Спи, моя принцесса

Апрель 1998. Охотничий домик. День двадцать первый. Она проснулась от того, что он гладил её по волосам. Раньше это прикосновение вызывало тошноту. Рвотный рефлекс, холодный пот, желание вцепиться зубами в его руку. Сегодня она заставила себя не дёрнуться. Не сжаться. Не закричать. Она открыла глаза и посмотрела на него. Спокойно. Почти сонно. — Доброе утро, — сказала она. Драко замер. Он привык к её молчанию. К её взгляду, полному ненависти. К тому, как она отворачивалась к стене, когда он входил. К её тихим ночным рыданиям, которые она прятала в подушку. Но чтобы она поздоровалась первой — этого не было никогда. — Доброе, — ответил он осторожно. Рука замерла в её волосах. — Который час? — Восемь утра. Ты спала дольше обычного. — Зелье было сильным, — она села, натянув одеяло до подбородка. — Я не жалуюсь. Просто констатирую. Он нахмурился. Что-то было не так. Но он не мог понять — что. — Ты хочешь есть? — спросил он. — Да, — она посмотрела на него. Не на стену. Не в пол. На него. — Я хочу яичницу. С помидорами. Как ты делал в прошлый раз. Он не помнил, что делал яичницу. Но если она говорит — значит, помнит. Значит, запоминает детали. Значит… — Конечно, — сказал он, вставая. — Я приготовлю. Он вышел на кухню. Руки дрожали. Он не понимал, что происходит. Но внутри, там, где жила его одержимость, расцветало что-то тёплое и липкое. Надежда. День двадцать второй. Первое прикосновение (с её стороны). Он менял ей повязку на запястье — она поранилась о край разбитой тарелки (нечаянно? специально? он не знал). Гермиона сидела неподвижно, пока он обрабатывал рану мазью. А когда он закончил — взяла его за руку. Он замер. — Спасибо, — сказала она. И улыбнулась. Улыбка была кривой. Неуверенной. Как будто она забыла, как это делать. Но она была настоящей. Драко смотрел на их сцепленные пальцы и не верил. — Ты… что ты делаешь? — спросил он хрипло. — Не знаю, — она отпустила его руку. Пожала плечами. — Наверное, устала ненавидеть. Он хотел спросить: «Это ловушка?» — но не спросил. Потому что боялся ответа. Вместо этого он сказал: — Я рад. И вышел из комнаты. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Внутри всё кипело. Подозрение. Восторг. Страх. И где-то глубоко — стыд. Но он задавил его, как делал всегда. «Она сдаётся, — подумал он. — Я победил.» День двадцать пятый. Первый поцелуй (по её инициативе). Он читал ей вслух. «Гордость и предубеждение» — она попросила сама. Сказала, что хочет вспомнить, каково это — читать не учебники, а романы. Он согласился. Читал плохо, с запинками, но она не перебивала. Сидела рядом, поджав ноги, и слушала. Когда он дошёл до сцены объяснения Дарси, она вдруг положила голову ему на плечо. Он замолчал на полуслове. — Продолжай, — сказала она. Он продолжил. Голос дрожал. Она придвинулась ближе. Её дыхание касалось его шеи. — Гермиона… — Тшш, — она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. — Ты знаешь, я никогда не любила Дарси. — Почему? — спросил он шёпотом. — Потому что он слишком долго ждал, — сказала она. И поцеловала его. Не в щёку. Не в лоб. В губы. Это был лёгкий поцелуй. Быстрый. Почти невинный. Но для Драко Малфоя — он стал центром вселенной. Он не двинулся. Не углубил поцелуй. Боялся спугнуть. Она отстранилась. Улыбнулась. — Спасибо, что читал мне, — сказала она. — Я давно не чувствовала себя так… спокойно. Он не спал в ту ночь. Смотрел на неё спящую и трогал свои губы. «Она меня поцеловала. Сама. Без приказа. Без империуса. Она меня поцеловала.» Он достал дневник. Написал одну строчку: «День двадцать пятый. Она меня поцеловала. Я выиграл войну. День тридцатый. Игра. Она лежала на его груди. После секса. После того, как он кончил в неё, тяжело дыша, и она не отвернулась, а прижалась сама. Её пальцы чертили узоры на его рубашке. — Драко, — сказала она тихо. Он вздрогнул. Она почти никогда не называла его по имени. — Что? — Ты когда-нибудь отпустишь меня? Он замер. Потом обнял её крепче. — Нет. — Я знаю, — она вздохнула. — Просто спросила. — Ты хочешь уйти? Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. И соврала так искусно, что поверил бы даже Снейп. — Не знаю. Часть меня хочет. Часть — боится, что снаружи будет хуже. — Хуже, чем здесь? — он не верил. Но хотел верить. — Здесь я хотя бы в безопасности, — она коснулась его щеки. — Ты меня охраняешь. Кормишь. Читаешь мне книги. Да, ты делаешь больно. Но ты также даёшь тепло. Он не понял, что она перечисляет симптомы стокгольмского синдрома, как по учебнику. Он понял только то, что она сказала «тепло». Он поцеловал её. Глубоко. Жадно. Впервые — без империуса, без зелий, без принуждения. Она ответила. Её язык встретил его. Её руки обвили шею. Он плакал, когда кончал. От счастья. Она не плакала. Она считала дни. День тридцать пятый. Уязвимость. Он стал оставлять палочку на столике. Сначала только когда она спала. Потом — когда выходил в туалет. Потом — когда готовил завтрак. Она видела. Но не брала. Не трогала. Даже не смотрела в её сторону. Однажды он специально оставил палочку на подушке — ушёл мыть посуду. Вернулся — палочка лежала на том же месте. Гермиона читала книгу и даже не подняла головы. — Ты могла взять, — сказал он. — Могла, — ответила она. — Но зачем? Чтобы ты снова поймал меня и усилил империус? Нет, спасибо. Я предпочитаю такую жизнь полному отсутствию воли. Он поверил. Почти. День сороковой. Почти любовь. Она сидела у него на коленях. Он кормил её клубникой. Она смеялась — впервые за два месяца. — Ты пачкаешь меня, — сказала она, когда сок капнул на его рубашку. — Я постираю, — ответил он. Она взяла салфетку и вытерла пятно сама. Медленно. Нежно. Её пальцы задержались на его груди. — Драко, — сказала она. — Мм? — Ты правда любишь меня? Он посмотрел на неё. Взял за подбородок. Заставил смотреть в глаза. — Больше жизни. Больше магии. Больше всего на свете. — Тогда почему ты делаешь мне больно? Он моргнул. — Как? — Ты насилуешь меня каждую ночь, — сказала она спокойно. Без обиды. Без гнева. Как констатацию факта. — Ты говоришь, что любишь, но моё тело не твоё. Моё «нет» не имеет значения. Он молчал. Долго. — А если я перестану? — спросил он. — Что? — Если я перестану насиловать тебя. Если я буду ждать, пока ты сама захочешь. Ты тогда останешься? Она притворилась, что задумалась. — Возможно, — сказала она. — Если ты докажешь, что можешь быть нежным. Он сжал её в объятиях. Зарылся лицом в волосы. — Я докажу. Я всё докажу. Она погладила его по спине. Успокаивающе. Убаюкивающе. Внутри неё стучал обратный отсчёт. День сорок второй. Последняя ночь. Он не прикасался к ней двое суток. Не лапал. Не целовал насильно. Не входил в неё, пока она спала. Он был образцовым пленником её воли. Она разрешила ему спать в одной кровати. Он обнимал её, но не больше. Этой ночью она повернулась к нему сама. — Драко. — Да? — Я хочу тебя. Он не поверил. — Правда? — Правда, — она взяла его руку и положила себе на грудь. — Без империуса. Без зелий. Просто я и ты. Он заплакал. Слёзы текли по щекам, пока он целовал её шею, её ключицы, её родинку. Он вошёл в неё медленно, нежно, спрашивая каждую секунду: «Тебе больно?», «Хочешь, я остановлюсь?», «Ты правда этого хочешь?» Она говорила «да». Каждый раз. Она говорила «не останавливайся». Она говорила «я люблю тебя». И он верил. Когда он кончил, она обняла его. Крепко. Долго. — Спокойной ночи, Драко. — Спокойной ночи, моя Гермиона. Он уснул первым. Впервые за много месяцев — без зелий, без кошмаров, с улыбкой. Она ждала два часа. Слушала его дыхание. Ровное. Глубокое. Беззащитное. Потом медленно, как змея, выскользнула из его объятий. Встала. Подошла к столику. Взяла палочку. Она не дрожала. Она повернулась к спящему Драко и прошептала: — Ты проиграл, Малфой. Ещё когда начал.