Последний из Этерна. Книга I: Философский камень

Николас Фламель не давался им так долго, что к середине декабря Александр начал почти ненавидеть это имя просто за сам факт его существования. Оно всплывало слишком близко и всякий раз ускользало. Сначала мелькнуло в небрежной реплике Малфоя. Потом сорвалось с языка Хагрида. Библиотека по-прежнему не желала объяснять ничего внятного, а запретный коридор между тем оставался совершенно реальным - с трехголовой собакой, с мертвой искаженной нотой под камнем, с хромотой Снегга после Хэллоуина и с тем непрерывным ощущением, что время внутри этой истории идет не в их пользу. Они искали после уроков, по вечерам, в промежутках между домашними заданиями, даже на длинных переменах, когда Гермиона упрямо листала справочники с таким видом, будто готова лично переписать весь каталог библиотеки, если тот не начнет выполнять свои обязанности достойно. Гарри, сидевший рядом, искал быстрее, бессистемнее, но и его нервная, почти упрямая сосредоточенность с каждым днем становилась жестче. Он не говорил об этом вслух, но Александр уже слишком хорошо его знал, чтобы не замечать, как тот снова и снова возвращается к одной и той же мысли. Что бы ни было спрятано за собакой, кто-то хотел до этого добраться. Что бы ни было связано с Николасом Фламелем, имя это всплыло не случайно. И если взрослые знали достаточно, чтобы запретить третий этаж, но не достаточно, чтобы предотвратить тролля, то рассчитывать только на взрослых было бы глупо. Даже Гермиона, которая по природе тяготела к правилам больше, чем к нарушениям, уже не спорила с этим так яростно, как в первые дни. Она все еще повторяла, что самодеятельность в таких вещах опасна, что нельзя делать выводы раньше времени, что доказательства важнее подозрений. Но все это звучало уже не как попытка остановить их, а как способ удержать от глупости, пока они все равно идут вперед. Именно поэтому они втроем оказались в библиотеке вечером почти в последние учебные дни перед каникулами, когда большинство учеников думали уже не о загадках, а о Рождестве, письмах домой и предвкушении отдыха. Снаружи шел мокрый снег. Он ложился на окна тонкой серой кашей и тут же таял, оставляя длинные прозрачные следы. В библиотеке было чуть теплее обычного. Горели настольные лампы. На дальних столах шуршали старшекурсники. Где-то у стеллажей тихо покашливала мадам Пинс, как живое напоминание о том, что книги здесь, в отличие от учеников, достойны безусловного уважения. Гермиона листала очередной толстый том по алхимии. Гарри сидел напротив с несколькими карточками из шоколадных лягушек, которые зачем-то снова вытащил из сундука. Он уже однажды показывал им Дамблдорову карточку, но тогда это не дало почти ничего. Теперь, когда остальные нити уперлись в тупик, он вернулся и к этому. Александр сидел рядом, с полуоткрытой книгой по истории великих волшебников, и почти не читал. В библиотечной тишине снова проступало то внутреннее напряжение, которое он начал узнавать - не опасность прямо сейчас, а ощущение, что ответ где-то совсем рядом, просто все еще лежит перевернутой стороной. - Это невозможно, - прошептала Гермиона, закрывая книгу чуть резче, чем позволяли приличия. - Его как будто вообще нет в официальных справочниках. Ни в алхимии, ни в истории, ни в биографиях. Это бессмысленно. - Может, он слишком древний, - сказал Гарри, не отрываясь от карточки. - Или не любил славу. - Или библиотека устроена преступно плохо, - отозвалась Гермиона. - Что тоже не исключено. Александр перевел взгляд на Гарри. Тот хмурился, вертя карточку в пальцах. Свет лампы ложился на его лицо теплым пятном, а вокруг глаз уже успела залечь та самая усталая тень, которая появлялась, когда он думал слишком