами. Разницы для меня почти нет. Бумаги только пищат меньше. Мышка даже не моргнула. — Острые, — похвалила она, разглядывая коготь. — Но бумагу резать удобнее ножницами. Я тебе завтра куплю. Так чай будешь? Билетёр убрал когти, надел перчатку обратно и вздохнул. — Шуту нравится? — мрачно спросил он. — И тебе понравится, — пообещала она. Он вздохнул и отставил папки в сторону. Чай действительно оказался вкусным. И ночью возникла жаркая дискуссия. — Она не боится ничего, — подвёл итог Арлекин, когда четвёрка собралась в шатре Доктора на тайное совещание. — Абсолютно ничего. Я её в полной темноте оставил — она фонарик включила. Доктор скальпелями тыкал — она про балансировку лекцию прочитала. Пьеро в любви признавался — она его обедом накормила. Билетёр папки подсунул — она ошибки нашла. — И что ты предлагаешь? — спросил Пьеро, комкая очередную розу. — Радикальные меры, — сказал Билетёр, поправляя шляпу. — Похищение. — Похищение? — Доктор оживился. — С элементами пыток? — С элементами запугивания, — уточнил Арлекин. — Мы её выкрадем ночью, привяжем к обеденному столу и будем угрожать, что съедим. Это классика. Ни один человек не выдерживает классики. — А если выдержит? — спросил Пьеро, у которого уже начинались сомнения. — Тогда… — Арлекин задумался. — Тогда мы её покусаем. По-настоящему. Чтоб надолго запомнила. — Шут нас убьёт, — напомнил Билетёр. — Шут ничего не узнает, — отрезал зелёный клоун. — Мы всё сделаем тихо. Она закричит — мы ей рот заклеим. Она дёрнется — мы её привяжем крепче. Она не боится? А это мы ещё посмотрим. Доктор потирал руки. Пьеро вздыхал. Билетёр поправлял шляпу. — Когда? — спросил ворон. — Сегодня ночью, — решил Арлекин. — Шут допоздна будет бумаги разбирать — он сам сказал. Мы успеем. Ночь опустилась на цирк тяжёлым бархатным пологом. Луна пряталась за тучами, и только редкие фонари отбрасывали дрожащие пятна света на мокрую траву. Шатры спали — огромные, тёмные, набухшие влагой. Мышка, как обычно, заснула под шелест страниц, уронив книгу на грудь. Её дыхание было ровным и тихим, лицо — безмятежным, несмотря на соседство с существом, способным разорвать её в клочья. Шут, как и предупреждал, задержался в своём кабинете, разбирая бумаги. Он всегда работал по ночам — это было единственное время, когда никто не лез с вопросами и не требовал подписей. Скрежет пера, шорох страниц, запах чернил и воска. Он даже не заметил, как четверо его подопечных бесшумно просочились в шатёр и вынесли девушку, закутанную в одеяло, словно куль с мукой. — Тихо, как Мышка, — прошептал Арлекин, но тут же захихикал от собственного каламбура, бесшумно отодвигая полог центрального шатра. — Мы не мыши, мы — клоуны, — поправил Пьеро, но тут же получил локтем в бок от Билетёра. — Заткнитесь оба. Она спит, — прошипел билетёр, оглядываясь. Его белые перчатки тускло мерцали в лунном свете. Доктор уже стоял у кровати, на которую они водрузили Мышку. Он склонил голову, разглядывая её с чисто научным интересом — так энтомолог рассматривает редкого жука перед тем, как насадить на булавку. — Реакция на снотворное в чае — положительная, — констатировал он тихо. — Не проснётся, пока мы её не перенесём. — Вы её всё-таки усыпили? — возмутился Пьеро. — Это нечестно! Мы договаривались на чистый испуг! — А угрожать съесть спящую — честно? — парировал Арлекин, ловко застёгивая первый браслет на лодыжке Мышки. Цепь звякнула глухо, с неприятным металлическим отзвуком. — Не ной. Давай за руки. Они действовали слаженно, как труппа, отрепетировавшая этот номер до автоматизма. Цепи, которые Доктор принёс из своих закромов — тяжёлые, с ржавыми пятнами, явно не для театральных постановок, — оплели запястья и лодыжки девушки, приковывая её к массивной кровати, стоявшей в центре шатра. Та самая кровать, на которой обычно… впрочем, не будем о подробностях. — Слишком жестоко? — неуверенно спросил Пьеро, глядя на