Изумрудные утесы, алые рубины.

Здешние ночи оказались контрастирующее жаркими то ли от обилия народа, то ли в сравнении с родными землями Джеюна, который привык к постоянному прохладному климату запада. Тепло, накопленное за день, поднималось от камня и гнилой соломы, смешивалось с дымом очагов и запахом кислого вина. Улицы были полны — не так, как днём, когда люди окутанные в свои серые как грязь одеяния занимались своими бытовыми укладами, торговцы яростно отказывались уступить даже на одну монету, ссылаясь что в этом сезоне урожай не удался, а полупьяные мужчины валялись с ног умирая от похмелья после насыщенной ночи. Сейчас же, когда последние лучи солнца давно скрылись за горизонтом неба, шум дневной сменился на ночной — народ будто ожил. Для старшего омеги всё это было слишком утомляющим. В день своего семнадцатилетие Джеюн получил известие из столицы. Их отец — лорд Шим Донгхван, написал скупое письмо, лишенный какой либо родительской нежности кроме той одной строчки, где он немногословно поздравил его с именинами, и также сообщил что поднялся в должности и имел честь получить титул герцога. Что ему теперь, как второму человеку после его величества, следует жить вместе со своей семьей в столице. Дорога до сердца королевства — заняла почти месяц. Камни, пыль, холодные ночи в шатрах и редкие остановки в постоялых дворах, где не гасили свет до рассвета. Хрупкий организм омеги не привык к таким долгим дорогам, и наконец добравшись до города он планировал как следует восстановиться. В его планы не входило выходить за стены замка в первые же дни. Сону — его младший брат, неугомонный любопытством омега решил иначе. Джеюн поймал его уже у служебного двора, где слуги выносили золу и остатки ужина. Тот стоял спрятавшись в углу просторных коридоров и выжидал момент для побега, когда старший заметил знакомые феромоны младшего.  Уговаривать его было бесполезно. Проще было пойти вместе, чтобы самому приглядывать за безбашенным братом. — Недолго, — сказал он тогда. — Мы не задержимся. Сону радостно кивнул, понимая что это единственный вариант который устраивает их обоих. Они не должны были здесь быть. Их одежда говорила об этом яснее любых намеков. Полугрязные накидки, снятые у работников, сидели на них нелепо, не скрывая ни осанки, ни привычки держать голову иначе, выдавая их настоящее происхождение. Ткань была грубой, чужой, и неприятно царапало горло. Джеюн наблюдал за тем, как Сону стоял почти у самого помоста, вытянувшись вперёд, и смотрел с таким вниманием, будто боялся пропустить хоть движение. Щёки у него разгорелись, как от мороза, хотя ночь была тёплой. Глаза блестели — не столько от вина, сколько от азарта. Он пил неумело. Бутылку держал крепко, так ревностно, словно боялся, что её отнимут, и каждый раз, поднося к губам, делал слишком большой глоток. Лицо его на мгновение морщилось. — Храни нас господь, — тихо шикнул Джеюн, наклоняясь к нему, — Сону, хватит столько пить! Он потянулся за бутылкой, но младший отдернул руку, пряча стеклянный пузырь за спину. — Ты как старуха, — прошептал он обиженно, — Мы только пришли. Он снова наклонился вперёд, чтобы лучше видеть, и едва не задел плечом мужчину рядом. Джеюн оглянулся. Люди вокруг были заняты представлением, но он не обманывался. Их могли легко заметить. На помосте куклы уже вышли. Деревянный король с криво нарисованным лицом сидел на высоком троне, слишком большом для его коротких ног. На голове у него была бумажная корона, она съезжала набок, и кукольник время от времени поправлял её нитями. — Вот он, наш милостивый государь, — пропищал голос из-за полотна. — Король, что правит мудро… пока ему подсказывают, как держать голову! Толпа загудела. Кто-то свистнул. К королю подтащили другую куклу — тонкую, в длинном платье. Голова у неё всё время кивала, будто она соглашалась с каждым словом. — А это королева, — продолжил голос. — Мягкая, как тесто, и столь же бесполезная, когда дело доходит до наследников. Смех стал громче. Женщина рядом с Джеюном сплюнула в сторону и сказала что-то про “пустое чрево”, не понижая голоса. Кукольный король поднялся, закачался и заговорил сам с собой, поворачивая голову то влево, то вправо. — Я скажу… нет, лучше не скажу… а если скажу, то пусть скажут, что я сказал правильно! За его спиной появились ещё фигуры — с длинными руками, которые тянулись к нему и дёргали за плечи. — Лорды, — объявил голос. — Верные слуги. Без них наш государь и шагу не ступит… и мысли не подумает! Кукольный король дёрнулся, как листва на ветру, и бумажная корона съехала ему на глаза. Толпа взорвалась смехом. Сону смеялся вместе со всеми. Он наклонился вперёд, забыв про накидку, про всё, и Джеюн невольно схватил его за рукав, удерживая. — Тише, — сказал он. — Сону. —  Посмотри, как он трясётся! — Если отец узнает… — начал Джеюн. — Отец сейчас празднует с его величеством, — перебил тот, — И не думает о нас. Младший беспечно отмахнулся, и не дожидаясь ответа, снова поднёс бутылку к губам. Джеюн невольно задержался в смысле сказанного. Наверняка он сейчас все также как и час назад сидит рядом с королем, обсуждает политику. А король слушает его в полуха, то кивая, то улыбаясь невпопад, больше заинтересованный мясным пирогом, чем его болтовней. Когда Джеюн поднялся, никто его не остановил. Слова, сказанные вполголоса, исчезли прежде, чем достигли слуха. Отец не повернул голову. А Чонсон остался. Он сидел прямо, как и подобает первенцу-альфе, держал кубок уверенно, без особого труда поддерживая разговор и отвечая на редкие вопросы в свою сторону. Вот кто был в приоритете. А отец в коротких паузах одобрительно глядел на сына, гордо сжимая губы. Он не помнил, чтобы тот когда-либо смотрел на него так же. Его учили быть удобным, правильным, безупречным в мелочах, из которых складывается впечатление. Руки держать спокойно, голос не повышать, не перебивать, не спрашивать лишнего. Он помнил каждый взгляд наставников, каждое замечание, каждое одобрение, редкое и потому ценное. Но сильнее всего на свете, омеге хотелось чтобы теплые похвалы обращались к нему с уст отца-единственного родителя. — Скоро Чонсон заметит что мы где-то пропадаем,  — тихо добавил Джеюн, пытаясь отгонять поток мыслей. Сону на секунду замялся, потом пожал