напряженно. - Что там? - спросил Александр. - Да все то же, - буркнул Гарри. - "Альбус Дамблдор в особенности прославился победой над Гриндевальдом в 1945 году, открытием двенадцати способов использования крови дракона и..." - он замолчал. Гермиона подняла голову. - И? Гарри уставился на карточку так, будто слова только что сменили порядок прямо у него на глазах. - И известен своим сотрудничеством с Николасом Фламелем в области алхимии. Тишина легла на стол так резко, что Александр почти услышал, как она упала между ними. Имя больше не было пустым. За ним уже тянулись небрежная реплика Малфоя, Хагридова оговорка и все их бесконечные безрезультатные поиски. Гермиона выхватила карточку из его пальцев с такой скоростью, что мадам Пинс, будь она ближе, уже сделала бы замечание. - Покажи... да. Да, конечно. Сотрудничество с Дамблдором, - шепот Гермионы сорвался почти на возмущение. - Значит, это тот самый Фламель. Не просто старый алхимик из чьих-то разговоров. - Я не сидел на ней. Она лежала в сундуке. - Это не лучше. Александр уже наклонялся ближе. Ответ все еще был обидно близок, но теперь он уже не падал с неба. Карточка не открывала тайну с нуля. Она просто поворачивала к свету то, что упорно мелькало рядом все последние недели и никак не складывалось в цельную фигуру. - Значит, ищем не имя, а книгу, - сказал Александр. - Гермиона, ты ведь уже натыкалась на него. Она уже вскочила со стула. - Не ищем. Находим. Я видела его в старом каталоге алхимиков и решила, что это один из мертвых авторов, которых Биннс любит упоминать без причины. Через несколько минут она вернулась с тремя книгами, одной тонкой брошюрой и видом человека, который готов либо раскрыть великую тайну, либо начать войну с библиотечным каталогом. Нужное нашлось в старой книге по знаменитым алхимикам, которую Гермиона уже однажды доставала с верхней полки, но тогда отложила, потому что имя было не с чем связать. Теперь книга лежала перед ними почти вызывающе. Николас Фламель. Алхимик. Единственный известный создатель Философского камня. Камень превращает любой металл в золото и производит эликсир жизни. На момент издания книги Фламелю и его жене было более шести сотен лет. Гарри перечитал абзац дважды. Потом в третий раз. - Философский камень, - сказал он очень тихо. - Это и есть то, что охраняет собака. Гермиона перевернула страницу, будто там могло лежать еще одно подтверждение. - И кто-то пытается до него добраться, - выдохнула она. Александр смотрел в книгу и чувствовал, как холод внутри становится яснее. Философский камень. Эликсир жизни. От этих слов в нем поднялось странное отторжение. Не мысль даже. Глубже. Как если бы само обещание такой жизни было чем-то не тем, чем казалось на бумаге. - Это не жизнь, - сказал он тихо. Гарри и Гермиона посмотрели на него. - Что? - спросила Гермиона. Александр провел пальцем по строке об эликсире. - Камень, - ответил он. - Это не про вечную жизнь. Это про то, чтобы не пустить смерть. Он запнулся, чувствуя, что не может подобрать точнее. Гарри, как ни странно, понял первым. - Ты хочешь сказать, что это не одно и то же. Александр поднял на него глаза. - Да. Гермиона нахмурилась. - Может быть. Но в любом случае это объясняет почти все. Если Фламель и Дамблдор работали вместе, а Камень способен делать золото и эликсир жизни, его вполне могли спрятать в Хогвартсе. - И кто-то хочет его украсть, - сказал Гарри. Он не назвал Снегга. Но все трое подумали об одном и том же. Они просидели над книгами до самого закрытия, обсуждая уже не отдельные слухи, а почти цельную картину. Слишком неполную. Но цельную. Философский камень, трехголовая собака, третий этаж, Снегг, Хэллоуин, Николас Фламель. Когда мадам Пинс все же выставила их из библиотеки