безмятежно спящую Мышку. Её лицо было бледным, ресницы — длинными и тёмными, губы — искусанными в привычную полоску. — В самый раз, — отрезал Билетёр, скрещивая руки на груди. — Она сама напросилась. Заявила, что ничего не боится. Мы всего лишь проверяем. Доктор тем временем разложил на столике инструменты. Шприцы с мутной жидкостью, скальпели с зазубринами, какие-то пугающие зажимы, похожие на клювы хищных птиц. Он делал это с видимым удовольствием, расставляя каждый предмет на чёрной бархатной салфетке. — Будите? — поинтересовался он, поглаживая самый длинный шприц. — Давай, — кивнул Арлекин, отступая на шаг. Пьеро наклонился к самому уху Мышки и прошептал с интонациями трагического актёра, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом: — Просыпайся, маленькая… Тебя ждёт суд. Сознание возвращалось медленно. Сначала — ничего. Только глухая, пульсирующая тяжесть в затылке, будто череп набили мокрой ватой. Потом — звуки: потрескивание свечей, чьё-то дыхание, шелест ткани. Запахи: воск, железо, старое дерево и чужая кровь — въевшаяся, неистребимая. Мышка попыталась пошевелиться и наткнулась на сопротивление. Холодный металл охватил запястья — не больно, но плотно, с неприятным предчувствием синяков. Лодыжки тоже были зафиксированы. Тело слушалось плохо, мышцы казались чужими, ватными. "Снотворное. Доктор всё-таки подмешал. Мерзкое ощущение." Она приоткрыла глаза — ресницы слипались, в углах собралась сухость. Взгляд фокусировался медленно: сначала размытые жёлтые пятна, потом тени, движущиеся вокруг, потом детали — цепи, блеск скальпелей, чёрные силуэты с масками. "Не своя кровать. Не шатёр Шута." Где-то на периферии сознания шевельнулась тревога — слабая, приглушённая, как зверёк, закутанный в одеяло. Но следом пришло другое: усталое, почти весёлое узнавание. "А, это снова они. Те же лица. Те же глупые игры." Страха не было. Была только вязкая, не прошедшая до конца дрёма и лёгкое раздражение человека, которого разбудили посреди ночи. Она моргнула ещё раз, окончательно прогоняя остатки сна, и зевнула — широко, по-кошачьи, ничуть не заботясь о том, как это выглядит со стороны. — Серьёзно? — спросила она хриплым, недовольным голосом. — Вы меня ночью разбудили ради этого? Арлекин опешил так, что его щупальца на секунду вылезли из-под воротника и тут же спрятались обратно. Пьеро выронил розу, и та упала на земляной пол, испачкавшись в пыли. — Мы тебя похитили! — напомнил зелёный клоун, наклоняясь к самому её лицу. — Приковали! Это цепи, между прочим, я их сам смазывал, чтобы не скрипели. — Вижу, — кивнула Мышка, дёрнув рукой. Цепи жалобно звякнули. Холодный металл впился в запястья, оставляя неприятное ощущение — ещё не боль, но уже предвестие синяков. — Неудобно, очень даже. И холодно. Вы могли бы подложить что-нибудь под браслеты — у меня кожа нежная, синяки останутся. — Это часть наказания! — встрял Билетёр, делая шаг вперёд. — Ты заявила, что ничего не боишься. Мы решили проверить. — И как, успешно? — Она с вызовом посмотрела на каждого по очереди — долгим, изучающим взглядом, от которого даже у Доктора зачесались пальцы. — Потому что я пока не ощущаю ни страха, ни хотя бы уважения к вашему творческому замыслу. Доктор шагнул ближе. Взял самый длинный шприц — тот, с толстой иглой и тёмной жидкостью внутри — и демонстративно выпустил струйку в воздух. Жидкость шипела, падая на пол, и оставляла после себя едкий запах формальдегида. — Знаешь, что это? — спросил он низким, почти ласковым голосом. — Не инсулин, дорогая. Это миорелаксант. Пара кубиков — и ты не сможешь даже моргнуть. А будешь смотреть, как мы… готовим ужин. Мышка прищурилась, разглядывая шприц. — Миорелаксанты такой концентрации дают остановку дыхания, Док, — ответила она спокойно. — Ты бы лучше взял тот, трёхкомпонентный, с маркировкой «R» — у него период действия короче. А этот только труп испортит. Неубедительно. Доктор замер. Шприц в его руке дрогнул. Пьеро попятился. — Откуда ты… — Я книжки читаю, Док. Медицинские в том числе. