Останься со мной до рассвета

Чуя не любил лес. Даже днём, когда солнечный свет пробивался сквозь густые ветви, он не казался безопасным. Слишком тихий. Слишком неподвижный. Слишком легко заблудиться. Иногда Чуе казалось, что за ним наблюдают. Кто-то из леса. Будь он в школе, во дворе, даже дома. Иногда он специально подходил ближе к лесу, пытаясь увидеть, кто за ним наблюдает. Но там никогда никого не было. Чуя рассказывал об этом родителям. Те говорили, что ему просто кажется. Лес был рядом всегда — начинался сразу за последними домами, тянулся дальше, чем кто-либо из местных решался заходить. Все с малых лет знали одно простое правило: ни за что не ходить в лес в одиночку. Иногда в деревне пропадали люди. Они отправлялись в лес и не возвращались. Скорее всего их загрызали волки. Иногда находили останки пропавших. Тогда их хоронили на кладбище. Люди старались об этом не думать. Каждый год в деревне проходил праздник. Он длился два дня. В первый день все семьи собирались на площади рано утром, делились на группы по 6–8 человек и отправлялись в лес, чтобы собрать там разные грибы, травы, ягоды. А на следующий день из собранных продуктов готовили разные праздничные блюда и устраивали огромный пир на всю деревню. И этот год не был исключением. Семья Накахары получила себе в напарники своих соседей. Семья Ямадзаки. У них было 2 сыновей. Старшему было 12 лет, а младшему восемь. Иногда Чуя и младший сын играли вместе так как были ровесниками. Итак, днём все команды выдвинулись в лес. День солнечный, но судя по тучам вдалеке, ночью собирался пойти дождь. В течение нескольких часов они собирали разные ингредиенты, болтали. Чуя с младшими Ямазаки просто бегали по кругу и веселились. Солнце уже начинало медленно садиться, небо розоветь, затягиваться более тёмными и плотными облаками. В какой-то момент небо темнело настолько, что в тени деревьев уже стало трудно что-то либо разглядеть. Настало время возвращаться. *** Сначала кто-то закричал. Крик был резкий, рваный — и почти сразу перешёл в паническое бегство. Люди сорвались с места, не оглядываясь. Чуя на мгновение растерялся, не понимая, что происходит, а затем просто побежал следом за остальными. В шуме, в топоте ног, в треске веток ему показалось, что он слышит голос матери — она что-то кричала про волков. Он бежал, не разбирая дороги, стараясь не отстать, не потеряться. Казалось, родители где-то впереди. Нужно только не останавливаться. Но в какой-то момент он понял — их нет. Вокруг были только тёмные стволы деревьев и сгущающаяся тень. Голоса растворились. Остались лишь глухие звуки леса. И ещё — что-то другое. Справа. Тихое. Неровное. Почти шорох… или стон. Чуя замер всего на секунду, прислушался — и, сам не понимая зачем, резко свернул туда. Шёл быстро, почти наугад, пробираясь сквозь ветви, цепляясь за кусты, пока вдруг деревья не расступились. Он вышел на поляну. И остановился. Сначала он не понял, что видит. Поляна казалась просто тёмной. Но затем взгляд зацепился за цвет — густой, нереальный, почти чёрный в сумерках. Красный. Слишком много красного. Это была кровь. Она покрывала землю, траву, корни деревьев. Впитывалась в почву, блестела в последних отблесках света. Чуя опустил взгляд. У его ног лежала голова. Лишь через мгновение он узнал её. Мама. Половина лица была залита кровью. Кожа разорвана, и сквозь неё проступала кость. Черты исказились, стали чужими, почти неузнаваемыми. Чуя не закричал. Он просто смотрел. Чуть дальше, среди травы, лежала рука. Пальцы были неестественно согнуты… точнее, не все. Трёх не хватало. Ещё дальше — что-то ещё. Он сделал шаг. И увидел ногу. На щиколотке — знакомый шрам. Небольшой, вытянутый. Такой же был у младшего сына из семьи Ямазаки. Мысль пришла медленно, будто пробиваясь сквозь плотную, вязкую тишину. Это были они. Все. Вокруг поляны были разбросаны части тел — обрывки того, что ещё недавно было людьми. Руки, ноги… что-то, что уже невозможно было как либо назвать. Остатки одежды валялись вперемешку с грязью и кровью. Где-то — клочок ткани, который, казалось, принадлежал матери Чуи. Чуть поодаль — босоножка старшего сына