Спи, моя принцесса

Ноябрь 1993. Хогвартс. После уроков Зельеварения. Он не понял этого сразу. Драко Малфой привык, что мир делится на правильный и неправильный. Правильный — это его отец, тёмная метка под мантией, гостиная слизерина, смех Крэбба и Гойла. Неправильный — это грязнокровки, Гриффиндор, Поттер с его шрамом и Уизли в поношенных мантиях. Гермиона Грейнджер была неправильной с самого начала. Слишком громкая. Слишком умная. Слишком… не боящаяся. В тот день он не планировал на неё смотреть. Снейп задал эссе о свойствах крови единорога — три фута пергамента, анализ алхимической структуры. Грейнджер сдала пять. Сжатый мелкий почерк, никаких украшений. Она сидела через два стола от него, и когда Снейп назвал её имя в качестве примера идеальной работы — сухо, без похвалы, просто факт — Драко закатил глаза. Но потом она поправила волосы. Это было ничто. Жест. Левая рука убрала прядь за ухо. Обычное движение. Но он вдруг заметил, как падает свет: одно из подземных окон Большого зала, пробитое сквозь толщу скалы, давало такой странный, зеленовато-золотой луч, и этот луч на секунду лёг на её шею. У неё была шея. Не просто часть тела. А линия. Изгиб, по которому он вдруг понял, что хочет провести пальцами. Или зубами. Драко моргнул. Сжал перо. На пергаменте осталось чернильное пятно. — Малфой, — голос Снейпа как удар плети. — Вы планируете сдать работу сегодня или на кафедру магии духов? Зал засмеялся. Поттер усмехнулся. Уизли хрюкнул. А Грейнджер даже не подняла головы. Просто перевернула страницу и продолжила читать книгу о трансфигурации человека в птицу. Вот тогда он и почувствовал это в первый раз. Не гнев. Не отвращение. Нет. Бешенство от того, что она его не замечает. В ту ночь он не спал. В спальне слизеринцев было тихо. Крэбб храпел, Забини шевелил губами во сне. А Драко лежал на спине, смотрел в полог кровати и прокручивал в голове её профиль. Тот момент. Свет. Изгиб шеи. Он заставил себя думать о другом. О квиддиче. О том, как отец приедет на Рождество и спросит оценки. О том, что грязнокровка — это просто ошибка природы, и её место у костра, на костре, а не в его голове. Но его рука уже тянулась к тумбочке. Он достал маленький пергамент, который носился с ним для пометок по зельям. И написал: «Любит читать в северной нише библиотеки. Всегда садится спиной к окну. Не ест мясо по средам. Меняет заколку каждые два дня: сегодня была синяя, значит, завтра будет зеленая. Косит глаза на Поттера, но не так, как влюбленная — как смотрят на черновик. У неё нет черновиков. Она всё пишет сразу набело. Это меня бесит. Почему меня это бесит?» Он перечитал. Сжёг заклинанием. Написал снова, но уже на отдельном листе, который спрятал в учебник по защите от тёмных искусств. В ту ночь он впервые понял, что не хочет её смерти. Он хочет её смотреть. Декабрь. Библиотека. Полночь. Он следил за ней уже две недели. Драко стал мастером теней. Он знал, где скрипят половицы в библиотеке, как зачаровать мантию так, чтобы она не шуршала, как затаить дыхание между стеллажами. Гермиона Грейнджер приходила в запретную секцию по ночам через чёрный ход — она нашла проход за гобеленом с единорогом, — и Драко следовал за ней. Сегодня она читала о создании крестражей. Он не понял этого тогда — просто увидел заголовок: «Темнейшие искусства. Расщепление души». Она не знала, что он здесь. Она сидела на полу, скрестив ноги, растрёпанная, с кругами под глазами. Губы шевелились — она читала вслух себе под нос. И вдруг замерла. Подняла голову. Посмотрела прямо в его сторону. Драко прижался к стеллажу. Сердце заколотилось так, что он испугался — услышит. — Здесь кто-то есть? — спросила она тихо. Он не дышал. Она покачала головой, вернулась к книге. И тогда он заметил — под её воротником, на ключице, маленькая родинка. Тёмная точка на бледной коже. У него пересохло во рту. Он представил, как подходит. Садится рядом. Кладет руку на её затылок. Не грубо. Даже ласково. И прижимается губами к этой родинке. Она вздрогнет, но не отодвинется — потому что он не позволит. Его пальцы уже в её волосах. Она пахнет пылью старых книг, корицей и чем-то кислым — усталостью. — Ты не должна быть здесь, Грейнджер, — прошептал он в пустоту. Она не услышала. Он достал пергамент. Написал новую строчку: «Родинка на левой ключице. На два сантиметра ниже яремной впадины. Хочу лизнуть её. Хочу укусить так, чтобы она вскрикнула. Хочу увидеть, как её лицо исказится от боли — но от моей боли. Только от моей.» Он спрятал лист. Ушёл раньше неё. В спальне он кончил впервые в жизни, думая не о Пенси Паркинсон и не о фотографиях ведьм из «Квидичча еженедельно». А о родинке. И о том, как её шея будет выгибаться, если он сожмёт пальцы чуть сильнее. Май 1994. Последний день перед экзаменами. Она ударила его. Не заклинанием. Рукой. По лицу. Потому что он назвал её «грязнокровкой» при Поттере и Уизли — громко, на весь коридор, как всегда. Но на этот раз в его голосе было что-то другое. Не презрение. Собственничество. Она не могла этого знать. Но интуитивно — почувствовала. — Заткнись, Малфой, — сказала она спокойно. И ударила. Его голова дёрнулась вбок. На губе выступила кровь. Крэбб и Гойл замерли в шоке. А Драко… Он засмеялся. Тихо. Хрипло. И посмотрел на неё так, что Поттер отступил на шаг. Взгляд Малфоя не был злым. Он был голодным. — Ударь ещё, — сказал он одними губами. Только для неё. Она не поняла. Сжала кулаки, развернулась и ушла. А он стоял и смотрел на дверь, за которой она исчезла. Провёл языком по разбитой губе. Вкус крови — её рукоделие. Её прикосновение. Первое, что она ему дала. «Боль — это язык, на котором она со мной заговорила. Я выучу его в совершенстве. А потом переведу на другой. На язык её шёпота. Её крика. Её мольбы. Но сначала — пусть бьёт. Пусть бьёт сколько хочет. Каждый удар приближает её ко мне.» В ту ночь он написал три листа пергамента мелким, бешеным почерком. И ни один не сжёг. Он начал коллекцию.