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой хотелось то ли зааплодировать, то ли зарыдать. — Иглы меня не пугают. Хочешь — уколись сам, проверь на себе. Я подожду. Пьеро, который всё это время пытался изображать грозного мучителя — раздувал ноздри, выпускал когти, дышал тяжело и прерывисто, — не выдержал первого. — А если мы тебя съедим?! — выкрикнул он, нависая над кроватью. Его белые волосы упали на лицо, когти впились в деревянный подголовник, оставляя глубокие борозды. — Прямо сейчас, не дожидаясь утра! Заживо, маленькими кусочками, начиная с пальцев, чтобы ты чувствовала, как твоя собственная плоть исчезает у нас во рту! Он почти кричал. В его голосе слышалась настоящая боль — та самая, что копилась неделями, пока он смотрел, как Мышка отстраняется от его объятий, как выбирает чай с Шутом вместо прогулок с ним. Мышка посмотрела на него долгим, почти жалостливым взглядом. — О, это мы уже проходили, — сказала она тихо. — В прошлый раз я в обморок упала, помнишь? Кровь, кишки, подвешенные тушки. А сейчас — нет. Так что либо ешьте, либо отпускайте. И верните мне мою книгу, я на середине главы остановилась. Арлекин взбесился. Он подскочил к кровати, схватил цепь, приковывавшую её запястье, и рванул с такой силой, что металл жалобно зазвенел, а кольцо в стене слегка прогнулось. — Ты что, железная?! — зашипел он, вплотную приблизившись к её лицу. Его зелёные глаза горели бешенством, щупальца окончательно вылезли из-под воротника и зашевелились в воздухе, как змеи. — Мы старались! Мы репетировали три часа! Доктор специально варил эту гадость, Пьеро учил текст, я цепи смазывал! А ты… ты просто сидишь и улыбаешься! — И очень мило, — похвалила Мышка, ничуть не смутившись. — Особенно Пьеро. У него голос дрожал — настоящий театр. Ты бы слышал себя со стороны, Арлекин. Очень убедительно. Но знаешь, в чём проблема? — В чём? — выдохнул он, всё ещё сжимая цепь. — Вы все слишком много жестикулируете, — сказала она назидательно. — Настоящий монстр не кричит. Он молчит. Он просто делает. А вы… вы артисты. Я вижу репетицию, а не угрозу. Пьеро покраснел под маской. Билетёр закатил глаза. Доктор убрал шприц обратно на стол с видом оскорблённого до глубины души учёного. — Ладно, — процедил билетёр, поправляя шляпу. — Хватит нежностей. Отведите её к столу. Они отковали цепи — с ворчанием, с проклятиями, с комментариями про «неблагодарную публику». Мышка потирала запястья, на которых уже начали проступать фиолетовые полосы, и негромко ворчала про «варварские методы воспитания». Её перетащили на обеденный стол — тот самый, дубовый, с тёмными потёками, которые не оттирались даже кипятком. Доктор зажёг свечи. Много свечей. Их жёлтые язычки заплясали по стенам, выхватывая из темноты лица клоунов — бледные, с глубокими тенями под глазами, с масками, которые казались сейчас особенно жуткими. Арлекин встал слева, Пьеро — справа, положив руки на столешницу так, чтобы когти блестели в свете огня. Билетёр отошёл к краю, скрестив руки на груди, и принял позу бесстрастного наблюдателя — ту самую, что всегда использовал на допросах. — Последний шанс, — произнёс зелёный клоун мрачно, наклоняясь вперёд. Его тень накрыла Мышку целиком. — Признай, что боишься. Одно слово — и мы прекратим этот фарс. Скажи «боюсь» — и идёшь спать. — Чего именно? — уточнила Мышка, болтая ногами. На ней была светлая кофта с котиком и светлые штаны с широким ремнём, она выглядела абсурдно неуместной на фоне мрачной обстановки. — Нас! — рявкнул Пьеро, стукнув кулаком по столу так, что свечи подпрыгнули. — Всех! Когтей, зубов, языка, щупалец! Всего, чем мы можем тебя разорвать, сожрать, переварить! — Ну, знаешь… — Она задумалась, прикусив губу — привычка, которую Шут уже месяц пытался отучить, но безуспешно. — Пожалуй, нет. Вы