почти одним взглядом, они вышли в коридор совсем другими, чем вошли. Будто до этого держали в руках спутанный клубок, а теперь увидели, что нити связаны вовсе не случайно. - Нам надо сказать кому-то еще, - сказала Гермиона, когда они остановились у высокого окна. - Кому? - спросил Гарри. - Макгонагалл. Александр опустил взгляд. - Я уже говорил ей про коридор. - Да, но теперь у нас есть Фламель и Камень. Гарри покачал головой. - А если кто-то уже действует быстрее? Если мы пойдем к Макгонагалл, а она просто решит, что мы опять лезем не туда? Она все равно не скажет нам, что именно происходит. Гермиона сжала губы. Это был хороший вопрос. И ужасный. Александр не вмешался. Не потому, что не знал, на чьей стороне. А потому, что оба варианта были правдивы. Макгонагалл стоило сказать. Но страх, что взрослые успеют слишком поздно, уже слишком прочно жил внутри них после Хэллоуина. В этот вечер решение так и не нашлось. Они разошлись по факультетам с обещанием завтра обсудить снова. И это было не просто "завтра". В воздухе уже стоял конец семестра. Чемоданы в некоторых спальнях начали понемногу собираться. По коридорам бегали разговоры о каникулах, поездах, подарках и письмах домой. Рождество подходило. И вместе с ним - то странное, почти болезненное состояние, когда школа на время становится другой. Более тихой, более пустой и оттого, возможно, куда опаснее. Александр остался в Хогвартсе. Это решение далось ему легче, чем он ожидал, и тяжелее, чем должен был бы признать. Диггори писали ему еще за неделю до конца занятий. Миссис Диггори - теплым, ровным почерком, который почему-то сразу напоминал запах кухни в дождливый вечер. Она писала, что если Александр захочет приехать на каникулы, для него уже готова комната и Амос пообещал не мучить его министерскими историями хотя бы первые сутки. В приписке Седрик, куда менее аккуратным почерком, добавил, что дома будет "слишком тихо и прилично" без него, а потому он обязан всерьез рассмотреть возвращение. Письмо согрело так сильно, что Александр долго не решался перечитать его второй раз. И все же остался. Потому что Гарри ехал в никуда. Потому что вопрос с Камнем не отпускал. И потому, что внутри него все еще жила слишком новая, слишком хрупкая осторожность перед домом - даже настоящим, даже добрым. Ему хотелось поехать к Диггори. Очень. Но вместе с этим желанием шло и почти постыдное напряжение: а вдруг он приедет не вовремя, не так, слишком быстро поверит в то, что пока еще боится назвать своим. Седрик не уговаривал. Это, пожалуй, и сделало прощание еще тяжелее. Утром перед отъездом он просто нашел Александра у окна в общей гостиной, где Нокс сидел на спинке кресла, разглядывая снежную серость за стеклом. - Решил? - спросил Седрик. - Да. - Остаешься с Гарри? - Да. Седрик кивнул так, будто давно это понял. - Хорошо. Александр поднял глаза. - Ты не будешь уговаривать? На лице у Седрика мелькнуло что-то очень мягкое и очень взрослое. - Нет, - сказал он. - Дом, к которому человека подталкивают, перестает быть домом. Эти слова ударили так точно, что пришлось отвести взгляд. Нокс тихо расправил крылья, и синий свет на их концах чуть дрогнул. - Но, - добавил Седрик уже легче, - если передумаешь, совы работают и на каникулах. Папа будет счастлив получить повод снова ехать на вокзал и делать вид, будто он не волновался вообще. Александр невольно улыбнулся. - Хорошо. Они стояли молча еще несколько секунд. Потом Седрик протянул ему руку. Не для официального рукопожатия. И не для братского объятия, до которого Александр, как ни странно, оказался пока не готов. Просто ладонь. Он сжал ее. Теплую, живую, надежную. - Береги себя, - сказал Седрик. - Ты тоже. И когда через полчаса Александра уже не было на