плечами. — Он не всевидящий. На помосте кукольный король вдруг схватился за голову. — Где мой наследник? — взвыл голос. — Я прикажу… я… я подумаю, что прикажу! — Прикажешь подождать, — подсказал один из “лордов”, дёрнув его за руку. Толпа хохотала. Кто-то бросил на помост мелкие камни. Джеюн чувствовал, как под этой лёгкостью шевелится что-то другое — не смех, а злость, которую люди привыкли прятать. Он уже хотел увести Сону, когда с другого конца улицы послышался душераздирающий крик. Старший дрогнул от ужаса. Люди начали оглядываться, по народу прошелся гомон вопросов. Чей-то голос прорезал шум, громче прочих: — Золотые плащи! Гул поднялся почти мгновенно, прокатился по толпе, как ветер по сухой траве, и в нём уже не было прежнего веселья — только возбуждение, знакомое, жадное. Кто-то рядом, в восторге ахнул: — Неужели принц вернулся? — Разве он не должен быть в морских землях? Толпа дрогнула и двинулась в одну сторону, как стадо, почуявшее корм, и люди, ещё минуту назад стоявшие плечом к плечу ради кукольного смеха, теперь спешили туда, где можно было увидеть кровь. В их жизни редко случалось что-то новое, и потому любое зрелище — даже чужая боль — принималось как дар. Сону вытянулся, привстав на носки. — Принц?! — также восторженно повторил он, уже всматриваясь поверх голов. Джеюн сжал его запястье. — Хватит. Пошли обратно. Он говорил тише, чем хотел, но в голосе уже скользило напряжение, которое не удавалось скрыть. Всё происходило слишком быстро.  — Нам и так достанется, — неодобрительно потянул младшего он в сторону ворот. Сону даже не повернулся. Он легко вывернул руку и шагнул вперёд, увлечённый суматохой. Старший выдохнул сквозь зубы и пошёл следом. Плотная толпа сомкнулась перед ними, и протолкнуться вперёд оказалось сложнее, чем он ожидал. Они остановились позади, где видно было лишь движение факелов и тёмные силуэты, но Сону не задержался и здесь. Он быстро огляделся, заметил узкую каменную лестницу у стены ближайшего дома и, не раздумывая, взбежал по ней на пару ступеней вверх. — Сону! — взмолился Джеюн, но тот уже тянулся выше. Он поднялся следом. Камень под ногами был влажным, от него тянуло сыростью и чем-то затхлым; Сону поморщился, прикрывая нос, но не отступил. Джеюн потянул капюшон ниже, сначала на нём, затем на себе, и только после этого посмотрел вниз. Зрелище открылось сразу, без преград. На мостовой, в пятне света, лежал мужчина. Он извивался, будто не веря в собственное тело, и кричал, срывая голос, не столько от боли, сколько от страха, который уже нельзя было остановить. Рука его заканчивалась неровно, там, где ещё недавно была кисть; кровь стекала по камню тёмными струями, собиралась в лужу, в которой отражались огни факелов. Позади стояли стражники. Золотые плащи спадали с их плеч тяжёлыми складками, отливая в огне тусклым блеском, а под ними доспехи держали свет холоднее, опасно поблескивая расправой. На нагрудниках виднелся знак короны, выведенный чётко, без лишнего украшения, как и положено тому, что должно внушать не восхищение, а страх. Руки их лежали на рукоятях мечей, в любое мгновение готовые оголить лезвия. Впереди, ближе к раненому, стояли трое. Один выделялся сразу. Он был выше остальных и держался безучастно, будто все происходящее ему наскучило. Меч его был обнажён; кровь на лезвии темнела, почти сливаясь с металлом. Он вогнал его остриём в землю рядом с собой и опёрся ладонью на рукоять, не спуская небрежного взгляда с человека у своих ног. Даже доспех его отличался. Линий узоров острее, цвет темнее, и выглядело оно довольно тяжелым. — В городе моего брата царит разруха! — в стальном голосе командующего, чувствовалось абсолютная власть, — Все преступники чувствуют себя вольготно!  Толпа притихла. Подавляющие феромоны альфы заставили многих сжаться в подчинении. Джеюн тоже почувствовал невидимое давление, от которого появилось резкое желание спрятаться или убежать на безопасное расстояние. — Довольно! — рычал альфа, — Пусть королевская гавань научится боятся золотого цвета! Народ взорвался в крике.  — Даа!!! — Да здравствует принц Хисын! — Пусть восторжествует справедливость! Непонятная паника охватило тело Джеюна, когда ледяные глаза скрестились с собственными. Омега тут же спустился вниз, утягивая за собой брата. Они смешались с толпой убегая в направлении главных ворот замка.  — Ай! Джеюн отпусти! — взвизгнул младший, — Я сам могу идти! — Помолчи Сону! Не стоило тебя вообще слушать. Изначально надо было сдать тебя Чонсону! 𓇢𓆸 После того как он вернулся в свои покой, за дверью послышались торопливые стуки. Благо он успел переодеться. — Входите!  Двери медленно распахнулись, на пороге появился Чонсон.  — Братец это ты? — немного успокоился Джеюн. — С тобой все в порядке? — альфа подошел к младшему и внимательно осматривал на наличие каких либо увечий.  — Со мной все хорошо, — нахмурился шатен, — Почему ты так взволнован? Старший убедившись, что все и вправду в порядке, обошел его и сел на диване.  — Я почувствовал твой запах еще с коридора. Испугался, может что случилось. — Как видишь, — улыбнулся Джеюн, — Я цел и не вредим. — Ну и славно, — Чонсон потянулся к столу, и выхватив горсть винограда, с блаженством откусил пару ягодок. — Хватит есть так бездумно на ночь глядя, — неодобрительно протянул шатен, — Ты разве не наелся за ужином? Никак не обращая внимание на осуждения со стороны младшего, он продолжал хрустеть мелкими семечками виноградинок.  — Ты попробуй там наесться. Все постоянно тебе чуть ли не в рот заглядывают, выжидая момент чтобы по больнее уколоть. Спрашивают что-то про морской флот или что-то про север, будто им не насрать на мое мнение. Ни минуты покоя! — Бедный Чонсон… — наигранно выдохнул Джеюн, — Как же утомительно быть альфой, и терпеть внимание дворян! Омега ловко увернулся от миниатюрных подушек, прилетевшие со стороны старшего и тихо хихикнул. — Родится альфой это еще полбеды, — угомонился Чонсон, — Дальше всю жизнь нужно доказывать окружающим, свое превосходство. Я рыцарь а не политик!  — Все же есть один огромный плюс, — немного погрустнел шатен, но сразу же потянул на лицо улыбку. — И что же? — Отец любит тебя безусловно. Чтобы ты не сделал, ты всегда будешь в приоритете. В комнате повисла тишина. Каждый ушел в свои мысли.  — Ты ошибаешься, — вдруг снова заговорил старший, — Отец не умеет любить. Даже если есть в его очерствевшем сердце место, то она заполнено лишь им собой, или жаждой власти.  Джеюн не нашелся с ответом. Он не был настолько слеп, чтобы отрицать резкие, но не лишенные правды слова старшего. Но не может же человек жить с таким каменным сердцем. Он знал, что отец любил их мать. Даже если тот и был скуп на лишние проявления родительской любви, он заботился о своих детях. Бог призывает к любви ближнему. Ни смотря ни на что, Джеюн тоже любил своего отца.  — Кстати, — вырвал его из размышлений старший, — Отец ждет тебя у себя уже час.  — Почему ты сразу не сказал? — нахмурился омега. Зачем среди ночи, глава семьи решил увидеть его. И о чем пойдет разговор? В голову пришла неприятная догадка — возможно их с Сону все же заметили и доложили отцу. Он надеялся что это не так. — Я приходил, сразу после ужина. Но ни тебя, ни Сону в своих покоях не было. Погоди… — подозрительно прищурился альфа, — Только не говори мне, что вы выходили из замка… — В каких грехах ты хочешь меня еще упрекнуть? — стушевался омега, врать он умел, но старался лишний раз этими способностями не злоупотреблять, — Мы с Сону осматривали дворец. Старший поджал губы, и молча кинул стебли винограда, прямо поверх остальных ягод.  — Ладно, не расстраивайся, злость тебе не к лицу, — встал с дивана Чонсон, — И больше не разгуливайте беспечно по замку.  — Отец не говорил почему звал? — решил проигнорировать нравоучения брата, шатен. — Понятие не имею, — бросив через плечо он потянул металлическую ручку массивных дверей, и скрылся из виду. 𓇢𓆸 Шаги Джеюна глухо отдавались в камне, растворяясь в высоких сводах, где темнота ложилась глубже, чем позволял свет факелов. Пламя дрожало в железных кольцах, вытягивая тени вдоль стен, и казалось, будто сами стены медленно дышат, сохраняя в себе тепло прожитого дня. Слуги всё ещё сновали по переходам, неся кувшины, ткани, угли для очагов; их движения были быстрыми и выученными, как если бы даже ночь не давала им права на замедление. Между ними стояли молчаливые сиры — неподвижные, с руками на рукоятях мечей. Их присутствие не бросалось в глаза, но ощущалось кожей, как холод сквозняка. Гобелены тянулись один за другим, тяжёлые, насыщенные цветом, сотканные так плотно, что казались почти живыми. На них разворачивались сцены битв, охоты, коронаций; золотые нити ловили свет и вспыхивали в нём, как огонь, а лица на тканях сохраняли выражения, давно ушедшие из мира. Между ними висели полотна — тёмные, глубокие, где краски ложились густо, будто сама история стремилась удержать в себе каждое мгновение. Всё здесь было создано, чтобы напоминать. О власти. О крови. О том, кто принадлежит этим стенам — и кто лишь проходит сквозь них. Джеюн поймал себя на том, что сравнивает это с домом. Там не было такой тяжести. Там можно было идти быстрее, смеяться громче, позволить себе лишний взгляд, лишнее слово. Даже наставники, даже строгие правила не могли вытравить из дома того чувства, которое делало его своим. Здесь же каждый шаг был услышан. Каждое движение — замечено. И всё же… дворец манил.  За поворотом, в нескольких метрах от покоев отца, в полголоса хохоча, под лучами факелов грозно светились золотые ткани. Шатен шёл мимо, не замедляя шага. Он уже видел некоторых из них раньше — там, на улице, в свете огней и крови, — и это знание невольно отозвалось внутри коротким, неприятным напряжением. Он не позволил себе оглянуться. — Милорд, — негромко произнёс один из стражей, склоняя голову. Джеюн ответил тем же, пошагал дальше. Перед внутренним взглядом вдруг всплыли глаза. Холодные — смотрящие прямо на него, казалось в самые недры души, царапая своей безжалостностью. Он невольно замедлил шаг. О принце он слышал задолго до того, как увидел его. Говорили, что он рождён для войны так же естественно, как другие — для молитвы или торговли. Что меч в его руке — не оружие, а продолжение воли, и что он владеет им с той лёгкостью, с какой другие держат перо. Говорили, что он не знает страха — не потому, что смел, а потому, что не считает нужным его признавать. Но куда чаще говорили о другом. О его характере. О вспыльчивости, что граничит с безрассудством. О жестокости, в которой не всегда можно различить, где заканчивается долг и начинается желание. О том, что он идёт туда, куда не следует идти, и берёт то, что не предназначено ему, не спрашивая ни позволения, ни прощения. Его называли по-разному. Храбрецом. Безумцем. Проклятием собственного рода. И всё это звучало правдой. В нём было что-то неправильное для принца — не укладывающееся в правила, которыми так дорожили при дворе. Он не искал одобрения, не держался за чужие взгляды. Он вспомнил, как тот стоял — спокойно, почти лениво, будто всё происходящее было лишь малой частью чего-то большего, что занимало его мысли. Как смотрел — не на толпу, не на стражу, а будто сквозь них, выбирая сам, что достойно его внимания. И на короткое мгновение этим вниманием оказался он. Джеюн сжал пальцы. Холод пробежал по спине, и он не сразу понял, откуда тот взялся — от воспоминания или от чего-то иного, что всё ещё витало в воздухе. Он отвёл взгляд, хотя смотреть было уже некуда. Коридор впереди заканчивался. Двери покоев его отца возвышались в полумраке, тяжёлые, украшенные резьбой, где переплетались звери и гербы домов. Молодой лорд остановился на мгновение. Ровно вдохнул. И только после этого поднял руку, чтобы постучать. Стражи у дверей едва заметно склонили головы и, не задавая вопросов, распахнули створки. Покои отца были освещены ровнее, чем коридоры — казалось здесь даже огонь держали под контролем. Свет ложился на стол, заваленный бумагами, на тяжёлые карты, закреплённые каменными грузами, на печать, лежащую рядом, будто продолжение руки. Лорд Шим Донгхван не поднял головы сразу. Он заканчивал письмо. Перо скользило по пергаменту неторопливо, без лишних движений. Закончив, он поставил точку, отложил перо и взял печать. Воск мягко поддался, принимая оттиск, и отец, наклонившись, коротко подул, закрепляя его. — Отправьте ворона в Риверхолл, — произнёс он, не глядя. Человек, стоявший рядом — худощавый, в тёмной одежде, с перевязанным шнуром свитком