Опиум для никого

      Гроза, бушевавшая всю прошлую ночь, так и не принесла долгожданного облегчения. Она лишь переросла в затяжной, монотонный ливень, который плотной водяной стеной отрезал виллу от остального мира. В доме воцарился промозглый, осязаемый холод, но Кросс упрямо отказывался разжигать камин в своей комнате. Ему казалось, что если он впустит сюда тепло, то ледяная броня, которую он так тщательно выстраивал последние годы, просто растает, обнажив то гнилое и слабое, что еще оставалось внутри.       Тяжелое золотое кольцо отца мертвым грузом сидело на его мизинце. Кросс больше не делал попыток содрать его с кожи. За этот бесконечный, серый день он поймал себя на новой, пугающей привычке: стоило мыслям забрести в опасную зону — к воспоминаниям о Марии или звуку того тихого выстрела — как он изо всех сил сжимал кулак, заставляя рельефный фамильный герб до крови впиваться в соседний палец. Острая вспышка боли заземляла. Она возвращала его в реальность, которую Найтмер сотворил для него своими руками.       Около полуночи, когда старый дом погрузился в глухую, зловещую тишину, Кросс окончательно понял, что уснуть не удастся. Стоило ему на мгновение прикрыть глаза, как тяжелая мгла под веками начинала шевелиться, обретая очертания человеческих фигур. Капли дождя, барабанившие по стеклу, казались ему шагами людей, которых он оставил в прошлом.       Не выдержав этой удушливой тишины, Кросс поднялся с постели. Ноги были ватными, но движения оставались бесшумными. Он накинул на плечи легкую черную куртку, даже не застегивая её, и вышел в темный коридор. Дом казался вымершим. Даст, скорее всего, заглушал свою очередную мигрень ударной дозой снотворного, а Киллер торчал где-то в подвале, увлеченный пересчетом своего оружия.       Кросс двигался по лестнице вниз, ведомый каким-то странным, почти животным предчувствием. Ноги сами несли его к стеклянным дверям, ведущим на большую крытую террасу заднего двора. Сквозь залитое потоками воды стекло он разглядел смутный, монументальный силуэт.       Найтмер стоял у самого края веранды. Косые струи ливня не доставали до него, но густая водяная пыль уже осела на его плечах хрустальным налетом. На нем не было привычного безупречного пиджака — только белая рубашка, расстегнутая у горла, и темные брюки. В глубокой темноте ночи его единственный глаз светился мягким, манящим и одновременно предупреждающим бирюзовым светом. Это было похоже на огонь маяка, который указывает путь кораблям, но манит их прямо на острые скалы.       Кросс замер в дверном проеме, боясь сделать даже вдох, чтобы не нарушить эту пугающую гармонию. Ему казалось, что если он сейчас шевельнется, этот момент рассеется, как дым. — Ты снова пришел, потому что не можешь уснуть, — произнес Найтмер. Его голос, низкий и бархатистый, легко перекрыл шум бьющего по крыше ливня. Он не повернул головы, но Кросс слишком хорошо знал: Хозяин чувствует его присутствие каждой клеткой своего тела.       Он знал частоту пульса Кросса, ловил малейшие изменения в его дыхании. — Бессонница, Босс, — тихо ответил Кросс, наконец переступая порог и делая шаг на холодные деревянные доски террасы. Влажный ночной воздух мгновенно ударил в лицо, выветривая остатки лихорадочного комнатного бреда. — Подойди ближе. Не стой там, будто ты чужой в этом доме.       Кросс повиновался. Он сделал три размеренных шага и встал рядом, у самого бортика, за которым начиналась непроглядная стена бушующего леса. Между ними оставалось всего полшага. На таком расстоянии Кросс отчетливо осязал физическое тепло, исходившее от Найтмера. Это было странное, неестественное, почти магнетическое тепло, которое притягивало к себе сильнее любого костра. Кроссу хотелось сделать еще полшага, чтобы просто перестать мерзнуть. — Посмотри на этот город, Кросс, — Найтмер едва заметно кивнул в сторону горизонта, где сквозь пелену дождя тускло мерцали далекие, размытые огни мегаполиса. — Там, в этих бетонных коробках, сейчас спят миллионы существ. И каждое из них каждую ночь засыпает в обнимку со своими жалкими, ничтожными иллюзиями. Они верят в справедливость, в закон, в то, что завтрашний день принесет им спасение. Они глупы и слабы, Кросс. Они — просто ресурс, топливо для тех, кто готов диктовать свои правила.       