слишком милые, когда злитесь. — МИЛЫЕ?! — Арлекин схватился за голову, его щупальца взметнулись вверх, как фонтан. — Я только что приковал тебя цепями! Доктор угрожал тебе иглой! Пьеро клялся съесть тебя по кусочку! И это, по-твоему, мило?! — Да. Арлекин, у тебя щупальца из-за эмоций вылезают, это забавно. Как у осьминога, которому наступили на ногу. Пьеро, ты каждые пять минут пытаешься меня обнять — какой из тебя каннибал? Ты скорее закормишь меня до смерти, чем съешь. Билетёр… — она повернулась к нему, и тот невольно выпрямился. — ты зануда, но не страшный. Максимум — зачитаешь до скуки. А Доктор просто хочет поговорить о строении черепа. Знаешь, многие люди любят поговорить о строении черепа. Это не страшно, это скучно. — Это невыносимо, — простонал Билетёр, потирая переносицу. — Тогда, — Доктор взял со стола нож для разделки мяса — длинный, с зазубринами, покрытый налётом, который лучше было не разглядывать, — и звонко стукнул им по дереву. Звук получился глухой, тяжёлый, как удар по кости. — Перейдём к финальной стадии. Мы тебя съедим. Прямо сейчас. Заживо. И никакая твоя психология нам не поможет. Он подошёл ближе. Огромный, в полтора человеческих роста, с руками, способными сломать хребет одним движением. В свете свечей его клюв блестел, как чёрное лезвие. — Я начну с ног, — сказал он тихо, почти ласково. — Ступни — самые нежные. Кожа тонкая, кости маленькие. Будут хрустеть, как леденцы. Потом поднимусь выше. Будешь чувствовать каждый укус. Каждый глоток. И никто тебя не спасёт. Мышка посмотрела на него долгим взглядом. Вдохнула. Выдохнула. — Хорошо, — кивнула она. И начала раздеваться. Сначала скинула кофту — спокойно, без дрожи, словно снимала пижаму перед сном. Затем потянулась к ремню на штанах, но замерла, услышав, как в тишине шатра что-то треснуло. — СТОЙ! — заорали все четверо хором. Арлекин выронил нож, который он даже не заметил, как взял в руку. Пьеро отшатнулся, закрыв лицо ладонями. Доктор замер с открытым клювом. Билетёр попятился к выходу, наступив на собственную шляпу. — Что такое? — Мышка невинно захлопала глазами, держась за ремень. — Вы же сказали «съедим». Я решила облегчить вам задачу. Или вы предпочитаете есть через ткань? Негигиенично. Да и вкус — знаете, какая грязь на одежде? Одна пыль с дорог чего стоит. Арлекин отвернулся резко, почти с хрустом в шее, закрывая лицо ладонями. Пьеро схватился за сердце и осел на пол. Доктор уронил нож — тот воткнулся в землю и остался торчать, как памятник их провалу. Билетёр наконец поднял шляпу и надел её задом наперёд, даже не заметив. — Ты… Ты ненормальная! — выдохнул зелёный клоун, не оборачиваясь. Его голос сорвался на фальцет. — Это вы меня приковали посреди ночи, — парировала Мышка, натягивая кофту обратно. — А я всего лишь подыгрываю. И между прочим, я была готова зайти дальше. Так что не жалуйтесь. — Какого чёрта здесь происходит? - раздался голос от входа, холодный, как лёд. Никто не услышал, как откинулся полог. Шут замер на пороге, и в груди у него что-то неприятно сжалось. Не страх – он вообще забыл, каково это. Скорее, холодная, вязкая злость, от которой кончики пальцев начали неметь. Он смотрел на Мышку – прикованную к их обеденному столу, бледную, но с этим её дурацким вызовом в глазах. Смотрел на цепи, на скальпели, на своих идиотов, застывших как нашкодившие щенки. Они посмели. Без его ведома. Трогать то, что принадлежит ему. Улыбка, которой он наградил собравшихся, была такой же острой, как лезвия Доктора. Бубенчики молчали – он не позволил бы им звенеть сейчас, когда внутри всё кипело. — Я закончил с бумагами и вернулся в шатёр, а тебя нет. Обыскал всё вокруг — и вот что нашёл. — произнёс он медленно, делая шаг вперёд. Он обвёл взглядом цепи, стол, свечи, разбросанные инструменты, четверых своих артистов, застывших в позах нашкодивших щенков, и Мышку, сидящую на столе с самым