в руках, — склонился. — Как прикажете, мой лорд. Проходя мимо, он задержался на мгновение. — Милорд, — тихо произнёс он Джеюну. Тот ответил лёгким кивком. Двери за посланником закрылись, и в комнате стало тише. Отец поднял взгляд. — Подойди дитя. Джеюн сделал несколько шагов вперёд, остановился, и опустился в кресло напротив. Ткань под пальцами была плотной, дорогой; он невольно провёл по ней ладонью, прежде чем сложить руки на коленях. — Ты быстро привыкаешь, — произнёс он наконец. — Я стараюсь отец. Тень улыбки тронула губы отца, но исчезла так же быстро. — Это хорошо. В столице не остаётся места тем, кто медлит. Ненадолго повисла тишина. Джеюн почувствовал, как собственное дыхание становится осторожнее. — Вы звали меня… — начал он тихо, — так поздно. Мужчина откинулся в кресле. — Некоторые разговоры лучше вести, когда стены слушают меньше, — он ненадолго замолчал, будто о чем то задумался, — Я знаю ты далеко не глуп. Омега поджал губы, опуская взгляд. Он не знал в каком именно направлении, отец ведет разговор.  — Наш государь… милостив, ему не хватает твердой стержни. Псам достаточно раз ослабить цепь — и они уже норовят вцепиться в руку хозяина. Забывают где их место. Он сделал паузу, позволяя словам лечь. — В такие времена особенно важны связи. Сегодня в столицу вернулся принц. Осознание пришло мгновенно. Хотя ни одна мышца на лице шатена не двинулось, внутри послышалось давно забытый голос протеста, ужаса — которого он тут же оттолкнул назад. — Завтра ты будешь представлен ему. Он должен ответить. Но губы будто слиплись, а мысли метались по стенам сознания.  — Я позабочусь о том, чтобы всё прошло… достойно, — добавил мужчина, — Ты наденешь одно из платьев своей матери. Руки Джеюна едва заметно сжались. Ткань под пальцами больше не ощущалась мягкой. Слова были сказаны спокойно, почти буднично, но за ними не оставалось места для сомнений. Это не было предложением. Не было даже просьбой. Пальцы по привычке прижались к губам, зубы сильно потянули огрубевшую кожу вокруг ногтей. — Перестань, — строго заметил мужчина, — Не уродуй свое тело. Омега быстро убрал руки к коленям и прикусил губы. Он не знал куда деть глаза. Отец смотрел на него ещё мгновение. Затем встал. Джеюн не ожидал движения и чуть замедлил, прежде чем тоже подняться, но отец уже подошёл ближе. Тяжелая рука легла ему на плечо. — В тебе течет благородная кровь Шимов, — сказал он тише, — Никогда не опускай голову. И прежде чем Джеюн успел осмыслить это, родитель наклонился и коснулся губами его макушки — коротко, почти неощутимо. В груди что-то дрогнуло. Давно забытое чувство. Джеюн на мгновение замер, а затем, почти не думая, шагнул вперёд и обнял его в ответ — осторожно, будто боясь, что это короткое мгновение исчезнет, если сжать крепче. Отец позволил. Всего на несколько секунд. Затем отстранился. — Можешь идти к себе, отдохни как следует. Завтра ты должен хорошо выглядеть. — Спокойной ночи, отец. Мужчина кивнул. Он не сказал больше ни слова. Двери за шатеном закрылись так же тихо, как и прежде. Стражи остались на своих местах, факелы всё так же горели, и коридоры не изменились. Он шёл вперёд, не ускоряя шаг и не замедляя его. Голова оставалась поднятой. Руки — спокойно сложенными. 𓇢𓆸 Всю ночь он не смог заснуть. Голоса разума не давали сомкнуть глаза, постоянно хотелось пить. Омега периодически поднимался с одинокой постели и нервно опустошал кувшин с водой. И опять ложился в кровать. Когда монолог мыслей становился совсем невыносимым, он начал ходить внутри комнаты — от стены к стене, рассматривал узоры озолоченных кубков. Пока первые лучи солнца ласково не коснулись, пропитанный тревогой — шторы покоев юного лорда.  А когда она поднялась уже выше городских зданий, ему в комнату постучали дворовые служители. Пожелав доброго утра, они поставили поднос к столу в углу покоев и поклонившись выстроились как солдатики вдоль стены.  — Вы будете здесь стоят? — немного раздраженно выдохнул шатен. Бессонная ночь, проведенная в не самых приятных направлений, размышлениях, давала о себе знать.  — Так нужно милорд, — заговорила одна девушка из остальных. На фоне других таких же служанок, она казалась совсем маленькой, голова почти утопала в огромном — характерным для них, головном уборе, — Если во время трапезы, с вами что-то случится, — осторожно смаковала она каждое слово, — рядом должны быть слуги, чтобы как можно быстрее сообщить лекарю или стражам.  Джеюн молча подошел к трем другим служанкам, и вытянул руки перед деревянным, продолговатым горшком, затем почувствовал как пальцы немного расслабляются от ощущения прохладной воды. Он медленно умылся, позволяя некоторым прядям намокнуть, и аккуратно протерев лицо чистым платком, наконец сел за завтрак. Справедливости ради, выбора у него было достаточно. Различные фрукты, нарезанные в виде то ли роз с острыми концами, то ли короны, аппетитно блестели на вазе, в своем разнообразии. Он невольно вспомнил их с Сону, ночную вылазку. Как торговцы жаловались на скупой урожай этого сезона. Что ж… на дворцовый меню, это естественно никак не отразилось. Рядом с плодами природы, лежали еще три маленькие тарелочки, наполненные — сырами, холодными нарезками и кусочками свежого белого хлеба.  Джеюн обычно пропускал завтраки, ведь Божий дом не приветствовал утренний прием пищи, оно считалось грехом чревоугодия. Но сегодня то ли от нервозности, то ли от волнения перед предстоящей встречи, шатену нужно было подкрепиться. Все же плотного завтрака из мясных нарезок, ему не хотелось, потому он с любопытством потянулся к тарелке, прикрытым купольной крышкой. — Что это? — не понял омега. — Овсянная каша, милорд. — подала голос та же служанка. — Почему она такая жидкая?  — На юге она готовится так. Вы наверное привыкли к западной подаче, вы можете приказать переделать. Стоит ли мне отнести её обратно, милорд? Джеюн еще несколько секунд растерянно рассматривал содержимое тарелки, затем смиренно взял приборы и насыпав поверх сухофрукты, начал медленно смешивать кашу. — В этом нет необходимости. Еда в любом виде, все же остается едой.  