Чуткий скелет

— Генти, нарисуй мне своего друга. Ты ведь всё ещё помнишь его? — Зачем? — отвожу взгляд всё дальше от твоих серых глаз, не хочу их видеть. Ничего не хочу видеть, пространство распадается на снежинки и я таю, как смешанный с грязью снеговик в середине марта. Ты протягиваешь мне блокнот с чёрной ручкой, чьи чернила тускло блестят в приглушенном свете ламп, больше похожих на свечи. Свечи, которые ты поставишь за мой упокой, так как мне сейчас не до мыслей о жизни, во мне не остаётся ни грамма, ни секунды жизни, о которой я мог бы задуматься. Но я думаю о том, что фотоны подозрительно стройно и ярко складываются в подобие нимба за твоей головой. Мне надо перестать думать, на совсем, обо всём. — Автопортрет. Сосредоточься на настоящем моменте. Постоянно думай где ты. И когда. Мне же нужен свидетель в своём уме. А кроме тебя никого... как ты утверждаешь. На этих словах я заторможенно отвлекаюсь от созерцания расслабленного, но даже (тем более?) сейчас выглядящего властно тебя, на шершавый лист бумаги и ручку. Что надо было сделать? Ах да. Точно. Уилл. Совсем голова дырявая стала, разум словно вытекает из прокушенного насквозь черепа вместе с бодростью, затекает тебе за воротник помятого пиджака, заползает тебе в поры и ты вдыхаешь подтаявшую кашицу моего некогда собранного интеллекта. Хочу нормально спать по ночам, но Идрила не придёт и не подарит мне здоровый полноценный сон, как бы я не просил. Но вместо Красавицы есть известный на всю Двумернию детектив, восседающий, как золотая статуя Зевса — как будто не здесь и сейчас, а в далеких воспоминаниях. Я тебя не знаю, но я о тебе помню, и помню подозрительно хорошо для человека, чей мозг представляет из себя смешное подобие исколотого поля для дартс. Своим острым взглядом ты, прицелившись, кидаешь дротик так, что он, словно гвоздь в крышке гроба, хоронит меня досадно преждевременно. Я даже твой автопортрет нарисовать не успел. — Это произошло в семь шестнадцать вечера. Кстати о нём: начинаю выводить на бумаге неровные линии. Такие расползаются по пленке остывшего молока моего сознания, когда ты пытаешься в него нырнуть. Зачем ты это делаешь, ты и так уже находишься на самом дне, зачем ты вновь пытаешься проникнуть внутрь? Жертве не важно то, что ты находишься внутри, её мысли остановились ещё на том моменте, когда ты возымел дерзость проникнуть в её нутро. Не верю ни единому слову, божьими коровками слетающими с твоих губ, у них тоже от бога одно только название. И нимб, замыкающийся в неровный круг только что дорисованного лица. Теперь серьга, точь-в-точь той, что ношу я. Не помню, может это он мне подарил? Это ведь немного, всего лишь краткий отсчёт от одного до двенадцати, который превращает часы в часовую бомбу, которая не взорвётся, дойдя до последнего числа, а приготовится к взрыву и детонирует лишь тогда, когда будешь к этому готов ты. Ты же не собираешься играть в сопёра, не так ли, Эшвейл? Ты наверняка потрудишься обезопасить себя перед тем, как пытаться обезвредить меня, потому что я сам – одна сплошная нестабильная бомба, и я наивно надеюсь на то, что моей мощи хватит, чтобы порвать ткань твоего пиджака. На кожу не надеюсь, не думаю, что смогу потревожить сталь. — Мы на Лафкадио, Мелустанин. Так вот, серьга: в голове мерно раздается тиканье настенных часов, но я не могу понять, почему они вдруг стали идти медленней? Мгновения взяли передышку и больше не бегут, а спокойно прогуливаются под твоим чутким взором. Ты за ними присматриваешь, не позволяя разогнаться и раздавить меня. Зря ты это делаешь, только оттягиваешь момент, когда они растопчут меня и мой содрогающийся внутренний мир. А потом через меня прорастут грибы, и ты их соберешь и положишь в суп. Надеюсь, ты им отравишься. Тик-так – белый кролик снова опаздывает и спешит нарисовать циферки, выстраивая их в нестройный круг, вписывая в окружность. Начинаю считать, как ты ранее читал мне арии о Той, чьими тропами усеяна красивая земля — бедняжка тогда ещё лежал в у тебя под боком, под впечатлением от того, какую нечеловеческую истину скрывал от меня Уилл, в чью тушу я всадил острие, слепеленное Её руками, и оно застряло в его умирающем теле так же, как он в последствии застрял в моих снах, — так мерно и со знанием дела, как шеф-повар, в строгом порядке добавляющий ингредиенты в блюдо, ты пытался вернуть мне ясность рассудка, скрупулёзно складывая слова в смыслы. Как я сейчас набираю код из двенадцати чисел, как какой-то взломщик из фильма, заведомо зная, что он не верный, не ведая, в какой тени почти неосвещённого помещения может скрываться ошибка, но ведь попытка не пытка и меня, и того воображаемого взломщика все равно не станет. Перед глазами плывёт твой нимб, как дорожные фонари при тяжелом астигматизме, и мне на долю мгновения кажется, что он выглядит как одна не перегоревшая фара машины, которая на полной скорости несётся по ночному, мокрому от дождя шоссе прямо на меня, без малейшего шанса затормозить или свернуть с дороги. — Его зовут Уилл Гарнер. И ровно в двенадцать написанных от руки часов его похоронят, и этот же свет, состоящих из этих же фотонов, будет полыхать над поставленными за спокойствие моей души свечами в церкви. Их световые лучи превращаются в две заточенных Аполлоновых стрелы, смотрящих в разные стороны циферблата, но обе направленные в самое нутро моего гниющего Я, больше похожего на забытый в углу холодильника йогурт, чем на нечто, принадлежащие человеку.     Ты даже не успеваешь заскучать за это время, как я наворачиваю круги вокруг разбитых хрустальных мыслей, и я понимаю тебя настолько, что наши мысли сплетаются в один плотный комок ниток одного цвета, но разных оттенков, которые невозможно различить при настоящем освещении. Ты как затаившийся в высокой траве волк, а я козленок. Ты меня съедаешь целиком, не поперхнувшись отростками рогов или колкой шерстью. Хотя нет, это не в твоем духе, ибо ты меня не съедаешь, а выедаешь, берёшь заточенный нож и снимаешь с меня кожу, как с запечённого яблока, оставляя на ней кусочки моей размякшей плоти. А потом нежно слизываешь прямо с изнанки скальпа и смакуешь каждую застрявшую там каплю крови. Наконец проглатываешь, и я обретаю покой в глубине твоих кишок. Тут мягко и спокойно, как и в твоём кабинете. Кажется, будто находясь в нём, я бронирую себе место в твоём пищеварительном тракте, а ты любезно отдаешь мне ключи, сидя за ресепшеном и улыбаясь той же успокаивающей улыбкой, что и сейчас. Той же, с которой принимаешь из моей ослабевшей, протянутой к тебе руки с блокнотом и ручкой, и которая стирается, смываемая настороженностью, скрываемой за расслабленностью лицевых мышц, когда ты вглядываешься в рисунок дольше предполагаемого. На что там смотреть, раз у меня и так на лице всё записано, что тебе ещё нужно? — Напоминание, Генти. Возможность удержаться в реальности и узнать, что ты жив, — он снова протягивает мне блокнот и ручку. — Попробуй еще раз.