Спи, моя принцесса

Апрель 1998. Охотничий домик. Третий час ночи. Она взяла палочку. Пальцы сомкнулись вокруг дерева — гладкого, тёплого, ещё хранящего тепло его руки. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё пело. «Победа. Наконец-то. Сейчас — заклинание. Одно движение. Одно слово. И он мёртв.» Она встала с кровати. Босая. В его рубашке, которая сползала с плеча. Палочка направлена на спящего Драко. — Авада… — начала она. — Ты забыла, — раздался голос за спиной. Она обернулась. Драко стоял в дверях. Не в кровати, где она его оставила. Он стоял у косяка, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с лёгкой, почти скучающей улыбкой. — Как? — выдохнула она. — Ты же спал. — Я никогда не сплю, когда ты рядом, — он сделал шаг вперёд. — Особенно после того, как ты сказала «я люблю тебя». Она подняла палочку выше. Направила ему в грудь. — Не подходи. — Это моя палочка, Гермиона, — он продолжал идти. Медленно. Уверенно. — Зачарованная. Ты не сможешь её использовать. Даже люмос не зажжётся. Она попыталась. Прошептала «ступефай», «петрификус тоталус», «бомбарда». Ничего. Палочка молчала, холодная и мёртвая в её руках. Он подошёл вплотную. Легко, почти небрежно, взял её за запястье и забрал палочку. — Ты играла хорошо, — сказал он. — Лучше, чем я ожидал. Ты почти заставила меня поверить. Она дёрнулась. Он не отпустил. — Ты почти заставила меня поверить, что я могу быть нежным, — продолжал он. — Что я могу спать спокойно. Что я могу… отпустить контроль. Он взял её за подбородок. Сильно. Пальцами сжал челюсть так, что она не могла отвернуться. — Но ты проиграла, Гермиона. Ты всегда проигрывала. С того самого дня, как я впервые увидел твою шею в библиотеке. Ты была моей. Ты есть моя. Ты будешь моей. Всегда. Она смотрела в его серые глаза. В них не было злобы. Не было торжества. Там была пустота. И в этой пустоте — она. — Поцелуй меня, — приказал он. Она не двинулась. — Поцелуй меня, или я нашлю империус и заставлю тебя делать это, пока твои губы не сотрутся в кровь. Она поцеловала. Сухо. Быстро. Он не принял этого. Он схватил её за затылок, вцепился в волосы, запрокинул голову и поцеловал сам. Грубо. Глубоко. Со вкусом её слёз, которые наконец потекли. Она плакала. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, смешивались с его слюной. — Лучше бы ты убил меня, — прошептала она, когда он отстранился. Он усмехнулся. — Всему своё время, Гермиона. Всему своё время. Он схватил её за волосы. Больно. Оттянул назад, открывая шею. Она вскрикнула. Он наклонился и укусил её за изгиб — там, где родинка. Не сильно. Почти нежно. Но зубы оставили следы. — А теперь, — сказал он, толкая её на кровать, — тебя пора наказать. Третий час ночи. Наказание. Он не раздевал её. Сорвал рубашку одним движением — пуговицы разлетелись по полу. Она лежала перед ним голая, дрожащая, с мокрыми щеками и красными следами от его пальцев на подбородке. — Ты думала, что можешь меня обмануть, — сказал он, нависая над ней. — Ты думала, что я такой же дурак, как Поттер. Как Уизли. Что я поверю в твою улыбку, в твои поцелуи, в твоё «я люблю тебя». Он раздвинул её колени. Она не сопротивлялась. Бесполезно. — Я почти поверил, — он вошёл в неё одним резким движением. Без подготовки. Без смазки. Она закричала — впервые за много ночей. — Почти. Но ты забыла одну вещь. Он двигался грубо. Жёстко. Каждый толчок — как удар. Она впивалась ногтями в простыни, кусала губы до крови, чтобы не кричать. — Ты забыла, что я знаю тебя лучше, чем ты сама, — прошептал он ей в ухо, тяжело дыша. — Я знаю, как бьётся твоё сердце, когда ты лжёшь. Я знаю, как ты отводишь взгляд влево, когда придумываешь правду. Я знаю каждый твой шрам, каждую родинку, каждый волос. Он ускорился. Она всхлипнула. — Ты думала, что я не замечу, как ты считаешь дни? Как ты ждёшь момента, когда я оставлю палочку? Я видел всё. Каждый твой взгляд. Каждое твоё притворное прикосновение. Он схватил её за горло. Не сжимал — просто держал. Чувствовал пульс под пальцами. — И знаешь, что самое смешное? — он