платформе провожающим, а только у окна общей гостиной с Ноксом на плече, он впервые с такой ясностью почувствовал обе стороны своего желания сразу: как сильно ему хотелось туда, где его ждали, и как сильно он все еще боялся, что однажды окажется недостойным этого ожидания. Хогвартс опустел быстро. Поезд увез большую часть учеников, и замок сразу стал звучать иначе. Коридоры потянулись длиннее. Шаги отзывались чище. Большой зал за ужином выглядел просторным почти до жути, а преподавательский стол - ближе, чем раньше. Даже снег за окнами, которого пока было совсем немного, делал школу тише. Оставшихся учеников было мало. Гарри. Александр. Несколько младших и старших из разных домов, которые по тем или иным причинам тоже не уехали. Гермиона отправилась к родителям, но перед этим полчаса читала им обоим лекцию о том, что если они "попытаются делать глупости без нее", то она, вернувшись, устроит им не хуже Макгонагалл. Рон уехал с семьей и на прощание вел себя даже слишком шумно, будто чувствовал неловкость и пытался заглушить ее привычной громкостью. Когда поезд ушел, а башни опустели, Гарри и Александр остались в замке почти вдвоем. И это тоже изменило все. Не резко. Не вдруг. Просто Хогвартс в рождественскую неделю стал пространством, где тишина уже не отталкивала, а тянула. Большой зал на праздничном ужине был прекрасен до нереальности - двенадцать высоких елей, серебряные украшения, свечи, снежные искры в воздухе, теплый запах хвои, корицы и запеченных яблок. И на этом фоне одиночество переставало быть пустотой. Оно становилось паузой, которую можно выдержать. За ужином Гарри и Александр сидели почти рядом - ближе, чем позволяли факультетские столы в полном зале, и это почему-то казалось естественным. Преподаватели, находясь в хорошем расположении духа, смеялись чуть громче обычного. Дамблдор даже водрузил на голову ярко-фиолетовую шляпу с цветами, чем заставил профессора Макгонагалл выглядеть еще строже просто от самого факта соседства. - Это странно, - сказал Гарри тихо, когда они доедали пирог. - Что именно? - Все. Замок. Пустые столы. То, что здесь красиво, а из-за этого почему-то еще неуютнее. Александр посмотрел на зал. - Потому что красиво, когда пусто, всегда немного похоже на воспоминание. Гарри задумался. Потом кивнул. - Да. Наверное. После ужина они долго сидели в библиотеке, хотя почти не читали. Потом гуляли по коридорам, слушая, как замок дышит под снегом. Нокс один раз перелетел с плеча Александра на спинку кресла в одном из пустых классов и застыл там темным куском ночи, подсвеченным изнутри. Гарри смотрел на него с тем же тихим интересом, который уже давно не пытался скрывать. - Он стал больше, - заметил он. - Да. - И все еще не любит почти никого, кроме тебя. Александр чуть улыбнулся. - Это спорно. Он неплохо относится к Седрику и, кажется, терпит тебя с Гермионой. Гарри усмехнулся. - Высшая степень признания. Ночью того же дня Дамблдор подарил Гарри старую мантию-невидимку. Произошло это так же, как и должно было произойти в правильной истории о детях, замке и тайнах. Гарри нашел сверток в спальне, прочитал записку, и когда позже, уже после полуночи, пришел к Александру в пуффендуйскую гостиную с мантией в руках, лицо у него было одновременно мальчишески потрясенным и слишком собранным. - Смотри, - прошептал он. Они стояли у окна, где снег, наконец, пошел по-настоящему - редкий, сухой, почти беззвучный. Гарри набросил мантию на плечи и исчез. Не совсем, конечно. Александр знал, что он стоит перед ним, слышал дыхание, чуть сдвинутый воздух. Даже Нокс, сидевший на подоконнике, следил взглядом очень точно. Но видеть Гарри перестал. - Это она, - сказал Гарри откуда-то из пустоты. - Мантия-невидимка. Написано, что от