Спи, моя принцесса

Сентябрь 1994. Хогвартс-экспресс. Он нашёл её волос. Не тот, что выпал случайно. А тот, что она оставила на подголовнике сиденья в купе, когда выходила с Поттером и Уизли. Драко ждал в конце коридора, прижавшись к стене, и видел, как она поправляет сумку, как прядь выбивается из пучка. Как она не замечает этой пряди. А он заметил. Через пять минут, когда купе опустело, он вошёл туда. Сел на её место. Ещё тёплое. Вдохнул запах — корицы, старой бумаги и чего-то сладкого, как летний мёд. На подголовнике лежал один волос. Тонкий. Русый с золотым отливом. Драко взял его двумя пальцами. Поднёс к губам. Подумал секунду — и положил в маленький стеклянный флакон, который носил всегда с собой. Там уже лежала её заколка — синяя, которую она потеряла в библиотеке в марте. И кусочек пергамента с её почерком: «Фундук. Корень мандрагоры. Три капли лунного света.» — вырезка из её конспекта по зельям. Он закрыл флакон. Почувствовал, как стекло нагревается от его кожи. — Ты моя, — прошептал он в пустое купе. — Ты просто ещё не знаешь. Октябрь. Турнир. Первое испытание. Он смотрел на неё с трибуны, когда драконы вышли на поле. Гермиона сидела рядом с Поттером, вжавшись в скамью, и Драко видел, как она кусает губу. Она боялась не за себя. За него. За этого идиота Поттера, который сейчас выйдет против венгерской хвостороги. Драко сжал перила так, что побелели костяшки. «Почему не я? Почему не я сижу рядом с ней? Почему она смотрит на него с этим ужасом, а на меня — с отвращением? Я бы не заставил её бояться. Я бы заставил её смотреть только на меня.» Поттер справился. Конечно. Золотой мальчик. Драко выдохнул — не от облегчения за Поттера. А потому что Гермиона перестала кусать губу. Теперь она улыбалась. С облегчением. С гордостью. Эта улыбка была не для него. В ту ночь Драко не спал. Он достал флакон с волосом. Открыл. Понюхал. Потом закрыл глаза и представил, как зажимает её в углу за библиотекой. Как её губы — эти самые губы, которые улыбались Поттеру — дрожат под его пальцами. Как он шепчет: «Кто теперь с тобой рядом, Грейнджер? Где твой гриффиндорский герой?» Он кончил в кулак, сжимая флакон в другой руке. И не почувствовал стыда. Только голод. Декабрь. Святочный бал. Его план. Когда МакГонагалл объявила о танцах, Драко знал: он пригласит её. Не Пенси. Не Дафну. Её. Он репетировал перед зеркалом. Три часа. — Грейнджер. — Он выпрямился, засунул руки в карманы, как отец. — Окажи мне честь. Нет. Слишком надменно. — Гермиона. Я хочу пригласить тебя на бал. Слишком мягко. Она рассмеётся. — Слушай, грязнокровка. Ты пойдёшь со мной, потому что я так хочу. Слишком правдиво. Слишком опасно. Он выбрал средний вариант. Холодный. Вежливый. Как будто ему всё равно. Как будто он делает ей одолжение. Он нашёл её в библиотеке. Один на один. Она сидела над книгой по истории магии, и свет свечи падал на её лицо так, что она казалась статуей. — Грейнджер, — сказал он, подходя. Сердце колотилось так, что он боялся — она услышит. — Мне нужно с тобой поговорить. Она подняла глаза. Холодные. Усталые. С лёгким любопытством — но не теплом. — Малфой. Если ты пришёл назвать меня грязнокровкой, я занята. — Я пришёл пригласить тебя на бал. Тишина. Она моргнула. Один раз. Два. Потом медленно закрыла книгу. — Ты меня разыгрываешь? — Нет. Она посмотрела на него так, будто видела впервые. И Драко вдруг понял: она действительно на него смотрит. По-настоящему. Не сквозь. Не мимо. На него. На секунду ему показалось, что она согласится. — Даже если бы ты был последним парнем в школе, — сказала она тихо, — я бы не пошла с тобой, Малфой. Никогда. Она взяла книгу и ушла. А он остался стоять в пустой библиотеке. Руки дрожали. В горле встал ком. Он хотел закричать. Разбить что-нибудь. Убить Поттера. Убить её за то, что она посмела отказать. Но вместо этого он достал флакон с её волосом. Открыл. Понюхал. — Ты права, — прошептал он в темноту. — Ты не пойдёшь со мной по своей воле. Он закрыл флакон. — Значит, я заберу тебя без неё. Февраль 1995. Второе испытание. Озеро. Он не помогал ей. Не думал о ней. Это было ложью. Когда Гермиона нырнула в чёрную воду, чтобы спасти Поттера, он стоял на пирсе и смотрел на круги, расходящиеся над местом её исчезновения. «Утонет. Утонет, и я больше никогда не увижу её. Не почувствую запаха. Не соберу её волосы.» Его затрясло. Не от холода. От ужаса. Он вдруг понял: если она умрёт, он не сможет жить. Не потому что он её любит в том дурацком смысле, о котором пишут в сказках. А потому что она — его центр. Без неё его мысли разбегутся. Его планы рухнут. Его коллекция потеряет смысл. Он сам не заметил, как начал шептать: — Выплыви. Выплыви, грязнокровка. Я тебе ещё не всё сказал. Я тебе ещё не всё сделал. Она выплыла. Мокрая. Злая. Живая. Она обнимала Поттера, и с её волос капала вода, и Драко смотрел на эти капли и представлял, как собирает их в тот же флакон. В ту ночь он написал в дневнике (новый пергамент, сложенный втрое, спрятанный в расшитый змеями кошель): «Сегодня я понял, что не смогу её убить. Даже если она предаст меня. Даже если отец прикажет. Я буду держать её в подвале, кормить с рук, поить сонным зельем — но не дам ей умереть. Она будет моей вечной. Моей. Моей. Моей.» Слово «моей» он написал десять раз. И зачеркнул девять. Оставил одно. Но оно заняло весь лист. Май 1995. Последняя кража перед летом. Он украл её трусы. Не те, что она носила. Те, что висели в прачечной Хогвартса — домовики стирали вещи учеников раз в неделю. Драко узнал график. Пробрался в подземелье. Перерыл корзину с пометкой «Гриффиндор. Женское». Они были хлопковые. Белые. С вышитым цветком на резинке. Он зажал их в кулак и вышел так же тихо, как вошёл. В спальне он долго смотрел на них. Потом прижал к лицу. Вдохнул. Там был запах мыла, пота и чего-то глубокого, интимного — её тела. — Теперь часть тебя всегда со мной, — прошептал он. Он положил трусы в шкатулку. Рядом с заколкой. Рядом с волосом. Рядом с кусочком ногтя, который нашёл в классе Зельеварения — она порезалась, когда резала корни мандрагоры, и Драко подобрал окровавленный кусочек с пола, пока Снейп отвернулся. Его коллекция росла. И его терпение — истончалось.