почти смеялся, продолжая входить в неё. — Часть меня хотела, чтобы ты победила. Часть меня хотела, чтобы ты взяла палочку и убила меня. Потому что тогда я бы умер счастливым — в твоих руках, в твоей ненависти, которая единственное настоящее, что ты мне дала. Она смотрела в потолок. Тело жило своей жизнью — принимало его, сжималось вокруг него, предавало её. Внутри было пусто. Только боль. Только унижение. Только мысль: «Когда это кончится?» Он кончил с глухим стоном, уткнувшись лицом в её шею. Долго не двигался. Тяжело дышал. Потом поднял голову. Посмотрел в её глаза. Пустые. Мёртвые. — Ты всё ещё хочешь умереть? — спросил он. — Да, — прошептала она. — Хорошо, — он поцеловал её в лоб. — Тогда умирай. Но только тогда, когда я разрешу. Он откатился на свою половину кровати. Через минуту заснул. Она не спала. Четвёртый час ночи. Тишина. Она лежала, слушая его дыхание. Ровное. Глубокое. Довольное. Он не услышал, как она встала. Не услышал, как прошла на кухню. Не услышал, как взяла тарелку. Она вернулась в комнату. Встала напротив кровати. Смотрела на его спящее лицо — расслабленное, почти красивое, почти человеческое. Потом разбила тарелку о край стола. Осколок. Один. Самый острый. Она села на пол. Прислонилась спиной к стене. Взяла осколок в правую руку. Драко дернулся. Она глубоко вдохнула. Закрыла глаза. Увидела Хогвартс. Библиотеку. Гарри. Рона. Смех. Корицу. Книги. Свободу. Открыла глаза. Полоснула себя по горлу. Одним движением. Сильным. Глубоким. Кровь хлынула. Тёплая. Красная. Она потекла по груди, по животу, на пол. Гермиона не вскрикнула. Только выдохнула — долго, с присвистом, потому что воздух выходил через разорванное горло. Он сел на кровати. Посмотрел на неё. Она сидела у стены, в луже собственной крови, и смотрела на него. В её глазах не было боли. Не было страха. Был покой. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он спрыгнул с кровати. Подбежал к ней. Упал на колени в кровь. Прижал ладони к её шее — пытался зажать рану, остановить кровь. Бесполезно. Осколок перерезал артерию. — Зачем? — спросил он. Голос сломался. — Зачем?! Она не могла ответить. Только смотрела. И улыбалась. Криво. Кроваво. Он прижал её к себе. Обнял. Прижал её голову к своей груди. Она не сопротивлялась. Не обняла в ответ. Просто позволила. — Не уходи, — прошептал он в её волосы. — Пожалуйста. Не уходи. Я буду хорошим. Я перестану делать больно. Я отпущу тебя. Только не умирай. Она уже не слышала. Кровь текла медленнее. Толчками. Сердце билось реже. Драко смотрел на её лицо. На её глаза, которые медленно тускнели. И вдруг перестал плакать. Внутри него что-то щёлкнуло. Не боль. Не горе. Не раскаяние. Любопытство. Он наблюдал, как жизнь уходит из её глаз. Как зрачки расширяются. Как тело обмякает. Как последний вздох выходит из разорванного горла — тихий, почти нежный. Он пригладил её волосы. Убрал прядь с лица. — Спи, — прошептал он. — Спи, моя принцесса. Он закрыл ей глаза. Большим и указательным пальцами — аккуратно, как закрывают книгу. Потом долго сидел, держа её в объятиях, пока её кровь не остыла и не перестала пахнуть железом. Рассвет. Лес Дина. Он положил её тело на траву. В двухстах метрах от палатки Поттера и Уизли. Она была чистая. Он омыл её. Расчесал волосы. Одел в белую рубашку — свою. Слизеринскую. Зелёную. На левой руке, на тыльной стороне, между большим и указательным пальцем, он выжёг букву. М. Не «Малфой». Не «Мерзкая». Не «Мразь». Просто М. Метка. Клеймо. Знак того, что она была его. Он поцеловал её в лоб. Встал. Отступил в тень деревьев. Через час пришёл Поттер. Драко видел, как он замер. Как упал на колени. Как закричал. Как прибежал Уизли и завыл по-звериному. Драко смотрел на это и не чувствовал ничего. Внутри была пустота. Такая же, как в её глазах перед смертью. Он достал дневник. Открыл последнюю страницу. Написал одну строчку: «Она выиграла. Она умерла свободной. А я остался жив. И это моё наказание.» Он закрыл дневник. Улыбнулся. И исчез в лесу. Война продолжалась. Но его война — закончилась.