отца. В его голосе дрогнула такая детская, невозможная надежда, что у Александра на секунду сжалось горло. - Ты пойдешь гулять сегодня? - спросил он сразу. Тишина под мантией длилась несколько секунд. - Да. Это было не вопросом, а признанием. Александр посмотрел в снежную темноту за окном. - Не к коридору? - Нет. Просто... посмотреть замок. Они оба понимали, что в таких словах почти никогда не бывает одной только правды. И все же Александр не удерживал. Только сказал: - Будь осторожен. - Буду. Гарри ушел. Александр еще долго не спал. Нокс не издавал звуков, но сидел на подоконнике слишком прямо, слишком внимательно, будто тоже ждал чего-то. Замок за стенами был тих. Снег шел. А внутри - в том глубоком внутреннем месте, которое всегда первым чувствовало смещение, - нарастало странное, ледяное беспокойство. Не опасность в обычном смысле. Не третьеэтажная мертвая нота. Иное. Тоньше. Почти как боль, которую нельзя назвать, пока не поймешь, чья она. Гарри вернулся только под утро. Не громко. Не сразу. Но Александр, дремавший у окна в кресле, проснулся еще до того, как тот успел полностью стянуть мантию с плеч. Гарри стоял перед ним бледный и какой-то совершенно растерянный. Не испуганный. Хуже. Как после чуда, от которого слишком больно. - Что случилось? - спросил Александр негромко. Гарри открыл рот, закрыл, потом опустился в кресло напротив и только через несколько секунд смог выговорить: - Я нашел комнату. И там было... зеркало. Дальше слова пошли обрывками, но Александр понял быстро. Огромное, старое, красивое до дрожи. Гарри увидел в нем родителей. Не фотографии, не тени, не призраков - именно так, как будто они стояли рядом, живые, близкие, смотрели на него с любовью, которую он никогда не знал в реальности, но сразу узнал как настоящую. Когда он говорил это, голос у него становился тише с каждым словом. Не потому, что слабел. Потому, что некоторые вещи невозможно рассказывать громко, если хочешь остаться целым. Александр не перебивал. Нокс в какой-то момент мягко, бесшумно спрыгнул с подоконника и сел у его ноги, как темная ледяная тень. - Я стоял там и... - Гарри провел ладонью по лицу. - Я не знаю, сколько времени. Они были прямо за мной. Я мог видеть их, только если смотрел в зеркало. И мама улыбалась. И папа тоже. И там были еще люди. Наверное, дедушки, бабушки... и все смотрели так, будто знают меня. Будто я у них есть. Последняя фраза повисла в комнате особенно тяжело. Александр почувствовал, как внутри опять поднимается та тихая, болезненная волна, которая часто приходила рядом с Гарри. Не жалость. Что-то более точное и более злое - ярость на тот мир, который сумел отобрать у человека так много еще до того, как он научился это называть. - Где зеркало? - спросил он тихо. Гарри поднял голову. - Ты... хочешь увидеть? Вопрос был почти детским, и именно поэтому в нем слышалось другое: ты пойдешь со мной? Александр посмотрел на Нокса. Потом снова на Гарри. - Да. Они пошли на следующую ночь. Под мантией-невидимкой вдвоем было тесно, смешно и неудобно, но, как ни странно, от этого тревога не стала меньше - только чуть человечнее. Гарри вел. Он запомнил путь слишком хорошо. Пустые коридоры ночью звучали совсем иначе, чем днем. Факелы горели ниже. Тени двигались медленнее. Портреты дремали. Где-то далеко храпел Пивз, что само по себе казалось невозможным. Комната с зеркалом находилась в глубине старой галереи, где почти никто не бывал. Когда Гарри приоткрыл дверь и они проскользнули внутрь, Александр сразу почувствовал - здесь не было ничего от мертвой ноты третьего этажа. И все же магия комнаты тоже стояла на опасной границе. Не распад. Не искажение. Желание. Слишком чистое, слишком обнаженное, чтобы быть безвредным. Зеркало оказалось