невинным видом. — Вы, мои дорогие идиоты, устроили здесь… что? Сафари на грызунов? Спектакль по запугиванию единственного адекватного сотрудника? — Мы просто хотели напугать! — пискнул Пьеро, всё ещё сидя на полу. — Мы проверяли её на прочность! — добавил Арлекин, не смея поднять глаза. — Это был научный интерес, — вставил Доктор, пряча руки за спину, словно это могло скрыть шприцы и скальпели. — Я протестовал, — соврал Билетёр, поправляя шляпу — наконец-то правильно. Шут обвёл всех долгим, прожигающим взглядом. Затем перевёл его на Мышку. Та сидела на столе, улыбалась во весь рот — той самой улыбкой, которая появлялась у неё только в самые опасные моменты, — и даже не думала оправдываться. — А ты? — спросил он тихо, подходя ближе. — Ты почему не позвала на помощь? Кричать, вроде бы, умеешь. Я слышал, когда ты… — Было интересно, — пожала она плечами, ничуть не смутившись. — Я хотела посмотреть, насколько далеко они зайдут. И знаешь… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — они почти добрались до «раздеть и съесть», но испугались первыми. Доктор даже нож выронил. — Потому что ты ненормальная! — выкрикнул Арлекин, набравшись смелости. — А ты трус, — парировала Мышка, не поворачивая головы. — И щупальца убери, они у тебя из воротника торчат. Неприлично. — Хватит! — рявкнул Шут так, что бубенчики на его колпаке жалобно звякнули, а свечи моргнули. Все замерли, даже Доктор перестал дышать. — Вы, — он ткнул пальцем в четвёрку, - Завтра, с утра, поочерёдно.... Он не договорил. Потому что в этот момент Мышка, которая только что спокойно смотрела в лицо смерти в облике четырёх монстров, вдруг побледнела так, что стала белее стен шатра. Её глаза расширились, зрачки сузились, и она издала звук, похожий на смесь писка и всхлипа. — А-а-а… — выдохнула она, и в этом «а» было столько ужаса, сколько не было во всех предыдущих попытках запугивания вместе взятых. Все проследили за её взглядом. На полу, прямо у ног Шута, сидела крыса. Обычная, жирная, цирковая крыса — их тут водилось предостаточно, особенно возле шатра с едой. Она подняла мордочку, шевельнула усами, обнажив жёлтые зубы, и пискнула — тонко, противно, как скрип несмазанной двери. — УБЕРИ ЭТО! — заверещала Мышка, спрыгивая со стола и прячась за Шута с такой скоростью, что он не успел моргнуть. — УБЕРИ ЭТО ОТСЮДА! Она вцепилась в его халат обеими руками и буквально повисла на нём, дрожа как осиновый лист. Её ногти — короткие, человеческие, безобидные — впились в ткань с такой силой, что Шут услышал треск. — Крыса! Там крыса! Она… она большая! И хвост! У неё ХВОСТ! Шут опешил. Такой паники он не видел в ней даже в первый день знакомства, когда она стояла перед ним, бледная, искусанная, готовая к смерти. Тогда она хотя бы не кричала. — Ты… боишься крыс? — спросил он, едва сдерживая улыбку, которая боролась в нём с искренним недоумением. Он чувствовал, как её пальцы впивались в ткань халата, как она дрожит – мелко, по-настоящему, не театрально. Так не дрожат от притворства. И на секунду Шута накрыло странное, почти незнакомое чувство. Нежность. Желание прикрыть её собой от всего мира – даже от этой жалкой серой твари. "Глупая, глупая мышка. Не боишься монстров, а от крысы – в истерику." Он едва не рассмеялся вслух – от абсурда, от облегчения, от того, что она жива и цела, и что причина её паники такая… смешная. Но смех застрял в горле, потому что она действительно боялась. И он не мог над этим смеяться. Не сейчас. — Я НЕ БОЮСЬ! — завизжала Мышка, пряча лицо у него между лопаток. — Я ИХ… НЕНАВИЖУ! ОНИ МЕРЗКИЕ! ОНИ ГРЫЗУТ ВСЁ! УБЕРИ, ГОВОРЮ! Четверо незадачливых мучителей, которые ещё секунду назад чувствовали себя полными идиотами, вдруг ожили. Арлекин первым оценил ситуацию и издал звук, похожий на подавленный смех крокодила. — Погоди-погоди, — сказал он, забыв о страхе перед Шутом. — Ты боишься крыс? Ты, которую мы пытали цепями, иглами