Найтмер наконец медленно повернулся к Кроссу. Его единственный глаз впился в бледное, осунувшееся лицо подростка, задержался на тонком шраме под левым глазом и медленно спустился к правой руке, где в полумраке тускло отсвечивало золото отцовского перстня. — А мы с тобой — другие, — тихо продолжил Найтмер, и его голос обрел пугающе мягкие, интимные ноты, от которых у Кросса по спине побежали мурашки. — Мы видели изнанку этого мира. Мы знаем, как пахнет его гниль, когда уходят декорации. И именно поэтому... мы принадлежим друг другу. В этой темноте у меня нет никого, кроме тебя, Кросс. И у тебя нет никого, кроме меня.       Эти слова ударили Кросса сильнее, чем любое физическое наказание. Это не было приказом. Это было признание, откровение, которого он никак не ожидал услышать от человека, олицетворявшего собой абсолютную жестокость. Внутри что-то надломилось.       Найтмер сделал шаг вперед, полностью стирая ту дистанцию, которая должна была разделять наставника и ученика. Он поднял руку — его пальцы были длинными, изящными и холодными, как лед — и медленно, почти невесомо коснулся щеки Кросса. Это прикосновение отозвалось в теле подростка мощным разрядом. Он сильно вздрогнул, но не отпрянул. Его дыхание перехватило, а зрачки расширились, отражая бирюзовый свет чужого глаза. — Киллер и Даст — это просто цепные псы, — прошептал Найтмер, наклоняясь к самому лицу Кросса так близко, что тот почувствовал горьковатый аромат дорогого табака. — Им нужно мясо, кости, четкие приказы и кровь, чтобы чувствовать себя живыми. Они — исполнители. Они никогда не смогут понять ту архитектуру власти, которую выстраиваю я. Но ты... ты совсем другой, Кросс. Я выжигал из тебя старые воспоминания, я ломал твою привязанность к прошлому не потому, что хотел уничтожить тебя. Я хотел очистить тебя от мусора. Чтобы ты стал моим идеальным зеркалом. Моим единственным равным. Моим партнером в этом хаосе.       Холодный большой палец Найтмера медленно, с легким нажимом провел по шраму под глазом Кросса, а затем опустился ниже, очерчивая линию его губ. Это движение уже не было просто собственническим жестом хозяина — это была откровенная, пугающая близость, которая заставила Кросса задрожать всем телом. Внутри пятнадцатилетнего подростка вспыхнуло дикое, голодное чувство. Это был не страх перед монстром. Это было болезненное, непреодолимое влечение к существу, которое отобрало у него абсолютно всё, чтобы в итоге стать для него целой вселенной. — Вы... вы ведь не оставите меня? — этот вопрос вырвался у Кросса хриплым, сорванным шепотом против его воли. На секунду он снова стал тем уязвимым мальчиком из подвала, но теперь он умолял не о пощаде. Он просил подтверждения своей исключительности.       Найтмер чуть заметно улыбнулся — не той хищной, пугающей ухмылкой, которой он встречал врагов, а глубокой, торжествующей улыбкой триумфатора, который окончательно и безвозвратно подчинил себе чужую душу, сделав её зависимой от себя.       Он опустил руку на плечо Кросса, крепко сжав пальцами ткань куртки прямо над татуировкой, а затем перехватил его правую руку. Найтмер медленно, с нажимом переплел свои пальцы с пальцами Кросса, заставляя золото отцовского перстня плотно прижаться к их ладоням. Металл словно нагрелся от этого контакта. — Никогда. — ответил Найтмер, глядя прямо вглубь его выжженных зрачков. — Ты — мое лучшее творение, Кросс. Мой шедевр. Твой биологический отец растил тебя, чтобы вымещать свою слабость через боль. Я же вырастил тебя, чтобы ты разделил со мной это величие. Мы заберем этот город. Мы перекроим его под себя. Ты больше никогда, слышишь меня, никогда не будешь один. Ты — мой.       Кросс смотрел на их переплетенные пальцы. Холод, исходящий от кожи Найтмера, больше не казался ему враждебным. Он проникал глубоко под кожу, остужая внутреннюю лихорадку, заполняя ту звенящую, мучительную пустоту, которая выжигала его изнутри все эти годы.       В свои пятнадцать лет Кросс окончательно и осознанно принял свою новую судьбу. Он не просто подчинился воле Найтмера — он добровольно растворился в ней, находя в этой извращенной, пугающей близости единственный спасительный смысл.       Они стояли на веранде рука в руке под нескончаемый аккомпанемент ночного ливня. Старая граница между Хозяином и слугой была стерта навсегда. Между ними завязывался тугой узел созависимости, скрепленный общим, абсолютным безумием.