выше человека. В тяжелой золотой раме. Старое, с тонкой вязью по краям, со странной надписью, которую невозможно было понять с первого взгляда - Еиналеж. Оно стояло, как окно в другой мир, и именно это было самым жутким. Не выглядело угрозой. Выглядело обещанием. Гарри остановился перед ним и сразу изменился. Лицо его стало другим - не живым и не мертвым, а как будто отданным чему-то, что сильнее самой комнаты. - Они здесь, - прошептал он. Александр сделал шаг ближе. И увидел. Сначала не себя. Их. Элизабет Стоун и Уильям Этер. Он узнал это мгновенно, хотя никогда не видел живыми. Мать - темные волосы, собранные так, будто одна прядь все равно упрямо выбивалась на висок. Отец - спокойное, прямое лицо и взгляд, удивительно похожий на то, как иногда смотрел Седрик, если не мог решить, говорить мягче или прямо. Они стояли рядом, так близко, словно еще секунда - и можно будет почувствовать тепло их рук на плечах. Но зеркало не остановилось на этом. За ними было еще. Не род в величии. Не золото сейфов. А нечто куда опаснее для самого Александра - целая, не разорванная жизнь. Он видел себя не между двумя фамилиями, не случайным мальчиком из приюта, не новым учеником, которому все еще страшно верить в дом. Там, в глубине отражения, он стоял рядом с родителями, а чуть дальше, в теплом свете большого холла, были Диггори, Гарри, Гермиона, Нокс, уже не птенец, а настоящая гордая птица, и никто из них не был потерей, угрозой или временной остановкой. Все соединялось в нечто цельное, настолько невозможное, что от одного вида стало больно дышать. Он резко отвел взгляд. Сердце билось в горле. - Ты тоже... - начал Гарри. - Да, - ответил Александр. Голос у него прозвучал хрипло. Некоторое время они просто стояли рядом, не глядя друг на друга. Только на зеркало. И, может быть, именно в этом молчании было больше дружбы, чем в любых клятвах. Наконец Александр сказал очень тихо: - Оно не злое. Гарри повернул голову. - Что? - Зеркало. Оно не злое. Но очень опасное. Гарри посмотрел обратно на отражение, где родители все еще стояли за ним. - Почему? Александр сглотнул. Слова давались трудно. - Потому что оно не оживляет. Не возвращает. Оно только показывает то место в тебе, где ты больше всего хочешь, чтобы потерянное снова стало целым. Гарри молчал. - И если смотреть слишком долго, - продолжил Александр, - можно забыть разницу. Это прозвучало почти как признание самому себе. Потому что разница и правда была страшной. Философский камень обещал жизнь без конца. Зеркало - возвращение того, что уже ушло. И то и другое стояло на линии между жизнью и смертью, но не принадлежало по-настоящему ни одной из сторон. Не естественное течение, а соблазн. Очень человеческий. Потому и почти непреодолимый. Гарри долго не отрывал глаз от стекла. Потом тихо сказал: - Я хочу остаться здесь. Вот теперь в голосе была настоящая опасность. Александр повернулся к нему полностью. - Я знаю. - Хотя бы еще немного. - Я знаю. - Но если я уйду, их не будет. Он не нашелся, что ответить сразу. Нокс, который остался в гостиной и не пошел под мантию, сейчас почему-то вспоминался особенно ясно - как живая, холодная верность настоящему. А зеркало перед ними было верностью желанию. И это, пожалуй, делало его почти страшнее Камня. - Если ты будешь смотреть слишком долго, - сказал Александр наконец, - потом тебя будто становится меньше. Не снаружи. Здесь. Он коснулся собственной груди. Гарри закрыл глаза. Открыл. Снова посмотрел в зеркало. Еще секунду. Еще одну. Потом очень медленно отступил. И в этот момент Александр понял, что никогда не забудет выражение его лица. Не потому, что оно было красивым или драматичным. А потому, что именно так выглядит человек, который добровольно отрывает себя