Без повода

Музыка громко била в груди, заставляя сердце подстраиваться под бас. Свет был приглушён, но Дунк знал: с его ростом не спрятаться даже в полутьме. Он стянул резинку с волос и надел на запястье — так было чуть спокойнее. Раймун ускользнул так же ловко, как и провёл их сюда — в VIP-зону какого-то Лионеля Баратеона, о котором Дунк раньше и не слышал. — Лионель Баратеон, — достаточно громко, чтобы перебить шум, успел сказать Раймун до своего исчезновения, кивая в сторону мужчины в глубоком кресле. Тот сидел, закинув ноги на низкий столик. — Смеющийся Вихрь. Дунк понятия не имел, кто это, — но взгляд всё равно зацепился. Смеющийся Вихрь лениво поднёс к губам сигару, затянулся и тут же отдал её сидящему рядом, недовольно качнув головой. На пальцах сверкали перстни — один такой стоил, наверное, полугодовой зарплаты Дунка. — Его лошади выступали на этом турнире. Раньше он и сам стартовал, но сейчас ударился в классику и основал свою школу. Он живёт в замке, чёрт побери, в самом настоящем замке, — продолжал Раймун. И Дунк вдруг подумал: да, этому мужчине с закинутым на стол ногами замок был бы как раз впору. Ссутулившись, Дунк направился к столу с закусками. В конце концов, не болтать сюда пришли. Позже Раймун куда-то делся, и Дунк, с очередной тарталеткой в руке, вновь оказался недалеко от глубокого кресла. Не сдержавшись, он бросил взгляд — и сглотнул. Баратеон смотрел прямо на него. Он прокручивал в руках гранёный стакан с виски, который вряд ли был моложе самого Дунка. Взгляд тёмных глаз одновременно пугал и манил. Увидев, что его заметили, Баратеон поманил Дунка пальцами в тех самых перстнях. На всякий случай Дунк оглянулся, но взгляд прожигал так прицельно, что пришлось ткнуть в себя пальцем, нелепо переспрашивая. Баратеон не кивнул — лишь медленно моргнул, отметая сомнения. Пришлось подойти. В голове крутилось: выгонит сейчас — или заставит платить за всё, что он уже успел съесть и выпить. — Не могу понять… — голос Баратеона звучал ему под стать. — Ты заблудился или решил рискнуть? Он опустил стакан на столик с глухим стуком. На лице растянулась улыбка, но взгляд остался проницательным. Злосчастная тарталетка хрустнула в кулаке — Дунк не услышал этого из-за музыки, но почувствовал пальцами, как крошится песочное тесто. — Зашёл за едой, — честно ответил он. Скрываться под этим взглядом было невозможно. — Уже ухожу. Хотелось не просто уйти, а провалиться сквозь землю. Дунк проклинал и Раймуна, и свою вечную привычку влипать в истории. Раймуна, может, и не поймают, а вот Дунка, который чуть ли не прочёсывает головой потолок, замечают везде. — Я уж думал, тебя подослали судьи, чтобы выставить меня вон с их парада тщеславия, — Баратеон откинул голову. В этом жесте промелькнуло злое раздражение. Дунк невольно кивнул. После сегодняшних выступлений он и сам не хотел здесь находиться. Смотреть на то, как работают с лошадьми ради оценок, было почти физически больно. Не понимая, стоит ли уходить самому или ждать охрану, Дунк лишь несчастно сжимал треснувшую тарталетку. Он надеялся только на одно: что она не раскрошится окончательно на этот безупречный ковёр. Проследив за его взглядом, Баратеон усмехнулся. — Брось это на поднос, — он кивнул на столик. Дунк послушался. Пальцы в масле и крошках теста казались ему огромными и грязными. Легче не стало. Баратеон смотрел на него слишком пристально — не так, как смотрят на незваного гостя, а медленно, с тягучим, почти осязаемым интересом. Взгляд скользнул по шее Дунка, задержался на развороте плеч и снова вернулся к глазам. — Кивок твой выглядел слишком красноречиво, великан. А что тебе больше