Через тире

      Сынмин достает мятные конфеты из кармана еще до того, как переступает порог квартиры. Ставит хлеб на столешницу, моет руки в теплой воде и оглядывает знакомое помещение — все вещи стоят на местах, не сбежав на пару шагов левее за время отсутствия. Белый кафель блестит вокруг и под его ногами, встречая изучающий взгляд крохотными подобиями отражений в каждом квадратике. Пахнет черникой и догорающими остатками табака.              На этот раз он возвращается счастливее, чем когда-либо. «Нас двое», — красным крутится в мыслях. «Они отстали от меня», — дополняет следом, вызывая искреннее чувство восторга. Он кружит из комнаты в комнату (из кухни в коридор, из коридора в спальню, оттуда в ванную и наоборот). Его лицо сияет, и будто невыносимый зуд в мышцах медленно отступает под влиянием эйфории. Минхо — он — статисты — кто-то выше. Все это становится неважным, если тебя вычеркивают из этой цепочки, отдавая предпочтение вернувшемуся объекту. Ощущение слежки не покидает: теперь оно возникает исключительно рядом с Минхо, и он доволен достоверностью своих наблюдений. Если эти пятнадцать лет закончатся этой весной…              «Комнаты с десятью койками, чуть-чуть и накладывающимися друг на друга, яркий холодный свет и противные, пожелтевшие обои. Эти стены впитали в себя слезы и пот маленьких детей, попавших не в те руки — так думало большинство из ребят, заливаясь рыданиям с утра до ночи. Сынмин отчетливо помнил крепкую руку матери, сжимающую черную ручку с забавным наконечником-звездочкой. Видел бумагу, которую вырвали у нее из рук. Звука вокруг не было, будто все пространство стало единым вакуумом и засасывало шорохи, крики, разговоры: все, кроме мыслей в голове. Воспоминаний о том, как он попал в эту комнату не было. Вспышки темноты мелькают кадр через кадр, ломая нормальное восприятие реальности».               Сынмин падает на ослабевших ногах и с криком хватается за голову, пытаясь унять лихорадочные мысли. В горле сушит, но тошнит от одного вида воды: он сомневается, сможет ли глотать в таком состоянии. Резкий прилив радости сменяется паникой, предметы вокруг начинают плыть и произвольно менять размер. Он едва может двигаться, на четвереньках доползая до приоткрытого окна.              Стертые воспоминания приходят раз в год, везя в прицепе смерть.              На дрожащих руках Сынмин поднимается к форточке, через замыленный разум дергая и дергая заевшую ручку. Пока не перестает пытаться — он видит белую машину, номера которой идентичны утренним. Видит мужчину, смотрящего только на него: тот неспешно протирает свою тачку, игнорируя чистоту капота.              Этот человек моложе мужчины в кепке, вызвавшегося проводить Минхо после их короткой прогулки. Этот человек не удосужился прикрыть волосы и верхнюю половину лица кепкой. Этот человек стройнее. Он не тот, что следил часами раннее. Но общая машина — свидетель только одного.              Сынмин обреченно скатывается вниз, упираясь головой в колени: события один за другим наслаиваются друг на друга, выбивая из привычного ритма жизни. Ключевая ошибка, стоившая ему потери внимания минимум на полчаса. Минхо, все еще не уверенный в нем. Воспоминания о детстве, приходящие мрачными отрывками, а не полноценной картинкой.              Он жмурится и стонет, зарываясь ладонями в волосы — резче, отчаяние. И проваливается.              «Перед собой он видит мальчишку с красными глазами, умоляющего вернуть его к маме с папой. Сынмин не понимает, почему этот малыш так одержим — в его юной голове уже есть четкий план. Ему нужно потереть немного, прежде чем вернуться домой. Взрослый Сынмин, правда, уже не помнит причины такой уверенности у себя маленького. Его больше волнует видение клетчатой тетрадки в своей руке, где по пунктам идет перечисление особенностей знакомого-плаксы: руки трясутся, носок спадает с ноги, верхняя пуговица расстегнута, ресничка на носу, чернила от ручки на щеке. Нет конкретного устоя о том, с какой целью это было написано — светлая комната чередуется с резкими вспышками».              Тело не слушается, когда он валится на пол и пытается сдержать поток мыслей. Вспышки были делом привычки, но длительные последовательные эпизоды никогда раньше не вбивались через защиту мозга. К глазам поступают слезы, когда попытки сконцентрироваться и притупит себя приводят к провалу. Остаются только картинки.              «Трое людей стоят перед Сынмином. Один в белом халате, как и полагается медицинскому персоналу, второй — в черной полупрозрачной водолазке. Женщина стоит слева от него, пряча яркую улыбку за плюшевым мишкой. «Не переживай, зайчик, мы немного последим за твоим здоровьем и отправим тебя к мамочке». Эти же люди поочередно уводили соседей по комнате, раздавали карандаши и желтоватые листики, шептались о чем-то с родителями перед возвращением их детей. Сынмин остался последним в палате. До него вышел мальчик чуть старше, с особым вниманием пересчитав все пуговицы на его рубашке».              Сладкая черника перебивается запахами лекарств.              Пол холодный под дрожащими ногами, спину ломит от странной позы-каракули, а руки немеют от напряжения и собственной силы. Сынмин обнаруживает себя всего мокрого и липкого под шпарящей батареей. Он хочет отмыться и вырубиться под действием снотворных, не намереваясь в отключке продолжать сомнения о реальности прошлого. Настоящие воспоминания не всплывают такой огромной, резкой вспышкой. Без явного триггера, одним рывком рушащего крепости пятнадцати лет жизни.              «У мальчишки с привычкой счета была очаровательная ухмылка, почему-то смущающая всех детей в палате. «Хватит смеяться над нами!» — в один голос повторяли ребятишки, сторонясь этого ребятенка постарше. Сынмин не понимал их, хихикая новому знакомому в ответ. Преследует стойкое ощущение, будто в то время они называли друг друга именами. «Мин-и», — с особой нежностью звучал знакомый голос, когда он подсаживался к Сынмину во время обеда (бесцветной едой с запахом пыли). Сынмин помнит его особенность есть правой рукой, но во время письма переключаться строго на левую. Помнит, что на его рубашке было пуговицей больше (о чем он сам любезно сообщил перед разлукой). Помнит его родинку на кончике крыла носа. Родинка?»              Сынмин отмахивается от воспоминаний. С трудом возвращает себе способность мысленно пересчитать знакомое расстояние по квартире из подростковых воспоминаний (с особы трепетом зацикливаясь на семи шагах до комнаты мамы) — пародия на дыхательную терапию.              Он скатывается вниз, замечая следы заката на стенах (противный оранжевый цвет — отвращение с детства). Сколько он пробыл в одной позе, плутая в лабиринте из собственных колючек? Желание смыть эту грязь проходится выше беспокоящих вопросов. Сынмин отсчитывает минуту перед попытками подняться. Перед этим — проверка.              Пальцы с силой вжимают в подоконник, пока он выглядывает в окно сквозь отросшую челку и между цветущими растениями.              Он хочет убедиться в своей свободе. Белая машина — совпадение. Перегнали сюда, мужчина за рулем не из их шайки, его глаза случайным образом столкнулись с Сынмином. Он не мог ошибиться два раза подряд (это не соответствует собственному убеждению об одной ошибке из девяти).              Но ничего не меняется: мужчина продолжает натирать тачку (уже фары, наверняка уловив подозрительные взгляды прохожих — Сынмин ведь не один следит за каждым в поле зрения?). И он все еще смотрит в его сторону, будто разучившись моргать.              «Нас двое», — но это не про привкус независимости на языке. Теперь их будут калечить вместе.              — Минхо? — знакомое имя срывается с губ. Почему-то он думает о мальчике из прошлого.       