Девушка едва кивнула и обратно встала рядом с со служителями. Было непривычно. Не столько от трапезы, сколько от количества служанок и вниманий в его персону. Ему хотелось всех просто выставить за двери, чтобы хоть во время завтрака побыть наедине с собой. Понимая, что потом он не сможет внятно объяснить отцу свое своевольное поведение, шатен молча проглотил протест с очередной ложкой водянистой варевы, и отпил фруктовый эль, хоть так отбивая пресный привкус. Когда он наконец закончил с утренним приемом пищи, девушки неторопливо собрали остатки со стола и удалились обратно. А оставшийся принялись за внешний вид омеги. Одна выжимала из хлопчатой ткани предварительно разогретую воду и осторожно протирала тело парня. Другая высушила сухим полотенцем и нанесла ароматическое масло, отдаленные напоминавшие его собственные феромоны — сладкие, яблочные нотки. Закончив с очищением, они стали одевать Джеюна. Молочно-голубое платье покойной матери, он сам вечером вытащил из сундука вещей родительницы. Руки трепетно погладили поверхность мягкой ткани, когда в дверь постучались и на пороге появился Сону. — Ты так похож на матушку… — подошел младший поближе. — Доброе утро, Сону. Отец попросил одеться во что-то из её гардероба, — тепло улыбнулся старший сжимая пальцы того, в приветствии. — Отец попросил? — недоумевая поднял брови омега. Джеюн нерешительно оглядел присутствующих. — Вы можете оставить нас, — наконец произнес шатен спокойно, — Мне поможет мой брат.  — Милорд, — кивнули девушки, и неспешно удалились. Когда за последней тихо закрылся дверь, Джеюн позволил себе наконец облегченно выдохнуть. — Вчера ночью наш отец позвал меня к себе, — присел старший на край заправленной постели, приглашая за собой младшего. — Что? — испуганно похлопал длинными ресницами Сону, устраиваясь рядом, — Он же не мог узнать про вчерашнее? — Я думаю что нет. Тогда он бы позвал нас обоих. — Тогда о чем вы разговаривали? — немного успокоился младший. — Он хочет представить меня принцу. — поджал губы шатен. — Принцу?! — ахнул Сону, но тут же прикрыл губы пальцами, когда старший строго зыркнул в его сторону, — Извини Джеюн… — продолжил он уже тише, — Неужели это то о чем я думаю? Отец хочет за свататься с королем?  — Еще рано заглядывать на перед. Король еще не принял решение.  Сону некоторые время просто наблюдал за поникшим братом, не понимая причину его грусти. — Не волнуйся братец, ты обязательно понравишься принцу. Нет в королевстве столь красивого и достойного омеги чем ты, — поймал он руки Джеюна, трактуя тревогу старшего по своему. — Уж лучше бы было… — выдохнул шатен, опуская взгляд на пол, — Но я не смею перечить отцу. — О чем ты? Разве ты не должен быть в седьмом небе от счастья? — стушевался младший, — Как только мы открыли глаза, нас готовили к этому. Всю жизнь мы думали что нас выдадут за старого, вонючего лорда. А тут господь благословил тебя, даря свою милость в виде молодого и красивого принца. Так почему ты так расстроен?  — Разве ты не понимаешь Сону? — шатен высвободил руки из чужих, — Ты же не меньше меня слышал о репутации «порочного принца»! Да даже вчера, он отрубил руку человеку, и глазом не моргнул! Он жесток и не знает милости!  — Тот был преступником, — встал младший, — Преступников нужно наказывать. На нем держится справедливость королевской гавани. —  На то и существует суд! Никто не в силе кроме самого бога, решать судьбу людей.  — И все же ты повиновался отцу. В комнате повисла тяжелая тишина. Джеюн как пригвождённый застыл на месте. Сону сжал губы, прикусив щеку изнутри уже жалея о сказанном. Теребя ткань платья, младший тихо подошел к брату. — Прости… — Ты прав. Не извиняйся. — сухо произнес шатен, — Чтобы я не решил, это не имеет никакого значения, пока отец думает по другому.  Сону молча скользнул руками за спину брата и прижался щекой к его плечам. Так они и остались стоят в пустом комнате, кто смиренно принимая свою судьбу, кто утопая в сожалений и боли за родное сердце. 𓇢𓆸 Турнирное поле раскинулось у самых стен столицы, там, где камень уступал утоптанной земле, пропитанной потом, кровью и старой славой. К утру сюда стекался народ — всё плотнее, пока пространство вокруг не наполнилось гулом голосов, смехом, криками торговцев и звоном металла. Повод был более чем достойный. Возвращение принца с победой. Месяцы назад, он возглавил войско на речные земли Риверхолл, где обычные податные сословия, измученные налогами возглавили восстание — захватили башню и казнили лорда-казначея. Убийства королевских министров и посягательство на власть действующего короля, была высшей изменой в чистом виде. В итоге бунт был заглушен, главу мятежа казнили на месте, а его последователей-неверных передали суду. Король, как и всякий, кто слишком долго сидит без дела, любил зрелища, в любом виде. И потому турнир объявили с размахом, достойным не столько победы, сколько желания о ней говорить. Ряды рыцарей выстроились вдоль ограждений. Их доспехи ловили солнце так, что казалось, будто само поле горит. Каждый нёс на себе цвета своего дома: плащи спадали с плеч тяжёлыми складками, щиты были расписаны гербами — звери, башни, клинки, перекрещённые в знаках старых клятв и ещё более старых вражд. Лошади под ними били копытами, чувствуя напряжение, фыркали, дергали поводья, и конюхи едва удерживали их на месте. Музыка не стихала. Трубы звали, барабаны отбивали ритм, словно подготавливая сердце к удару, который ещё не был нанесён. Между рядами сновали оруженосцы, поправляя ремни, проверяя крепления, вытирая пот с лбов своих господ. Толпа жила своей жизнью. Кто-то кричал имена, кто-то спорил о ставках, кто-то просто ждал, когда сталь встретится со сталью. Для многих это было не столько праздником, сколько единственным зрелищем, в котором можно было забыть о собственной бедности, хотя бы на время примерив на себя чужую доблесть. Над всем этим возвышалось королевское ложе. Двухъярусное, украшенное тканями столь тяжёлыми и дорогими, что они почти не колыхались на ветру. Балки были обиты резьбой, покрытой позолотой, а навес над верхним ярусом держался на колоннах, украшенных гербами короны. Там, в тени, где свет ложился мягче, чем на поле, сидел король. Он опирался на резное массивного кресла. По обе его стороны устроились юный принц Чонвон и королева Арым.  