всего не понравилось в сегодняшнем судействе? Дунк сглотнул. Пытаясь отвлечься от этого взгляда, он вспомнил манеж и зажатых лошадей, двигающихся, как роботы. — Восьмой всадник, — голос прозвучал ровно. — Единственный, кто показал правильное пиаффе , без подбивки. А ему поставили проходной балл. Улыбка Баратеона изменилась. Она стала мягче, а в глазах вспыхнуло что-то похожее на азарт. Он наклонился к соседу, что сидел с сигарой в зубах и, тихо сказав что-то, пренебрежительно махнул рукой. Мужчина, не ответив ни слова, ушёл, освобождая кресло. — Садись. И, может, наконец представишься? Помедлив, Дунк всё-таки протиснулся и сел рядом. Кресло оказалось слишком мягким, слишком глубоким. — Дунк. Дункан. — Дунк, — он повторил имя, будто пробуя его на вкус, и представился сам: — Лионель. Если вдруг ты не знаешь. Точно, Лионель. В разнообразии его титулов и прозвищ Дунк успел забыться. От Лионеля пахло так, как пахнет от очень богатых мужчин. Дунк крепко сжал зубы. От него самого всегда пахло либо конюшней, либо дешёвым стиральным порошком. Лионель откинулся на спинку кресла, не сводя с него глаз. В этом полумраке его улыбка казалась почти хищной. — А ты знал, Дунк, что эту лошадь готовил я? Этого он не ожидал. Дунк привык к богатеям, которые решили поиграть в «возвращение к истокам»: они цитируют старых мастеров, а на деле каждый темп стучат лошадям мундштуком по зубам, задирая руки повыше. Лошадь Лионеля впечатлила своей естественностью и лёгкостью — большая редкость на выездковом поле. — Я не знал, — Дунк опустил взгляд на свои руки. Он сцепил пальцы в замок, пытаясь незаметно отделаться от последних крошек тарталетки. — Не каждый замечает такие тонкости. И кто ты такой? Лионель наклонился чуть ближе. Движение было едва заметным, но его запах сильнее ударил в нос, вызывая мурашки. Он перехватил пустой стакан со стола и налил тот же виски, что пил сам. Протянув хрусталь Дунку, Лионель кивнул, всматриваясь в его лицо: — Такой виски наливают только у меня за столом. Не отказывайся. Отказываться Дунк и не планировал. Близость Лионеля давила так сильно, что хотелось выпить стакан залпом. Он готов был поклясться: Лионель намеренно провёл пальцами по его ладони, передавая виски. Хорошо, что освещение было слабым — румянец, разгоревшийся на щеках, остался секретом Дунка. Отпив глоток, Дунк отметил, как приятно виски разлилось теплом внутри, оставляя во рту какой-то особенный привкус. Оно было совсем не похоже на то, что они мешали с колой вместе с Раймуном. Оставалось надеяться, что оно не «разругается» в желудке с уже выпитым бесплатным шампанским. Подняв стакан, Лионель подмигнул и сделал пару глотков. Интересно, сколько ему лет? Лицо выглядело молодым, но в кучерявых волосах уже проступала седина. Россыпь этих прядей красиво подчёркивала остроту его черт. Да, ему определённо подошёл бы настоящий замок. — Нравится? — Лионель наклонился ближе, обдавая его жарким запахом виски, и Дунк поймал себя на том, что откровенно его рассматривает. — Что? — челюсти сжались так крепко, что, казалось, скрип зубов можно было услышать сквозь музыку. — Виски, Дунк. — Лионель указал взглядом на стакан в его руках. — Тебе нравится виски? — Угу, — кое-как выдавил Дунк и отвернулся, в надежде поймать взглядом Раймуна и проморгать ему три коротких, три длинных, надеясь, что тот поймёт. Даже сквозь музыку он услышал, как Лионель довольно хмыкнул. Для него это было будто игрой: он поймал его на своей приватной территории и теперь, точно волк, кружил вокруг, выжидая момент. Лошадей Дунк понимал лучше, чем людей, но годы работы с ними научили его главному — считывать