Порох, камелии, сталь и порт.

— Что тебе говорили про распускание рук?! Сильный удар проходится по сгибам ног и спине. Юноша смотрит в пол. Он привык. Больно? Да. Кричать нельзя. Хватают за волосы. В ушах шум. Снова что-то говорят в лицо, но Чуя не слышит. Он лишь смотрит на расписное кимоно. «И все же от женщины в тебе что-то есть». Бамбуковая палка была вышвырнута в сторону. Юноша остался один в своей комнатушке. Медленно встает, игнорируя адскую боль, надевает своё нижнее кимоно, а после максимально аккуратно ложится на бок. На спине лежать не сможет ближайшие три дня. В комнату вбегает Кёка. Она убирает весь бардак, приносит ужин и обрабатывает раны. Пока хозяйка не видит — значит можно. — Ублюдок… — цедить сквозь зубы рыжий, накрывая руками лицо, чтобы хоть немного прийти в себя. Нужно быть сдержаннее. Больше контроля. Но он… Он… ОН…

ОН!!!

***

В конверте тихо позвякивают серебряные монеты, что тихо шуршит перевязанный черной лентой. Рядом второй, где было письмо с извинениями… Сделанное на заказ. Шатен прогулочным шагом идет по узким улочкам квартала, напевая под нос незамысловатую песенку под нос. Что-то из джаза? Дазай не спешит, хотя время поджимает. Нужно лишь отнести данные, договоры и пару карт. И с чего Мори так доверился этой лисице? — О, какие люди! — вскрикнул юноша, присвистывая и облокачиваясь на подоконник окна небольшого крыльца кафешки, где сидел мужчина чуть старше Дазая. Мужчина с редкой щетиной, темно-карими глазами спокойно сидел за столиком и ел карри в белой пиале. Это Сакуноске Ода. Сегодня он отдыхает, поэтому сидит в простой рубахе и хакама, перебирая мясо палочками. Довольно знойный день сегодня. — Дазай, не шуми пожалуйста и дай насладиться едой. — мужчина прихватывает рис с мясом. — я же просил острое… — мямлит себе под нос. Настигла неловкая пауза. Бинтованный ушел ко входу, а после сел рядом с другом. — Ты же на задании сегодня, нет? — Ода обратился к младешму. — Да, но оно мелочное и может подождать. Нет у меня желания идти к этому… К этой из Цуруми. Еще снарядили как на свадьбу, пф! — Осаму облокотился на стул, закинул руки за голову и скрестил их за ней. Конверты он оставил под носом на столе. — Ты же знаешь, что нам нужно с ними объединиться, — старший продолжал спокойно поедать свой ужин. — иначе иностранцы забудут кто хозяин этих земель и кто мы такие. — Да-да... Тут саке или виски подают? — Нет, но подают жасминовый чай. Желаешь? — Ода поднял свои темные очи на собеседника. — Ой, не. Спасибо, друг мой. Мне этого чая наподают столько, что потом в кошмарах сниться будет. — младший встаёт, собирая свои вещи. — увидимся утром, Одасаку. — И тебе хорошей ночи, Осаму. — мужчина помахал в сторону шатена на прощание. И все же, наверное, стоило остаться с Одной и выпить этот ненавистный чай... Но зная Мори, он бы потом еще дня три мозги консервировать будет за его поведение. Вроде Дазаю двадцать два года, а периодически его воспринимают как шестнадцатилетнего подростка в пик пубертата, у которого рвёт башню от всего. Хотя... Может он и не ушел далеко от правды. Всё детство прошло в отцовском доме, где была только строгость и дисциплина, с юношество в мафии и побегах из дому, да гулянки по девкам, у которых жил и тратил их деньги с последней зарплаты. А сейчас... А сейчас Мори-сан, как приёмный отец, дал подзатыльник и держит под своим присмотром, чтобы не дебоширил и лишних хлопот не доставлял. Особенно когда к нему в больницу привели юнца, что только достиг совершеннолетия, с неудачной попыткой самоубийства. С этими мыслями шатен с полностью опустошённым взглядом шёл по улице, иногда поглядывая на расписные вывески неудовлетворённых мужчин с сифилисом. Отвратительное место. Оно полно шелков, золота и камней, но гниёт изнутри на глазах всех. Власть Цуруми спадёт через пару лет. Максимум через 10, но и то с маленькой вероятностью, ведь страну истощила война с Роккоку . В след за этим потеряли мужское население и кварталы удовольствий потеряли прибыль. Сейчас ее