Ямазаки. И ещё. И ещё. Но всё было настолько испачкано, изорвано, перемешано, что различить что-либо становилось невозможно. Даже узоры на ткани исчезли под слоем крови и земли. Лес молчал. Чуя стоял. Просто стоял у края поляны и смотрел. Взгляд его блуждал, не задерживаясь ни на чём, пока вновь и вновь не возвращался к одному — к лицу матери, лежащему у его ног. Её глаза смотрели на него. Пусто. Холодно. Неподвижно. Мёртвым взглядом. Он не знал, сколько прошло времени. Секунды тянулись, расползались, теряли форму. Постепенно холод начал пробираться под одежду, впиваться в кожу. Где-то вдалеке глухо ворчал гром. С неба сорвались первые капли. Начался дождь. — Мама сказала не отходить от неё… чтобы не случилось… — тихо произнёс Чуя, сам не понимая, зачем говорит это вслух. Дождь усиливался. Капли становились тяжелее, чаще, превращаясь в ровный, непрерывный шум. Вскоре мальчик понял, что промокает насквозь. Тогда он отошёл к корням большого дерева и сел, прижавшись к шершавому стволу, пытаясь хоть немного укрыться от воды и холода. — Если я заболею, мама поругает меня… — пробормотал он, уставившись в землю. Но голос звучал пусто. Без смысла. В какой-то момент он снова почувствовал это. Взгляд. Тот самый — липкий, тяжёлый, неотступный. Чуя резко поднял голову и огляделся. Деревья стояли неподвижно, тёмные, безмолвные. Между ними не было ничего. Ни движения. Ни звука. Никого. Но ощущение не исчезло. Накахара сидел под деревом, не двигаясь, не думая ни о чём. Время распадалось. Он давно перестал его чувствовать. Казалось, прошли часы… а может, всего несколько минут. Из-за плотной завесы дождя невозможно было понять, наступил ли уже вечер или ночь. Дождь лил не переставая. Одежда прилипла к телу, холод пробирал до костей. Чуя дрожал — сначала едва заметно, потом всё сильнее, пока дрожь не стала непрерывной. Лес по-прежнему молчал. И только дождь заполнял собой всё вокруг. Когда дождь закончился, лес будто выдохнул. Стало тихо. Небо окончательно потемнело — была уже глубокая ночь. Вода смыла почти всю кровь, и поляна снова стала зелёной. Почти такой, какой была раньше. Каким-то образом Чуе удалось уснуть. Возможно, от усталости. Возможно, сознание просто не выдержало пережитого. Он проснулся на раннем рассвете. Солнечные лучи только-только стали появляться из-за горизонта. Тело не слушалось — руки и ноги затекли, словно чужие. Чуя замер на месте. Перед ним сидел лис. Белый. Он появился будто из ниоткуда — просто был там, когда Чуя открыл глаза. Лис сидел спокойно, не двигаясь, и смотрел на него. Если не присматриваться, можно было решить, что он вовсе не дышит. Но едва заметное движение груди выдавало жизнь. Он выглядел странно. Слишком белый для леса. Слишком чистый. Глаза — красные, но не пугающие, а скорее… непривычные. Какие-то слишком человечные что-ли? Лапы были окрашены в тёмно-богровый, почти как в перчатках. А за спиной медленно двигались хвосты. Не один. Девять. Они лениво покачивались, переплетаясь друг с другом, словно существовали отдельно от тела. Чуя смотрел. Лис смотрел в ответ. Так прошло какое-то время. Потом лис чуть наклонил голову, будто пытаясь понять, кто перед ним. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Его движения были мягкими, почти беззвучными. Он подошёл совсем близко. Коснулся носом носа Чуи — легко, почти осторожно. А после лизнул. И так же спокойно отвернулся. Сделал несколько шагов прочь. Остановился. Оглянулся. Ждал. Чуя ещё пару секунд просто сидел на месте. А когда лис начал уходить, он поспешно поднялся и побежал за ним. Лис двигался быстро, но не исчезал из виду — будто специально держался на расстоянии. Чуя бежал за ним, спотыкаясь, цепляясь за ветки, но не останавливался. Так продолжалось около получаса. И в конце концов они вышли к деревне. Там уже собрались люди. Многие не спали всю ночь — искали пропавших. Когда Чуя появился из леса, весь в грязи и крови, его сразу заметили. К нему подбежали, начали спрашивать, что произошло, что он видел. Но он не ответил. Когда Чуя обернулся в сторону леса, лиса уже не было. Даже следов не осталось. Словно там никого некогда и не было.