Опиум для никого

      В пятнадцать лет Кросс научился ненавидеть зеркала. Не потому, что ему не нравилось то, что он там видел, а потому, что он больше не мог узнать человека напротив. Высокий, угловатый подросток с бледной, почти прозрачной кожей и шрамом под левым глазом выглядел как призрак. Его движения стали тихими, маятниковыми — эту манеру ходить он перенял у Найтмера. Когда Кросс заходил в комнату, половицы под ним не скрипели. Он двигался как тень.       Найтмер больше не использовал насильственные методы воспитания. За последние два года Хозяин сменил тактику: физическое насилие уступило место деструктивной, удушающей заботе. Найтмер обращался с Кроссом как с хрупким, но невероятно дорогим произведением искусства, которое он лично вытесал из куска гнилого дерева.       В этот день на вилле было непривычно душно. За окном собиралась гроза, небо налилось свинцом, а воздух казался липким. Кросс сидел в библиотеке, перебирая старые архивные папки с отчетами о закрытых уголовных делах тридцатилетней давности — Найтмер заставлял его анализировать чужие тактические ошибки.       Дверь библиотеки приоткрылась, и внутрь заглянул Киллер. Без своей привычной ухмылки, сонный и какой-то помятый. Он прислонился к косяку, лениво подбрасывая в воздух тяжелую латунную зажигалку. — Эй, фарфоровый, — негромко позвал Киллер. — Босс зовет в оранжерею. Сказал, чтобы ты бросал свои бумажки.       Кросс поднял взгляд. Между ним и Киллером за эти годы выросла глухая стена. Киллер больше не пытался брать его на слабо, как тогда, на лесопилке. Теперь старшие боевики смотрели на Кросса с какой-то брезгливой настороженностью. Они понимали, что Кросс — не один из них. Они были псами Найтмера, а Кросс становился частью самого Найтмера. — Что-то случилось? — спросил Кросс, закрывая папку. — Откуда мне знать? — Киллер поймал зажигалку и спрятал в карман. — Он там свои чертовы розы подрезает. Иди, не зли его. А то у Даста опять мигрень, если в доме начнется ор, он точно кому-нибудь башку прострелит.