Рядом с ним располагались приближённые — лорды, советники. Шим Донгхван — правая рука короля, сидел ближе всех к его величеству. Рядом с отцом расположились и его сыновья. Сону все никак не мог успокоиться, и то и дело склонялся к брату, комментируя все что глазам попадется.  — Смотри туда, — кивнул младший в сторону готовившийся к бою рыцарей, — Это младший сын Лорда Пак. Сир Пак Сонхун. Я слышал от служанок, что он не раз блестал своим мастерством на реальных битвах. Говорят что он редкостный красавец! — хихикнул омега, — Да еще и холост! — Ради всего святого, Сону, — наклонился Джеюн к нему, — Соблюдай приличие, ты говоришь громче всех. Несмотря на свое недовольство, старший все же проследил за взглядом брата. Упомянутый сир, уже готовился к сражений принимая боевую позу на коне, он поднял копье в сторону противника. На груди доспеха выделялся герб его дома — серая башня на фоне синего неба. Из за шлема, невозможно было рассмотреть его лицо, но даже так, чувствовалось в нем явная уверенность. По другую сторону барьера его ждал не менее грозный противник.  Народ ждал знака от правителя, все глаза устремились на королевский шатер. Король отпил немного вина из кубка и поднялся со своего места: — Добро пожаловать! — громко начал он раскинув руки в разные стороны, — Многие из вас проделали долгий путь, ради этого турнира. Я вижу на поле множество отважных рыцарей! В тех кому нет равных в нашем королевстве. И пусть сей великий праздник, чему поводом стал победа моего брата — принца Хисына, рассеет все сомнения в силе короны!  Зрители взорвались аплодисментами и криками восторга. — Пусть удача улыбнется всем участвующимся борцам! Король кивнул судье внизу трибун, и раздался протяжный звук из труб, после чего начался первый бой.  Слушая непрерывную болтовню брата, Джеюн не услышал как к нему кто-то подошел. Обернувшись, он увидел рядом стоящего принца Чонвона. Его светлые волосы, будто серебро блестели под лучами солнца, обрамляя круглое лицо. А характерное их династии, голубые глаза напоминали больше ясное небо нежели острые как лёд радужки своего дяди. Джеюн спешно встал и поклонился, следом повторил движения старшего и Сону. — Мой принц, — обратился Джеюн к блондину. — Вы уже приветствовали меня, — улыбнулся тот, ловя руки омеги, — Давайте сядем поближе. Не дожидаясь ответа, Чонвон повлек его за собой, ближе к краю, где обзор позволял рассмотреть поле получше. Принц сел посередине, а братья устроились по бокам.  — Как вам столица? Успели привыкнуть к жаре? — весело начал Чонвон. — Оно не сравнится с теплом, коим вы нас встретили, мой принц. — скромно улыбнулся Джеюн.  — Мы все еще под приятными впечатлениями от роскоши дворца, — согласился и Сону. — Дворец хоть и озолочен всеми богатствами королевства, — подул губы блондин, — никак не исправит мое одиночество. Отец не позволяет мне покидать территорию дворца, а единственная моя забава среди скучных дворян — езда верхом на лошади. Родись бы я альфой, предпочел бы посвятить всю жизнь рыцарству и странствий по миру. И Джеюн не мог с ним не согласиться. Судьба омег во многом была несчастна, и зависела от решений других. А если ты еще и представитель знати — то жизненная дорога всегда шла в одном направлении. Выйти замуж по расчету, родить наследников, смиренно слушаться мужа и так и прожить жизнь до конца. В таких историях не оставалась месту любви и мечтам. Но если ты родился альфой, или хотя бы бетой, то считай ты уже выиграл эту жизнь.  —  Джеюн тоже любить кататься на лошади, мой принц! — воодушевился Сону. — Тогда я приглашаю вас, прокатится завтра, по саду! — подловил настроение блондин, — Как хорошо что вы приехали, будете мне верными компаньонами! — Как вы пожелаете, — кивнул шатен. Дальше они молча наблюдали за набирающими оборотами столкновению двух рыцарей. Сир Сонхун явно имел преимущество над оппонентом.  Копьё противника соскользнуло по доспеху, ударив в плечо и разлетевшись в руках, тогда как древко Сонхуна вошло точно в центр, в ту точку, где тело хуже всего держит равновесие. Всадника качнуло, потянуло назад, он попытался удержаться, дёрнул повод, но сила уже прошла через него, выбивая из седла. Тело сорвалось, тяжело ударилось о землю, перекатившись в пыли, и на мгновение всё вокруг заполнил сухой глухой звук падения, прежде чем толпа снова обрела голос в аплодисментах. Сонхун провёл коня по кругу, не торопясь возвращаться, давая животному выдохнуть; тот мотал головой, тянул повод, и пена тянулась от удила тонкими нитями. На земле уже копошились оруженосцы, оттаскивая поверженного, снимая шлем, проверяя, не ушёл ли он в беспамятство. Тот стонал, сдавленно, будто сам не верил в то, что остался в теле, которое ещё минуту назад держал под собой. — Господи… — тихий шепот ужаса Джеюна, утонул в шуме трибун. Его испуг никто больше не разделял. Принц рядом аж встал с места, восторженно хлопая в ладоши. Под гулом  ликования, всадник подошел к их шатру. Вскинув голову, сир поднял свое копье, деревянный кончик коснулся краев балкона, перед Джеюном. — Милорд, ваш взор даровал мне силы, эта победа принадлежит лишь вам. Омега потерялся, не зная как поступить с таким вниманием в свою персону. Он сразу же мельком взглянул на отца, но тот ничего не сказал. Его лицо оставалось предельно спокойным. — Чего вы ждете? — улыбнулся Чонвон, шепча ему на ухо. Джеюн молча встал с места, подошел к столу, и зацепил пальцами из подноса, одну из заготовленных венков. Шатен сдержанно улыбнулся сиру, чье лицо все еще было скрыто шлемом, и быстро опустил на кончик копья, сплетенное из полевых цветов венец. Рыцарь благодарно кивнул и под оваций зрителей, он устремился в ряд победителей. Турнир продолжался. Зрелище было не для слабонервных. Каждый раз наблюдая за жестокой участью очередного всадника, Джеюн невольно поддавался вредной привычке — безжалостно отрывая, огрубевшие куски кожи вокруг ногтей.  