и перспективой быть съеденной? Ты, которая сама начала раздеваться на обеденном столе? И теперь ты дрожишь из-за маленького серого грызуна? — ЗАТКНИСЬ! — прорыдала Мышка, не высовываясь. — ЭТО ДРУГОЕ! — Другое? — Арлекин прищурился, его щупальца довольно зашевелились. — Мышь боится мышей. Нет, серьёзно? Это как если бы волк боялся собаки. Или людоед — вегетарианца. — Я НЕ МЫШЬ! — взвизгнула она, но тут же осеклась, потому что все знали: прозвище прилипло намертво. — Милая, — Пьеро сделал шаг вперёд, прижимая руки к груди, — но ведь ты… ты же сама… ну… Мы тебя называем Мышкой. А крыса — это такой же грызун. То есть ты боишься своих сородичей. — Я НЕ ГРЫЗУН! — По названию — почти, — заметил Доктор, потирая подбородок. — Интересно. Крыса — семейство мышиных. Твоё прозвище — «Мышка». Так что да, биологически вы почти родня. Троюродные сёстры, если быть точным. — ИДИ СО СВОИМ МНЕНИЕМ КУДА ПОДАЛЬШЕ! Билетёр, который до этого молчал, поправил шляпу и изрёк с каменным лицом: — Слушайте, она права. Мышь и крыса — разные биологические виды. Нельзя же сказать, что человек боится обезьян, хотя они его дальние родственники. — Ты сейчас защищаешь её или пытаешься утешить? — уточнил Арлекин. — Я просто навожу порядок в терминологии. Это моя работа. — Ваша работа — пускать зрителей и терпеть её бухгалтерские отчёты, — отрезал Шут, но в голосе уже прорезалась усмешка. Крыса, почувствовав всеобщее внимание, решила, что пора валить, и шустро сиганула в сторону выхода. Но Арлекин, которому надоело быть битым в этом фарсе, нагнулся и ловко подцепил её за хвост раньше, чем та скрылась. — А ну стоять, серая. — Он поднял зверька перед собой, покрутил. — Смотри, Мышка. Какая хорошенькая. Чистая, упитанная. Может, это твоя дальняя кузина? Пригласи её на чай. — Я тебя убью, Арлекин! — Чем? Кусочком сыра? — Он усмехнулся. — Слушай, а давай проверим теорию Доктора. Если мы её отпустим, она побежит к тебе обниматься? У крыс же родственные чувства. — УБЕРИ, ГОВОРЮ! — Интересно, — протянул Доктор, — а если мы её сейчас пожарим и подадим тебе на ужин, ты съешь? В смысле, мясо на мясо? Каннибализм в квадрате? — Я тебя самого зажарю, пернатый переросток! — Арлекин, прекрати, — устало сказал Шут. — Ты её сейчас до инфаркта доведёшь. А мне потом новую бухгалтершу искать. Хотя, может, та не будет бояться собственной тени. Или собственного имени. — Это не тень! — Мышка высунула нос из-за его спины ровно на секунду, чтобы выкрикнуть: — Это крыса! И имя тут ни при чём! — Имя «Мышка»? — подал голос Билетёр, который до этого молчал, поправляя шляпу. — Ты носишь прозвище своего биологического врага. Это как если бы овца назвалась Волком, а потом боялась бы пастуха. Абсурд. — Ты уволен! — Увы, — Билетёр остался невозмутим. — У меня контракт не с тобой. — А что? — Арлекин снова поднёс крысу поближе. — Может, она просто не хочет признавать родство? У них там, у грызунов, бывает. «Я не такая, я белая и пушистая, а вы — серые и вонючие». Классовая ненависть, однако. — Я сейчас тебя самого сделаю серым и вонючим! — взвизгнула Мышка. — Да ладно, — Арлекин пожал плечами, продолжая держать крысу за хвост. — Я просто хочу понять логику.Ты смотрела, как мы разделываем туши, и единственное, что тебя расстроило, — это отсутствие хороших ножей. Но стоит появиться маленькому грызуну — и ты готова лезть на стену. Как это называется? — Здравый смысл? — предположил Доктор. — Ипохондрия? — вставил Пьеро. — Глупость, — отрезал Билетёр. — Я убью вас всех, — прошипела Мышка, всё ещё прячась за Шутом. — И крысу первую. — Крысу? — Арлекин притворно удивился. — Но она же твоя сестра! — ОТСТАВЬ! — Шут, она реально боится, — Арлекин наконец перестал ржать и опустил крысу на землю. — Ладно, проехали. Но ты, подруга, даёшь. Каннибализм — нормально. Крыса — в панику. — Это разные вещи! — выкрикнула Мышка из-за спины Шута, всё ещё не высовывая