все приносят любопытные иностранцы, бывшие военные и консерваторы. Может, после всего этого заказать какую-нибудь дешевую девчонку в этом борделе? А то скучно как-то... Сёдзи распахнулись, впуская гостя в тихую чайную, где был лишь гул чужих разговоров с совсем юными ученицами проституток. Тут же побежала красавица с косами, что закрепили кренделем, хватая бинтованного под локоть и уводя в глубь здания. Тысячи коридоров, лестниц... Охрана имеется на главном входе, внутри сада, если правильно судить по звукам просачивающихся сквозь не самые толстые стены, а также где-то на втором и третьем этаже у личных покоев проституток. — Господин, не отставайте. Мы уже скоро придем. — своим тоненьким голоском пролепетала провожающая. — Да-да, извините. Задумался. Они ушли не далеко от общих гостевых комнат, где распивали чай. Но это было достаточно, чтобы приглушить чужие голоса. От сюда в окнах хорошо виден сад, где во всю цвела азалия и глициния. Если правильно судить, то здесь... Комнаты для частных встреч. И, похоже, их уже не так часто используют. А может еще не время для них. Интересно, а Цубаки часто тут ходит? Или ему не позволено даже по чайной ходить? Слева потайной ход, если судить по еле заметному отступу в стене. Если судить по влажной и потемневшей бумаге, то этот ход не так сильно охраняется... И здесь нет ни души. Возможно он ведет в подвал или черный ход... Сзади за окном находится сакура. Она выглядывает из под крыши главного здания, это получается в сторону архива и аптечной рядом... Если идти оттуда, то можно наткнуться на охрану, но при смене караула можно пролизнуть. — Мы пришли. Теперь я вынуждена оставить Вас. Прощайте, — и девчушка расплылась в улыбке, как лисица, "случайно" оголяя плечи и следом часть верха платья сползает с груди. Ме, не в моем вкусе подростки. Сопровождающая убежала. Если Осаму правильно помнит, то, судя по пейзажу, он где-то глубоко в здании на востоке.. А тут ни единой души. У Цуруми заканчиваются средства для поддержки нормальной охраны? А ходят как напыщенные лисы. Осаму приоткрывает сёдзи, заглядывая в небольшую комнату, а после входит.

***

Чуя вертит в руках стилет, что замаскирован под обычную шпильку с висящими бусинами имитирующие глицинию и искусственными цветами камелии из бумаги. Губы накрашены алой помадой, глаза подведены тенями цвета киноваря. На нем темно-синие кимоно, что запахнуто по самый не балуй, так еще для имитации груди запихнули пару полотенец. Вот же бляди... И от кэмпаев отвертеться пытаются, и денег загрести по больше засчет него. Осанка прямая до безупречья, но каждое движение тела отдаётся тупой болью в пояснице. На столе лежит карта территорий клана Цуруми, ближе к окну стоят две чаши, сосуд с саке и глиняный чайник. Ходзитя уже распространил аромат по комнате, а воск свечей и благовонии скрываю за собой запах опиума и табака, что пропитали стены. Странная и немного пёстрая каша из ароматов. Шпильку кладут на стол. Окно выходит на сад с оцветшей сакурой, чьи лепестки упали в ручей и озеро, превращая последнего в Поднебесную для карпов кои. Они... Они такие свободные, вольные и живут себе в радость... Выныривают из озера и ныряют снова, поблескивая на солнце. Азалия по углам площади квадрата лишь глаза мозолит. А та что в углу комнаты с белыми цветами вообще смехотворно выглядит. Свободные.... Сёдзи издают тихий скрип и шорох, на что ойран быстро зашторивает окно со своей стороны. В комнату входит шатен. На левой щеке лейкопластырь с компрессом, а правый глаз снова перебинтован. Из под белоснежной марли немного просачиваются следы ожогов. Дазай, стуча каблуками лакированных туфель, проходит к столу и ставит на стол виски, выкладывает пистолет из-за пазухи и несколько конвертов. — Вау, кто-то не боится, что его могут убить. — ойран усмехнулся, слегка наклоняя голову, тем самым звеня украшениями на своих волосах. Заколка глициний, пять шпилек в пучке... И много бусин с камнями. От этой усмешки на щеке появилась небольшая ямочка. — Если