малейшее напряжение мышц и то, как меняется тело. Именно этот древний язык, общий для лошади и человека, позволял ему сейчас видеть Лионеля насквозь. Тот невзначай сокращал расстояние, уже почти касаясь его колена своим. Затем он накрыл руку Дунка своей, помогая удержать стакан, и неторопливо долил в него виски. Его пальцы держали крепко, а соскользнули так медленно и лениво, что Дунку невольно захотелось податься за ними — точно так же, как лошадь идёт за мягким, но уверенным поводом. В ложе становилось душно. Музыка наращивала громкость и ритм. Усмехаясь, Лионель стукнул пустым стаканом о стол и поднялся. Он чуть пошатнулся, но тут же поймал равновесие. В его глазах горел азарт. Он протянул руку Дунку — не для рукопожатия, а ладонью вверх, приглашая. — Вставай, великан, пошли танцевать. Не пропадать же такой музыке. Бросив короткий взгляд на ладонь, Дунк уткнулся в пол и проговорил неуверенно: — Танцевать… с вами? — О, «со мной» — это как раз самое интересное, — Лионель наклонился так близко, что Дунк бессознательно приоткрыл рот. — Никаких правил, никаких судей. Нам не будут ставить оценки, просто отдайся ритму. Затем он качнулся ещё ближе, так, что шёпот обдал кожу: — Я слышу, твоё сердце стучит в такт басам, ты уже танцуешь внутри. Дай мне руку, пока я не решил, что ты хочешь, чтобы я сам тебя поднял. Медленно поставив стакан, Дунк выдохнул. Он выпил достаточно, чтобы перестать думать, как выглядит со стороны. Ладонь Лионеля была приятно тёплой; он сжал руку Дунка так властно и вовремя, будто буквально выжимал из него последние сомнения. Когда Дунк поднялся, Лионель оказался чуть ниже, но в его взгляде было столько торжества, что Дунк ощутил себя меньше минимум на голову. — Если я наступлю вам на ногу… что ж, я предупредил. — У меня крепкие ботинки, — засмеялся Лионель, утягивая его на танцпол. Они оказались в самой гуще. Басы били так сильно, что их, казалось, можно было потрогать руками. Оставалось надеяться, что этот грохот не доходит до конюшен, давая лошадям возможность отдохнуть после соревнований. Пока они протискивались сквозь толпу, держась за руки, Дунк наконец-то увидел Раймуна. Тот стоял с очередным бокалом шампанского и болтал с какой-то девушкой. Увидев Дунка, он широко улыбнулся, но затем перевёл взгляд на их сцепленные руки, а от них — на Лионеля. Раймун губами произнёс так чётко, что Дунк сразу разобрал: «Что за чёрт?» Он и сам задавался тем же вопросом и, беззвучно ответив: «Я не знаю», замотал головой, пока Лионель не утащил его ещё глубже в толпу. Дунк ощутил себя глыбой посреди шторма — неподвижной и нелепой, — а Лионель в тот же миг влился в ритм. Его движения были пластичными, иногда резкими; он танцевал совсем рядом, и люди инстинктивно уступали ему место. Лионель то вскидывал руки, запрокидывая голову и закрывая глаза, то внезапно оказывался ещё ближе, обдавая Дунка жаром собственного тела. — Дунк! — перекрикивая музыку, Лионель ухватил его за плечи, заставляя повернуться вокруг себя. — Просто двигайся! То ли от виски, смешавшегося с шампанским, то ли от напора Лионеля, Дунк всё-таки сдался. Он начал переступать с ноги на ногу, ловя ритм и постепенно отдаваясь ему. Не то чтобы он не любил танцевать — напротив. Просто не с кем-то, кто был настолько выше по статусу, да ещё и так открыто флиртовал у всех на виду. Лионелю явно понравилось, что Дунк «включился». Он воодушевился ещё больше, двигаясь вплотную, прожигая взглядом. Его лицо в свете софитов горело азартным безумием. Когда его ладонь легла на талию Дунка, тот с трудом поборол желание притянуть его к себе — по-настоящему, без игр. — Ты выглядишь чертовски