***

      

      Ледяная вода неприятно стекает по рукавам — капли падают на закрытую грудь и живот, пробегают по шее и капают с волос. Минхо нужно убавить уровень стресса, прежде чем всерьез задуматься обо всем произошедшем: встреча у подъезда, поход до аптеки, странный диалог со странным окончанием. Сынмин, который перебегает огромную дистанцию за минуту, метая между «закрой форточку и не смотри на меня так» и «у тебя никого, кроме меня, и нет».              Имитация душа делает только хуже. Минхо чувствует себя брошенным, мокрым котом, только вместо молока на дне миски у него крепкий черный чай в пакетиках. Он бездумно зацикливается на нитках пара над чашкой: слишком выбит из реальности, чтобы сосредоточиться на более глубоких вещах. Под столом стоит пакет из той самой аптеки. В нем друг на друге валяются пластыри двух видов, бинты, перекись водорода и бутылка воды.              Скромный подарок для Сынмина, который он так и не рискнул вручить. Из дома он выходил покормить бездомных котят в подвале собственного дома — увидев Сынмина, решил начать с помощи ему. В итоге остался эгоистом, не вручил пакет и от стресса забыл про котов (обязательно вернется к ним, как только утихомирит мысли).              С каждым глотком чая, странное ощущение усиливалось. Была уверенность в том, что Сынмин его знает: то, как он изучал его и то, как он говорил с ним. Но это не укладывается в голове. Если взять факт, что Сынмин живет здесь с самого рождения, а Минхо со своих шести лет не поддерживал здорового контакта с кем-то, складывается странная картина. Если Сынмин и правда знаком с ним, то откуда?              Он искал информацию о нем через местные паблики и подслушано всех учебных заведений по районам: итак, сейчас ему девятнадцать, а значит их знакомство могло прийтись только на период с нуля до четырех. С двух до шести, если судить по Минхо. С этого возраста он помнил только размытые, еще улыбчивые силуэты матери. Так как Сынмин мог узнать его?              «Или это все мои больные фантазии без каких-либо доказательств».              Еще один вопрос добавляется в копилку. Чай уже остыл, передержанная заварка сделала из него черную дыру в оранжевой кружке. Минхо нужно сбегать за новой — он ненавидит оранжевый цвет.       