носа. — Абсолютно одинаковые, — хмыкнул Билетёр. — Ты боишься существо, которое меньше тебя, не имеет когтей длиннее твоих пальцев и питается в основном отбросами. При этом ты спокойно спишь в одном шатре с существом, которое имеет когти по локоть, жрёт людей и могло бы тебя разорвать за секунду. Логика отсутствует напрочь. — Зато есть обаяние, — парировала Мышка, наконец высунув нос. — Об этом мы и говорим, — заключил Доктор. — Ты — ненормальная. Но хотя бы честная. Шут вздохнул, обнял Мышку за плечи — чувствуя, как она колотится всем телом. — Всё. Расходимся. Спектакль окончен. Я узнаю, что кто-то из вас принёс крысу в шатёр, я скормлю вам ваши же колпаки. - А что? Я могу съесть всех крыс, — предложил зелёный, с вызовом посмотрев на Шута. — Прямо сейчас. Хрум-хрум. И страха не будет. Лечение, так сказать. К тому же, родственницу всегда приятно съесть. Семейные узы, знаете ли. — Если ты это сделаешь, — Мышка приоткрыла один глаз и посмотрела на Арлекина с такой ненавистью, что тот невольно отступил на шаг, — я к тебе никогда больше не подойду. Никогда. Ты меня понял? Ни чая, ни разговоров, ни помощи с твоими дурацкими куклами. Ты умрёшь в одиночестве, зелёный ты червяк, и единственным, кто придёт на твои похороны, будет эта же крыса. И я заставлю её надеть траурную ленту. — Она же твоя сестра, — напомнил Арлекин, но голос его уже дрогнул. — Тогда она будет в двойном трауре. Арлекин поднял руки в знак капитуляции. — Вы все — чудовища, — сказала она тихо, уткнувшись носом в халат Шута. — И я вас ненавижу. — Но ты улыбаешься, — заметил Пьеро, который успел подползти ближе. — Это нервное. И если ты скажешь слово «сородич», я за себя не отвечаю. — А что плохого в слове «сородич»? — невинно спросил Доктор. — Это просто биологический термин. — Доктор, я твой клюв выдерну и буду им индейки разделывать. Шут глубоко вздохнул, подхватил Мышку и повёл прочь, бросив через плечо: — Я же сказал: Расходимся. Живо. Увидимся завтра утром. Они вернулись в шатёр уже заполночь. Мышка, всё ещё бледная и взвинченная, забралась на свою кровать с ногами и укрылась одеялом по самый нос. — Можешь не говорить, — буркнула она, видя, что Шут открывает рот. — Я знаю. Я идиотка. Боюсь крыс, но не боюсь людоедов. Логики ноль. Скажи что-нибудь про «сородичей», я знаю, ты хочешь. — Я и не собирался, — мягко сказал Шут, садясь напротив. — Хотя, признаться, забавно. Мышь, которая боится мышей. Это как вампир, который боится крови. — Шут. — Или как клоун, который боится смеха. — Шут! — Или как бухгалтер, который боится цифр. — Он поднял руки. — Ладно-ладно, молчу. Она надулась, но через секунду не выдержала и фыркнула. — Ты невыносим. — Это ты невыносима. — Он налил себе чай — на этот раз из термоса, который всегда держал горячим на случай бессонницы. Протянул кружку ей. — Ты хоть понимаешь, как это смешно со стороны? Вся труппа пыталась тебя запугать — цепи, иглы, угрозы сожрать. А в итоге тебя победила маленькая серая крыса, которая даже не планировала на тебя нападать. — Она смотрела на меня! — Конечно, смотрела. Ты же её «сородич». — Шут не удержался и усмехнулся, получив в ответ подушкой в лицо. Её глаза всё ещё блестели — то ли от слёз, то ли от невыспавшейся ярости. — Знаешь, — произнесла она после долгого молчания, глядя в стену, — я в детстве жила у бабушки какое-то время. И моя комната была в подвале дома. Ну, не совсем в подвале — окна выходили во двор-колодец, и там всегда было сыро. И крысы. Большие, жирные, наглые. Они грызли мои вещи, книги, даже обувь. Однажды я проснулась, а одна сидела у меня на груди. Прямо на сердце. И смотрела. Шут перестал улыбаться. Он поставил кружку на стол и наклонился вперёд, внимательно слушая. — С тех пор… — она отпила ещё глоток, — не выношу их. Даже маленьких. Даже мышей, если честно. Но мыши хотя бы не лезут на грудь. А эти… эти могут. — Я понял, — кивнул он. — Больше