бы они хотели меня убить, то убили бы еще на входе или в темном углу чайной, а потом вышвырнули в ваш сад. — Осаму сел напротив, пока Цубаки недоуменно поднял бровь. — могильные цветы у вас среди кустов азалии цветут. Это легко заметить. — он достал пачку папиросов и резную зажигалку из латуни из кармана тёмно-коричневых брюк в елезаметную светлую полоску. — Но они это не сделали, так как желают переговоров. К сожалению, из тебя сделали гонца или.. Рупор. Рупор, что даже кричать не умеет. — Осаму растянулся в улыбке, ставя руку на стол и кладя на ладонь щеку. — еще и используют как тряпичную куклу. Цубаки издал нечленораздельный звук. — Сам побудь на моём месте в этой сраной клетке из золота и шёлка. Меня используют всегда. Разница лишь в том кто платит и сколько. Или ты забыл, что набулькал утром? Рыбина... — последнее было произнесено сквозь зубы. — Но это правда. Ты сейчас этим и являешься. Проститутка, продующая своё тело, будучи мужчиной. Так еще и тупая. — шатен достал сигарету. — Сейчас ты не больше чем мусор... В платье. — Ты же знаешь что я здесь не по своей воле... — голос надломился. Он стал низким, с рычащей р. Нет той лживой женственности в нем, той певучести и грации... А только хрипость и усталость. — И ты продолжаешь унижать меня! — не выдержал рыжий и ударил по столу, что предметы подпрыгнули на столешнице. — Воу воу, потише, "сударыня", — усмехнулся шатен, — я не пытаюсь тебя прям унизить, а скорее поставить на место. Ты же женщину играешь, всё-таки. А у них мозгов не так уж много. Доверчивые, влюбчивые... — Осаму расплылся в улыбке. — Тем более ты облил меня кипятком. Больно, знаешь ли. А я боль не люблю. — Кипяток был заслужен. Ты полез не в своё дело. — Цубаки вытащил французский веер из рукава и скрылся за ним, так что одни глаза видны. Уже слился со своей ролью, что личности, которая была раньше, не осталась. — Заслужен?! Ты выкрал мои ценные бумаги, куда-то выкинул, а потом еще и кипятком облил по самый не балуй! Ай... — Дазай стал слишком сильно пользоваться мимикой, из-за чего ожоги на лице дали о себе знать. — И только потому что ты ойран и мужчина, я еще не всадил тебе пулю в лоб. Раздается тяжелый вздох. Чуя опускает веер и бросает его на стол, встает и сдергивает шторы, освещая комнату. — Смотри. Весь этот двор и небольшие крыльца со скамьями — это вся моя свобода. В этом саду лежат не только тела наших врагов, но и нашего товара. Простых женщин, что хотели жить и пытались прокормить семью. Мой срок тоже подходит к концу и если что-то подхвачу, то буду очередной камелией... Но в буквальном смысле. Меня не выпускают за ворота, за пределы квартала. Порой не выпускают из этого здания. Пока над моей головой летают цапли, я лежу в дорогих шелках и золотых оковах. Без возможности уйти. И пока мы будем говорить о русских, сугимото, цуруми, войнах и стратегиях, я все еще остаюсь вещью. Расписной дорогой китайской вазой на витрине, которую используют когда нужно пересчитать деньги и ублажить гостя. — юноша повернулся к собеседнику. — Я знаю. — практически шепотом произнесли. — Знаешь? И ты пришел сюда, чтобы выебать мне мозги, сделать вид что мы равны, находясь в моей золотой клетке, из которой ты можешь выйти, а я — нет. — Ты сможешь уйти ко... — Ты совсем дурак? — Чуя навис над Осаму. — Ты, думаешь, что я смогу уйти? Не смеши! Меня Цуруми купили, продали и еще раз продадут. Единственное что изменится — цена. Первые чашки чая выпиты. Нервы остужены. Лишняя нервотрёпка произошла. По вине обоих. Чуя обратно сел на свое место. Окно уже не стали закрывать. Осаму выпрямился. — Слушай, нам сейчас придется быть вынужденными напарниками, но не союзниками. Наша общая ненависть к друг другу должна быть слабее ненависти к росияндзинам поселившихся в нашем порту. — начал переходить к делу бинтованный, прокручивая в руке чашу с чаем, который разлил Цубаки. Жидкость поблескивала золотыми бликами, оставляя солнечных зайчиков на потолке. — Поняла. И что ты предлагаешь? — У меня есть