хорошо, когда перестаёшь извиняться за то, что занимаешь место в этом мире! — Лионель потянулся к его уху, обжигая кожу дыханием. Его пальцы цепко сжали талию, сминая рабочую футболку, а затем медленно соскользнули ниже. Кружась в танце, Лионель отскочил назад, оставляя между ними воздух. На его лице промелькнула хищная, торжествующая улыбка. Лионель стоял в паре шагов — хмельной, азартный, освещённый софитами, будто какой-то языческий бог соблазна. Он не звал словами, но каждое движение его тела было приглашением, от которого у Дунка кружилась голова. Сам не зная как, Дунк шагнул навстречу в своём неловком танце, оказавшись совсем рядом и глядя на него сверху вниз. Лионель вскинул голову и захохотал — так громко, что, казалось, мог перебить музыку. Он вновь подхватил ритм, двигаясь с необычайной для пьяного человека пластичностью, и развернулся к Дунку спиной, на миг прильнув к нему всем телом. Это движение окончательно выбило почву у Дунка из-под ног. Не зная, куда деть руки, он инстинктивно положил их на плечи Лионеля — и на мгновение ему почудилось, будто он коснулся самого дьявола. Холодная, дорогая ткань слишком легко скользила под пальцами; Дунк сцепил зубы, ловя себя на желании коснуться кожи под этой тканью. Как заворожённый, он уставился на качающуюся золотую серьгу в ухе Лионеля, а затем испуганно, даже стыдливо убрал руки. Резко развернувшись, Лионель впился в него горящим взглядом и закинул руки ему на плечи. Его пальцы легко запутались в волосах на затылке Дунка — и тот невольно склонился ниже. Теперь они двигались в одном ритме. Дунк чувствовал его движение раньше, чем видел. Лионель смеялся, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько торжества и обещания, что Дунк не сразу понял, что перестал дышать. Кто-то принёс два шота, и Лионель, расцепив руки, моментально выпил один, а второй передал Дунку. Даже не принюхавшись к содержимому, Дунк осушил стопку и вернул её Лионелю. Тот показал подошедшему два пальца и что-то прокричал, вручая пустые рюмки. Этот человек был окружён людьми, которые служили ему так, будто он король или властелин мира. Музыка сменилась на что-то тягучее, пробивающее изнутри, и Лионель прокричал Дунку на ухо: — Слишком шумно, пошли обратно! Вернувшись в ложу, Дунк облегчённо выдохнул, опускаясь в мягкое кресло. Сердце билось так быстро, что он едва успевал дышать. Лионель тяжело сел рядом, расстегнул пару пуговиц и запустил руку под ткань, расправляя воротник шире. Их стаканы уже снова стояли наполненными, маня янтарной жидкостью. Лионель сразу сделал несколько глотков и отставил стакан, громко цокнув дном о столик. — Посмотри на них, — он кивнул вниз: кто-то танцевал, кто-то теснился у бара. — Бездушные манекены. Скука. Он медленно перевёл взгляд на Дунка, осматривая его с ног до головы, и так же неторопливо поправил воротник. — Ты другой. Лениво положив руку на подлокотник, Лионель чуть согнул указательный палец, маня Дунка к себе, не сводя взгляда. Сердце упало вниз, но он, словно в трансе, подался вперёд. Лионель не шелохнулся, он выжидал, пока Дунк сам наклонится так близко, что их дыхание столкнётся. Когда их лица разделяло всего несколько сантиметров, Лионель заговорил тихо, почти одними губами: — Я слишком пьян, великан. Он так и застыл рядом, обдавая Дунка жаром кожи и терпким запахом виски. Казалось, музыка внизу отступила, и теперь было слышно только бешено стучащее сердце Дунка. Лионель устало добавил: — Проводи меня в номер. Ему приносили выпивку посреди танцпола и освобождали место по пренебрежительному взмаху руки — а он просит Дунка провести его в номер, потому что «пьян»?