никто не будет приносить крыс в шатёр. Я прослежу. И Арлекину оторву щупальца, если он ещё раз схватит грызуна при тебе. — Лучше убей. Но сначала оторви щупальца. — Договорились. — Шут усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — А вообще… Ты молодец. Выдержала их пытку. Даже раздеваться начала — это было сильно. Я бы не отказался на это посмотреть. — Шут! — Всё-всё, прекращаю. — Он щёлкнул её по лбу — легко, по-отечески. — Ты знала, что они струсят? — Я знала, что они джентльмены, — хмыкнула Мышка, согреваясь. — Хоть и с большими отклонениями. Арлекин краснеет, когда я снимаю кофту, представляешь? Я заметила ещё в первую неделю. Так что это был чистый блеф. — А если бы не струсили? Она допила чай, поставила кружку на тумбочку и залезла под одеяло с головой, оставив только нос. — Тогда пришлось бы объяснять тебе, почему ты остался без ужина, а я — без работы. И почему на твоём любимом кресле теперь пятна, которые не отстирываются. — Жестоко. — Я жестокая только с теми, кто меня будит ночью. Шут щёлкнул её по лбу ещё раз, укрыл вторым одеялом — тем, пушистым, которое она любила, — и погасил лампу. В шатре стало темно, только узкая полоска рассветного света пробивалась снизу, под пологом. — Спи, Мышка. Завтра будет новый день. И никаких крыс. — Обещаешь? — Обещаю. В темноте было слышно, как она возится, устраиваясь поудобнее, шелестит одеялом, поправляет подушку. А потом — тихий, почти неслышный шёпот: — Знаешь… Я всё равно их всех люблю. Даже этого идиота Арлекина. И Пьеро. И Доктора. И даже Билетёра с его презентациями. — Не говори им. А то Арлекин наловит крыс для тебя в знак любви. Он идиот, он способен. — Тогда уж точно перееду к тебе навсегда. — Она зевнула. — Спасибо, что спас. Хотя я и не в опасности была. — Знаю, — ответил Шут, глядя в потолок. — Но приятно, когда тебя благодарят. Он лежал и слушал, как её дыхание становится ровнее, глубже, как она засыпает — быстро, по-человечески уязвимо, не боясь заснуть рядом с монстром. Впервые за долгие годы его личная жизнь стала похожа на цирк — даже больше, чем сам цирк. С клоунами, крысами, фобиями и дурацкими ночными похищениями. Утро пришло серое, с низкими тучами и мелким дождём, который барабанил по брезентовым крышам шатров. Шут не спал – он сидел в своём кресле, подперев голову рукой, и слушал, как Мышка сопит во сне. Когда первые лучи пробились сквозь щели, он тихо вышел и направился к центральному шатру, где уже собралась вся четвёрка – бледные, виноватые, с красными глазами. – Вы хоть понимаете, – начал он без предисловий, – что вчера произошло? – Мы хотели как лучше, – буркнул Арлекин, пряча щупальца. – Лучше? – Шут усмехнулся, и эта усмешка заставила Пьеро попятиться. – Вы её приковали. К обеденному столу. Среди цепей и скальпелей. И это, по-вашему, лучше? – Она сама сказала, что ничего не боится, – подал голос Билетёр. – Мы всего лишь проверяли. – Проверяли. – Шут кивнул, медленно, как судья, зачитывающий приговор. – Хорошо. Я тоже проверю кое-что. Вы весь день будете работать. Без отдыха. Арлекин – переберёшь весь реквизит и вычистишь свой шатёр до блеска. Пьеро – приготовишь ужин на всю труппу из того, что найдёшь в кладовой. Доктор – пересчитаешь все медицинские инструменты и составишь опись. В трёх экземплярах. Билетёр – перепроверишь все отчёты за последние три месяца. Лично. И без помощи Мышки. – Но это негуманно! – возмутился Арлекин. – А приковывать бухгалтера к столу – гуманно? – Шут наклонил голову. – Ещё слово – и вы будете делать это в костюмах скоморохов. С бубенцами. Я распоряжусь. Четвёрка замолчала, переглядываясь. – А если она сама нас простит? – неуверенно спросил Пьеро. – Она – да. Я – нет. – Шут развернулся и пошёл к выходу. – Приступайте. Через час проверю. Когда полог закрылся, Пьеро тихо спросил: «Он ведь не всерьёз про скоморохов?» — «Всерьёз», — мрачно ответил Билетёр, поправляя шляпу.