от самой желанной вещи на свете просто потому, что знает - иначе она сломает его. Они ушли. Но этим история не закончилась. На следующую ночь Гарри снова исчез под мантией. Александр проснулся уже после того, как тот ушел. И, увидев пустое место, сначала не разозлился даже - только испытал тупое, холодное бессилие. Не потому, что хотел контролировать Гарри. Просто слишком хорошо понимал силу того, что стояло за этим зеркалом. Он ждал. Почти до рассвета. Когда Гарри вернулся, лицо у него было другим. Не опустошенным. Скорее слишком тихим. - Дамблдор нашел меня, - сказал он прежде, чем Александр успел спросить хоть что-то. Оказалось, Гарри снова пришел к зеркалу. Стоял там, как во сне. А потом Дамблдор появился рядом и объяснил - зеркало показывает не правду и не будущее, а глубочайшее желание человеческого сердца. Оно не дает знания и не возвращает умерших. Только заставляет смотреть на жажду так, будто ее можно утолить. - Он сказал, что людей это сводило с ума, - тихо говорил Гарри, сидя в кресле у окна. За стеклом уже серел зимний рассвет. - И что зеркало перенесут. И чтобы я его больше не искал. Александр слушал и ощущал внутри ту же странную холодную ясность, что пришла в комнате с зеркалом. Философский камень и Зеркало Еиналеж стояли на одной и той же опасной границе. Одно обещало жизнь без конца. Другое - желание без конца. И то и другое притягивало именно тем, что говорило человеку: я дам тебе не невозможное вообще, а невозможное именно для тебя. Когда Гарри замолчал, Александр спросил только: - Ты пойдешь снова? Тот покачал головой. - Нет. Ответ прозвучал сразу. И в нем была такая усталость, что Александру захотелось сделать что-то совсем простое и невозможное одновременно - просто положить руку ему на плечо и сказать, что этого уже достаточно. Он не сделал. Только сказал: - Хорошо. И почему-то в этом коротком слове поместилось почти все. Потом пришло утро. Снег. Почти пустой Большой зал. Чай, который был горячее обычного, потому что зимние утра в Хогвартсе всегда требовали больше тепла. Нокс, перелетевший на спинку стула и тихо смотрящий на Гарри так, будто понимал о нем больше, чем птице положено. Александр ел мало. Гарри тоже. И между ними не было необходимости проговаривать все еще раз. Зато к вечеру вернулась Гермиона - в письме. Длинном, строгом, полном замечаний к возможным каникулярным глупостям. Гарри читал его вслух с почти благодарной усмешкой, а Александр поймал себя на мысли, что уже умеет скучать по тому, как она морщится на чужую нелогичность, будто это личное оскорбление. Хогвартс стоял в снегу. Философский камень все еще был где-то в замке - под собакой, под искаженной мертвой нотой, под взрослыми тайнами. Но теперь к этой линии прибавилось еще кое-что. Зеркало, которое не было злом, но все равно могло разрушить. И Александру вдруг стало ясно: настоящая опасность в этой истории не только в том, что кто-то хочет украсть Камень. А в том, что почти каждый взрослый и каждый ребенок в замке, если поставить его перед правильным соблазном, может однажды захотеть невозможного так сильно, что забудет цену. Этой ночью он долго лежал без сна. Снег за окном светился синим. Нокс дремал у подножия кровати, свернувшись живой темной искрой. За стеной кто-то из младших пуффендуйцев ворочался во сне. Замок был тих. И где-то очень глубоко, под всем этим, продолжала жить та искаженная нота третьего этажа, к которой теперь прибавилось знание о Философском камне и ясное, страшное понимание того, почему такие вещи вообще прячут. Не потому, что они всемогущи. А потому, что они умеют говорить с самой больной частью человека. И если когда-нибудь придется выбирать между правильным и желанным, мало кто выходит из такого выбора прежним.