Наконец очередь дошел до сира в алом гербе — пламенная роза, с рубинами по середине. Знак дома Шимов. Шлем Чонсон держал под мышкой, и потому лицо было открыто — в его губах сияла уверенная улыбка. Он остановился на расстоянии в пару шагов. — Мой принц, — голос его прозвучал ровно, — Я вручаю свою судьбу в ваши руки. Одарите меня своим взором, и я не познаю поражения. Снаружи прокатился очередной всплеск криков, но здесь он остался далёким, словно происходил в другом месте. Блондин уперевшись руками об края ограждения, сверху вниз, с интересом осматривал рыцаря. Задержался на алом знаке, на линии плеч, на руке, сжимающей шлем, и только потом медленно протянул руку к столу. Пальцы коснулись венков, перебрали их почти незаметно, выбирая не самый пышный и не самый простой. Подойдя ближе, на мгновение задержался, будто примеряя расстояние, и затем, не спеша, поднял венок, закрепляя его у древка копья. Пальцы его двигались осторожно, но без дрожи, переплетая тонкие стебли вокруг гладкого дерева, так, чтобы они не слетели при первом же ударе. — Пусть рука ваше не дрогнет, — сказал омега тихо. Чонсон склонил голову и выпрямился, надел шлем, и свет снова лег на металл, скрывая лицо. Рядом едва слышно усмехнулся Сону. К облегчению старшего, принц был увлечен предстоящим боем и совсем ничего не услышал. — Твой старший сын, напоминает тебя в молодости, — донесся до уха Джеюна голос короля, — Такой же амбициозный. Достойный наследник своего рода. — Вы очень внимательный, ваше величество, — по доброму хмыкнул отец. Шатен бессознательно поджал губы. Когда его брат вывел коня на линию, шум вокруг уже не казался сплошным — в нём различались отдельные голоса, выкрики, имена, обрывки чужих ставок и ожиданий. Повод лежал в руке уверенно, копьё — ровно, венок у древка тихо шевелился от дыхания коня. Соперник напротив не уступал ни в росте, ни в выправке. Доспех его был темнее, без лишнего блеска, щит держался ближе к телу. Он не торопился опускать копьё, выжидал, давая коню почувствовать дистанцию, и лишь когда знак был подан, двинулся вперёд. Первый разгон вышел слишком прямым. Оба сошлись быстро, почти без дуги, и удар раздался резкий, но глухой — копья встретились с щитами, скользнули, не находя опоры. Древки дрогнули, прошли мимо цели, оставив лишь тяжёлый толчок, от которого коней повело в стороны. Никто не упал. Только пыль поднялась выше обычного, и толпа откликнулась разочарованным гулом, в котором тут же прорезалось новое ожидание. Они разошлись, не оглядываясь. На этот раз оба опустили копья раньше. Разгон вышел длиннее, кони шли плотнее к барьеру, почти касаясь его боками. Удар пришёлся жёстче. Древко соперника ударило в щит, сдвинув его, заставив плечо отклониться назад; копьё Чонсона нашло нагрудник, но угол оказался не тем — сила прошла вскользь, оставив только толчок, который не выбил из седла. Дерево треснуло в руках у обоих, обломки отлетели в стороны. Толпа оживилась. Теперь уже кричали громче, подбадривали, требовали падения, крови, хоть какого-то исхода. Внизу оруженосцы поспешно подали новые копья, кони хрипели, чувствуя напряжение всадников, и каждый вдох казался короче предыдущего. Третий заход начался медленнее. Он чуть сдвинулся в седле, меняя посадку, позволил коню самому взять нужный темп, не сдерживая его раньше времени. Копьё опустилось ниже, линия стала точнее, и венок у древка дрогнул, почти касаясь щита. Соперник напротив сделал то же — теперь они оба шли на равных. И всё же разница была. Она проявилась в последнем мгновении, когда расстояние исчезло. Копьё Чонсона не пошло в центр — оно сдвинулось на долю, туда, где щит открывался при движении, где рука неизбежно ослабляет хватку, чтобы удержать равновесие. Удар пришёлся точно в этот срез, и прошёл глубже, чем прежде. Соперника дёрнуло, плечо его откинуло назад, линия тела сломалась, и на этот раз удержаться он не смог. Он сорвался с седла не сразу — сначала повис на мгновение, как будто ещё держался, затем конь вырвался вперёд, и тело тяжело рухнуло на землю, перекатившись в пыли. Копьё в руках Чонсона треснуло почти у самой рукояти, но он удержал его, не дав себе дернуться следом за ударом. Конь под ним прошёл ещё несколько шагов, прежде чем он развернул его, собирая повод, возвращая дыхание. — Удачный сегодня день, — хихикнул Сону. Принц сдержанно похлопал сиру, но было видно невооруженным взглядом — он более чем доволен. На поле поднялся гул. Чонсон остановился у барьера, поклонился зрителям. Обломок копья он опустил вниз, позволив ему выскользнуть из руки, и на мгновение провёл пальцами по древку, где ещё держался венок. Тот уцелел, лишь немного растрепался, цветы потемнели от пыли, но не осыпались. Получив одобрительный кивок от отца, молодой альфа присоединился к рядам сира Сонхуна. После этого поле уже не знало передышки. Стоило унести одного и расчистить полосу, как на его место выводили следующего — и всё повторялось, но ни один сход не был похож на прежний. Лошади, разогретые солнцем и шумом, шли всё резче, люди — всё жёстче, и там, где поутру ещё держались за правила, теперь чаще полагались на силу и упрямство. Одни бились грубо, почти с яростью, опуская копья слишком рано и врезаясь в щиты с таким напором, что ломали древки, но не могли выбить противника из седла. Другие, напротив, выжидали до последнего, будто тянули время, чтобы поймать нужный угол. Бывали сходы, где оба оставались на конях, лишь тяжело отклоняясь назад, и толпа встречала это недовольным гулом, требуя исхода, словно сама не желала терпеть равновесие. Оруженосцы не успевали уносить поверженных; кто-то поднимался сам, шатаясь, отмахиваясь от помощи, кто-то оставался лежать дольше, и вокруг него на мгновение сгущалась тень, прежде чем бой снова втягивал всех обратно. — Где носит моего брата? — послышался голос недовольного короля. При упоминаний источника его тревоги и бессонной ночи, Джеюн дрогнул всем телом как от удара. За всей этой суматохой он совсем забыл про него. — Вы про дядю, отец? — обернулся назад блондин, — Его очередь еще не подошел. Брови короля нахмурились в недоумении, но уловив взгляды со сторон, он медленно кивнул, пытаюсь скрыть красноречивую мимику. В тот же миг трубы прорезали воздух. Звук вышел длинным, тягучим, он прошёлся по ристалищу, словно ножом разрезая шум, и толпа сама по себе стихла, как если бы знала, кому принадлежит этот зов. Глашатай вышел вперёд. — Принц Хисын, из дома Ли! Имя прокатилось, подхваченное голосами, и гул поднялся уже мощнее предыдущего.  