***

      Оранжерея Найтмера была самым странным местом на вилле. Стеклянный купол, скрытый за высокими кирпичными стенами, внутри которого поддерживалась постоянная влажная жара. Здесь пахло сырой землей, перегноем и сладковатым, приторным ароматом каких-то редких тропических цветов.       Найтмер стоял спиной к двери, одетый в простую белую рубашку с закатанными рукавами. В его руке были длинные садовые ножницы. С тихим, резким щелчком он срезал сухие листья с куста редких, темно-фиолетовых роз, которые выглядели в полумраке абсолютно черными. — Подойди ближе, Кросс, — не обрачиваясь, произнес он.       Кросс подошел, остановившись в паре шагов. Плотный, горячий воздух оранжереи сразу заставил его кожу покрыться тонкой испариной. — Знаешь, почему эти цветы так тяжело растут? — Найтмер аккуратно повернул бутон пальцами. — Им нужна идеальная среда. Чуть больше влаги — и корни сгниют. Чуть меньше — и они засохнут. Им нужен абсолютный контроль. Прямо как человеческому разуму.       Он наконец повернулся к Кроссу. Единственный глаз Найтмера осматривал подростка с головы до ног, словно проверяя, не появилось ли на его «проекте» новых изъянов. — Даст сказал мне, что ты сегодня ночью опять кричал во сне, — мягко, почти по-отцовски произнес Найтмер. — Снова та женщина? Мария?       Кросс сглотнул вязкую слюну. Внутри всё сжалось, но лицо осталось неподвижным, как маска. — Я не помню, что мне снилось, Босс. — Помнишь, — Найтмер сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. От него пахло дорогим табаком и горьким соком срезанных стеблей. — Ты помнишь её лицо. И это плохо, Кросс. Это значит, что в твоем подвале всё еще горит свет. Ты запер дверь, но оставил щель, сквозь которую старые призраки пролезают в твое настоящее.       Найтмер поднял руку и коснулся пальцами левого плеча Кросса — туда, где под черной тканью скрывалось выжженное яблоко. Кросс невольно напрягся, но не отстранился. — Мы провели аудит твоей жизни, — продолжал Найтмер, и его голос звучал гипнотически тихо. — Мы убрали отца. Убрали няню. Убрали игрушки. Я освободил тебя от всего, что могло сделать тебя уязвимым. Так почему ты цепляешься за эти осколки? — Я не цепляюсь, — тихо ответил Кросс, глядя в пол. — Это просто... физиология. Мозг перерабатывает старую информацию. — Тогда мы заменим эту информацию новой, — Найтмер протянул руку назад и взял со столика небольшой бархатный футляр. Когда он открыл его, Кросс увидел внутри старое, массивное золотое кольцо с фамильным гербом его собственной семьи. То самое кольцо, которое его отец всегда носил на указательном пальце. Кросс помнил, как этот перстень врезался в его кожу, когда отец бил его в подвале.       Кросс почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Откуда оно у вас? — прошептал он. — Вы же сказали, что особняк сгорел дотла. — Сгорел, — Найтмер достал кольцо из футляра. — Но металл не горит, Кросс. Он просто плавится или ждет своего часа в золе. Киллер нашел его, когда просеивал пепел по моему приказу. Я хранил его для этого дня.       Найтмер взял Кросса за правую руку. Пальцы Хозяина были ледяными, несмотря на жару в оранжереи. Он насильно надел тяжелое золотое кольцо на палец Кросса. Оно было слишком большим, болталось, но металл показался мальчику обжигающе холодным. — Теперь это твой инструмент, — сказал Найтмер. — Твой отец использовал его, чтобы утверждать свою ничтожную, животную власть над тобой. Теперь ты будешь носить его, чтобы помнить: ты победил его. Ты забрал его силу, его имя и его наследие. Ты — финал его истории.       Кросс смотрел на перстень на своем пальце. В его глазах поплыли круги. Прошлое, от которого он так отчаянно пытался убежать, снова настигло его, но теперь Найтмер заставил его надеть это прошлое на себя, как ошейник. — Иди в дом, — Найтмер повернулся обратно к своим розам, и ножницы снова щелкнули в его руке. — И не снимай его. Каждый раз, когда тебе захочется вспомнить Марию или заплакать во сне, посмотри на это кольцо. И вспомни, кто ты теперь.

***

      Вечером Кросс сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати. За окном наконец разразилась гроза. Молнии то и дело освещали комнату, выхватывая из темноты силуэты мебели.       Тяжелый золотой перстень давил на палец. Кроссу казалось, что от него пахнет гарью и старой кровью. Он попытался стянуть его, но пальцы опухли от жары, и металл словно врос в кожу.       В дверь без стука вошел Даст. Он был в своей вечной куртке с накинутым капюшоном, под глазами темнели глубокие тени от бессонницы. Он швырнул на кровать Кросса чистую простыню. — Держи, — хрипло бросил Даст. — И если ты сегодня ночью опять будешь орать, я приду и заклею тебе рот скотчем. Мне надо спать.       Даст уже собирался уйти, но его взгляд упал на руку Кросса, которая лежала на колене. Молния осветила золото перстня. Даст остановился, и на его измученном лице появилось выражение глубокого, искреннего отвращения. — Надел всё-таки... — тихо сказал Даст. — Найтмер действительно умеет выворачивать людей наизнанку. Ты теперь носишь шкуру своего убийцы, пацан. Поздравляю. Ты официально стал одним из нас. Такой же урод, как Киллер, и такой же псих, как я.       Даст резко развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Кросс остался один. Он поднес руку к лицу, разглядывая герб на перстне в свете очередной вспышки молнии. Он не чувствовал ни силы, ни победы, о которой говорил Найтмер. Была только пустота, которая росла внутри него с каждым днем, поглощая воспоминания о теплом молоке, сказках Марии и тряпичном рыцаре.       Найтмер не просто учил его тактике. Он стирал его личность, заменяя её своей собственной волей. И Кросс, глядя на тяжелое золото на своем пальце, понял, что он больше никогда не вернется назад. Мальчик из подвала окончательно умер. Теперь остался только этот перстень, черное яблоко на плече и холодный, мертвый туман в голове.