***

      

      Сынмину требуется пять часов, чтобы осознать свое бессилие перед естественными реакциями организма на стресс. Он принял душ, панически опасаясь заснуть с прилипшей к спине футболкой. Немного успокоил засохшие глаза, поочередно смочив прохладной водой и парой увлажняющих капель. Закрыл шторы: не проверил подозрительную машину, боясь никогда не выйти из состояния трясучки. Проветрил, выпил воды — голова ныла от истощения. Казалось, будто каждый шаг отдает в самый центр и ударной волной проходится по всему мозгу. Было больно моргать, дышать, чувствовать и слышать собственное дыхание. Хуже были лишь побочки в комбинации отказа от антидепрессантов и выпитом пиве через сутки.              Сон не идет. На кровати слишком мягко, на полу — твердо. Или это лишь попытки вбить себе, будто вся причина только в этом. Он проверяет время каждые двадцать минут. Не желает сдаваться: дает себе час на уснуть. Потом два и три.              На четвертый с кряхтением поднимается, шаркая в сторону коридора. Меняет штаны на джинсы и футболку на черное, непримечательное худи: идти куда-то в домашней одежде — преступление. Сынмин не прощается со своим помятым отражением, покидая квартиру.              На улице он накидывает капюшон: никогда раньше ему не хотелось скрыться от мира так, как сейчас. Обычно он шагал уверенно, даже завидев толпу недовольных парней в нескольких метрах — сейчас сутулится, повторяя утренний маршрут. Почему-то задерживает взгляд на окне Минхо, но быстро исчезает из поле зрения подозрительного соседа квартирой выше Минхо.              В аптеке также несет спиртом, травами и чем-то противным, смесью лекарства для горла и пакетиков с порошком от простуды. Он быстро находит нужное снотворное. Не хотелось ронять слезы на пол в моменте слабости.              Сынмин говорит на автомате. Рассматривает закрытые витрины рядом с прилавком, пока просит подать «вон ту коробку с рисунком луны, 10 капсул, спасибо». Цепляется за свои дрожащие пальцы, протягивая купюру из кармана. Пялится в ноги, когда тянет руку за сдачей и препаратом.              Хочется зареветь от осознания. Снова почувствовать себя маленьким мальчиком и побежать в объятия матери, теплые и родные до первой подписанной бумажки. Он поднимает глаза на фармацевта, не осознавая причины задержки: может, истек срок, и она не может пробить нужный товар? Как только их взгляды встречаются, коробка вместе со сдачей пролетают мимо его ладони. Он видит презрение на морщинистом лице. Видит, как быстро мужчина разворачивается и уходит подальше от него, без попыток скрыть ненависть и ответить на вежливое «до свидания». Сынмин одним движением хватает набор перед ним. Роняет пару монет. Сминает сторублевую фигуру — в таком виде ее выплюнет любой банкомат. Сильно давит на картонную коробку, и там образовываются вмятины от его ногтей.              Глаза больно щиплет. Он ненавидит чувствовать себя уязвимым — сегодняшний день схватился за прошлое и разбил прочную кирпичную стену вокруг.              Тело на автомате движет к дому Минхо (опять), хотя короткий путь лежит через двор соседнего. Сынмин чувствует грязь на руках: то ли от сжатой купюры, то ли от сознания, как эта бумажка попала ему в карман. Ему нужно, чтобы он посмотрел «так». Так, как он объяснил себе десять раз до этого и желает убедиться снова. Минхо не брезгует его пальцев (не отдернулся, когда они кончиками соприкоснулись утром).              Капюшон закрывает брови, а мыльница от влаги затуманивает пространство вокруг. Сынмин и без зрения тормозит четко под фонарным столбом, где первые столкнулся с Минхо через расстояние в три этажа. Скидывает ткань с головы, откидывает шею назад и смотрит.              Ничего. Шторы плотно закрыты, виден слабый отсвет теплой люстры от окон — куда Минхо не смотрит. Может, он уткнулся в телефон с поисками работы, может, пьет чай с какой-нибудь причудливой чашки. Суть лишь в том, что он не выглядывает. У него своя жизнь, где он не думает 24/7 о Сынмине и не сидит под форточкой в ожидании его.              Это нормально — болит сильно.              Эйфория от какой-то связи была преждевременной. Каждый все еще гниет в своем одиночестве, разжевывая переживания отражению в зеркале (не смотря в глаза).              