информация, где русские прячут оружие и часть своих людей. Это совсем недалеко... Практически у вас под боком. Недалеко от порта. Мы не можем их атаковать... Буду честен, у нас не хватает людей. — член сугимото зажёг свою сигарету и сделал первую затяжку, выдыхая дым куда-то в сторону. — В это утро многие из наших были в порту, а после взрыва, что был у нас сильнее всего, либо не выжили, либо остались калеками... В итоге у нас всего по минимуму. И еще мы взамен даём торговые пути в Китай. — Торговые пути в Китай... А что мы теряем? — Цубаки допил свой чай. — Мы теряем ваших людей. Не отдавайте лучших бойцов, а лучше просто пушечное мясо. Уверен, у вас таких много. — Мы не даём пушечное мясо. — отрезал рыжий. — Ты просишь отдать жизни наших людей на какие-то торговые пути. — Ты думаешь мы не знаем, что Цуруми держит рабов? — усмехнулся Дазай, делая очередную затяжку. — Ты думаешь мы не знаем, что ваша Госпожа держит людей как скот? Не притворяйся, что тебе эти люди дороги. Сам же их жертва. Ойран замолчал. Плеснули в чашу саке. — Ты не имеешь права говорить о том, что я пережил. Даже не лезь туда. Ты не был рабом. Ты не был продан. Ты не притворялся тем, кем не являешься ради выживания. Ты просто играешь в эту жизнь, Дазай, а я в ней живу. Цубаки смотрел холодным и каким-то уставшим взглядом, хотя казался невозмутимым и абсолютно спокойным. Что-то сжимается от этого взгляда. Эти глаза... Эти глаза напоминали пустыни на Сикоку. С каждым днём в них что-то гасло. — Хорошо. Не будем спорить, кто страдал больше. Сейчас у нас есть общий враг. Предлагаю сделку. Цубаки наклонил голову. — Пятнадцать ваших бойцов. Только тех, кто умеет стрелять. Пушечное мясо не нужно. Взамен даём один торговый путь в Корее. Поделим пополам. — Два маршрута. Три года. Иначе мы не даем людей и ты идешь один к русским. — Цубаки смотрит точно в глаза, не моргая и отрывая взгляда. — Ты красиво торгуешь, практически как мафиози. — Научилась торговать, когда меня продали. — Цубаки выпивает чашу саке одним глотком. — Два маршрута, три года, пятнадцать бойцов. Твои условия. Но я хочу, чтобы ты понял: я делаю это не ради тебя, а ради выживания. — Я тоже. Но у нас есть одна большая разница: у тебя есть выбор. Осаму достает сложенный лист бумаги. Он разорван надвое. — Здесь — имена трёх человек, которые продают русским оружие. Двое из них из Цуруми. Я отдаю тебе. Не клану, а лично тебе. Ойран берет лист не глядя. — Зачем? Мафиози молчит, но через время всё-таки отвечает: — Потому что ты — единственный человек, который смотрит на меня как на равного, даже когда ненавидит всем сердцем. Чтобы ты понял, что я не всегда хотел тебя растоптать, прежде чем умереть. Ирисовые глаза пусто смотрят на офицера. — Ты извиняешься? — Нет. Извинения были бы пустым звуком и ложью. Я действительно был зол утром и хотел сделать больно. Но.. Я не считаю тебя тупой бабой. Я считаю тебя... Противником, заслуживающий уважения. Тишина стоит звонкая. Противная. Лишь воск со свечей капает. Кажется, немного алкоголя ударило в голову ойран. Он смотрит на лист какое-то время, а после прячет в рукав. — Завтра в полдень я пришлю людей к этому складу, что на нашей общей границе. — Цубаки берет карандаш и обводит на карте названное место. — Не опаздывай. — Я не опоздаю. — кивает. Рыжий встаёт, звеня украшениями. Уходит к дверям, замерев. Не оборачивается. — И еще, Дазай. Если ты когда-нибудь снова меня назовёшь тупой бабой, я не буду ждать войны. Сделаю все, чтобы убить тебя, даже если это будет моё последнее действие перед смертью. — Я не назову. Ты слишком дорогой враг, чтобы терять тебя. Проститут стоит еще какое-то время у дверей, а после уходит, громко хлопнув. Свечи гаснут от небольшого ветра. Где-то слышны отдаляющиеся шаги. Осаму сидит один. Он достает сигарету и закуривает снова. Это же вторая? Или третья за день? — ...Ты слишком сложный враг, чтобы терять тебя. И слишком красивый, чтобы забыть... — произносит шепотом. Бело-серый дым растворяется в помещении.