Сынмин не останавливается, ускоряет шаг после короткого замедления. Накидывает капюшон, сжимает упаковку в кармане, ногтями точно попадая в первые вмятины. Бессонница страшна не так сильно, как новая убежденность собственной немоте в мире.              Кусая губы и думая, думая, думая о бесконечном, он едва не проходит свой подъезд. Разворачивается через четыре лишних шага, неуверенно ступая к общей двери. Знакомое чувство волнения нарастает по мере приближения — хотя за ним белая машина исчезла, какие-то мысли застряли комом во рту. Вырвет желчью — он не ел с самого утра, глуша голод слезами и литрами воды.              Сынмин толкает дверь с той же силой, что Минхо в их последнюю встречу — она распахивается наружу, пуская единственную отсылку на свет внутрь. Как только до ушей доносится хлопок, помещение погружается во тьму: лампочка перегорела месяц назад, но все ждут инициативу от другого. Впрочем, сориентироваться несколько ступеней до поворота к лестнице с окном не такая проблема.              Казалось бы, пока Сынмин не запинается о что-то мягкое, брошенное под ноги. И пускай его клевещут «монстром», он всегда поднимает упавшие вещи и заботливо вешает их на ближайшее подобие крючка.              Он наклоняется, поднимает вещицу за край двумя пальцами (все еще брезгливо, в темноте трудно найти разницу между детским шарфиком и обблеванной майкой соседа). А когда подходит к свету, в ужасе распахивает глаза — между указательным и большим висит доказательство непрерывной слежки. Кепка, слегка грязная, уже с выцветшим логотипом футбольной лиги. Явно старее той, что прошла мимо после его визита в аптеку утром.              «Теперь за каждую покупку лекарств у них раздают головные уборы?» — с этой мыслью Сынмин отбрасывает ее. За рекордное время перемещается до квартиры: трижды проверяет, закрыты ли все замки, включая внутренний, и дышит раз через раз. Падает на коврик «Добро пожаловать» на пороге и не включает свет — вообще не двигается, боясь обозначить свое присутствие на месте.              Хотя хочется сорваться и исследовать каждый ящик, куда, в теории, никогда не влезет мужчина или даже младенец — на практике мозг безостановочно кидает сигналы об опасности, моля спастись бегством. Он закрывает глаза. Могла ли эта вещь ему привидеться? Неужели никто не поднял ее до его возвращения? Через минуту он перестает различать границы собственных фантазий и реальности. Голова трещит.              Сынмин засыпает на пороге ближе к утру. Обувь все еще на ногах. Снотворное в закрытой пачке покоится на дне кармана. Лихорадочные сны крутятся вокруг примитивной цифры «7», что была выведена маркером внутри кепки.              «— Номер семь, пройдемте с нами. Номер девять, готовьтесь присоединиться к номеру семь.       Сынмин стоял у двери с рисунком оранжевой поляны. Думал о том, что розы на рисунке изначально были красными — сколько лет назад это было сделано? В маленьком окошке размытый силуэт прикреплял странные круглые штуки на голову мальчика. Сынмин знал, что скоро прикрепят и ему — дверь открылась спустя несколько минут. Ослепляющий свет перед глазами. Глухая тишина».       

***

             Минхо незаметно теряет время, пока проводит генеральную уборку в квартире: стирает гору одежды, моет полы, протирает пыль с полок, моет посуду. Проветривает уже ближе к ночи, перед открытием форточки замечая отдаляющийся силуэт, кажется, в капюшоне. Но он не сильно зацикливается об этом. Выключает музыку и застилает новый пакет в мусорное ведро. И, как полагается, направляется к двери, чтобы выкинуть старый на улицу.              Из дома он так и не выходит, захлопнув дверь и закрывшись на три оборота. На пороге его квартиры лежит кепка. Он не видел ее раньше — четко узнает логотип футбольной лиги.              Это не должно значить многое. Кто угодно мог выронить, забыть — пережив разное, Минхо перестал верить в случайности. И если чувство самосохранения подсказывает ему, будто он не раз видел похожую, он ему поверит.              Ему срочно надо избавиться от уродливой кружки. Она намекает на опасность — сделать этого не выходит, ведь прямо за дверью квартиры намек на опасность страшнее.              

***

             Их действительно двое. Но они не спасают, а лишь тянут на дно.