Конь под ним шёл ровно, тяжело ступая. Сам он сидел в седле так, будто вырос из него — спина прямая, плечи раскрыты. Доспех его был темнее прочих, плотный, почти глухой на свету, но оттого ещё тяжелее на вид. Наплечники поднимались выше обычного, вытянутые, с острыми краями, словно нарочно сделанными, чтобы не сглаживать силу, а подчеркивать её. Шлем венчали заострённые линии, сходящиеся кверху, в силуэте было что-то хищное. С плеч спадал плащ — глубокого изумрудного цвета, плотный, тяжёлый, и на сгибах ткань ловила свет, отливая тусклым золотом. На груди — такого же цвета герб династии. Он не спешил.  Когда он поднял взгляд, в узких прорезях шлема мелькнули глаза — холодные, неподвижные, как сталь под солнцем. Они не искали, не цеплялись за лица, лишь скользнули по трибунам, задержавшись на мгновение там, где сидел король. У барьера он остановил коня одним движением. Оруженосец подал копьё, и он принял его без лишнего жеста. Ряд победителей выстроился вдоль барьера — всадники стояли плечом к плечу, кони под ними тяжело дышали, опуская головы, доспехи были уже не такими чистыми, как утром: пыль въелась в сталь, потемнели плащи, на щитах проступили следы ударов. Они ждали, не переглядываясь. Хисын повёл коня вдоль этого ряда. Он не спешил, и именно этим заставлял следить за собой внимательнее. Копьё лежало у него на плече, линия его корпуса оставалась прямой, взгляд скользил по лицам. И когда копьё, едва заметным движением, оно опустилось и указало вперёд, на Чонсона. На трибуне король чуть подался вперёд, угол его губ тронулся в неясной усмешке, и взгляд его скользнул в сторону сидевшего рядом Донгхвана. Тот уловил его без слов, ответил коротко — тем же выражением, в котором не было ни удивления, ни возражения. Глашатай шагнул вперёд, и голос его, усиленный привычкой перекрывать толпу, разнёсся по ристалищу: — Принц Хисын выбрал в соперники сира Чонсона — сына герцога нашего короля Шим Донгхвана! Народ отозвался возбужденным шумом. Под навесом один из лордов — Чон — не спеша вынул монету, подбросил её на ладони, и не колеблясь, передал её человеку рядом, делая ставку. Короткий кивок в сторону короля был почти дружеским — он ставил на принца. С противоположной стороны шатра Джеюн, который следил за полем, не заметил, как снова поднёс руку к губам. Ноготь оказался между зубами раньше, чем он успел остановить себя, и только когда вкус металла отдался на языке, он опомнился, и убрал руку. Поле тем временем очистили. Они разошлись по местам. Кони под ними уже чувствовали друг друга, напряжение передавалось через повод, через колено, через сам воздух, натянутый между ними. Копья опустились почти одновременно. Сигнал и они рванули. Разгон вышел быстрым, без лишней дуги, и расстояние исчезло слишком стремительно. Удар пришёлся тяжело. Копьё Чонсона легло жёстче, чем ожидалось. Древко блондина дрогнуло, соскользнуло, и в следующий миг его выбило из руки. Сила удара отбросила его назад. Конь ещё нёсся вперёд, когда тело его встретило барьер — металл срезал дерево с глухим, скрежущим звуком, и на мгновение показалось, что равновесие потеряно. Но он удержался. Плечо дёрнулось, корпус сместился, и уже в следующем движении он выровнялся в седле, собирая повод. Толпа жадно взревела. Оруженосец подбежал почти сразу, подал новое копьё, и Хисын взял его на ходу, не глядя, пальцы сомкнулись на древке. Он развернул коня быстрее, чем можно было ожидать после такого удара.  Второй сход начался резче. Они почти не дали друг другу времени — разгон был короче. Принц опустил копьё ниже. Слишком низко. На мгновение это выглядело ошибкой. Древко скользнуло вниз, уходя под линию щита, под грудь, и врезалось в ноги коня. Удар пришёлся резко, неожиданно, животное сбилось, шаг его сорвался, и вся масса, вся скорость, набранная за эти мгновения, обрушилась вперёд. Чонсона выбросило из седла вместе с конём. Падение вышло тяжёлым — лицо с глухим ударом, опустился в землю. Джеюн испуганно прикрыл рот. Рядом послышался писк Сону. Чонвон полу встал с места, обеспокоенно осматривая раненого. Оруженосцы уже бежали. Они подняли Чонсона не сразу — сначала перевернули, сняли шлем, проверяя, в сознании ли он, затем помогли встать, удерживая под руки. Он стоял неровно, тяжело опираясь, но стоял. Выплюнув на землю кровь он уже сам ушел из поле боя. А пыль всё ещё висела в воздухе. — С вами все в порядке милорд? — обратился Чонвон к Джеюну, находя руки старшего омеги, — Моему дядя стоило бы быть помягче. Мы на турнире а не, на войне. — Моему брату стоило бы быть менее самоуверенным, и более внимательным, — поджал губы шатен, — для своего же благо.  — Я думаю, пара ушибов не убьет нашего брата, — Сону пытался успокоить то ли остальных, то ли себя, — Он переживал бои и похуже. Тем временем принц Хисын выбирал нового соперника. Долго он не думал, указал на сира Сонхуна, и оба разбежались по сторонам, принимая позу. И все что было до, было перечеркнуто по всей шкале жестокости, тем что произошло потом.  Трубы протянулись над ареной протяжным звоном. Конь под принцем тяжело ступал по утрамбованной земле, копыта выбивали глухой ритм, в ритме слышалось нетерпение толпы. Но первый удар пришёлся не от него. Сир, выступивший против него, не стал ждать. Копьё его легло ровно, рука не дрогнула — и, когда кони сошлись, удар пришёлся точно в нагрудник. Древко хрустнуло, разлетаясь, и принца отбросило назад. Лошадь дернулась, повод натянулся, и тело в тяжёлом доспехе скользнуло в сторону, с глухим скрежетом ударившись о барьер. Металл протянулся по дереву, как нож по кости. Толпа ахнула. Принца выбило из седла. На этот раз — полностью. Тело сорвалось, скользнуло по боку коня и ушло вниз, в пыль, подняв вокруг себя облако сухой земли. Толпа вскрикнула. Поднялся он сразу. Падение вышло ловким — руки приняли вес, плечо перекатилось, и он уже стоял, стряхивая с доспеха пыль. Оруженосец метнулся к нему, протягивая меч, но был отброшен резким движением плеча; клинок оказался в руке быстрее, чем тот успел выпрямиться. — Принц избирает бой на мечах! — разнёсся голос глашатая, и толпа взорвалась. Второй уже был на земле. Он спрыгнул с коня легко, почти беззвучно, вытягивая меч из ножен на ходу. Сталь блеснула, и в следующее мгновение они сошлись. Звук металла ударил в уши. Клинки встретились раз, другой, третий, и с каждым ударом движение становилось быстрее. Щиты глухо принимали удары, дерево трещало под натиском, и одна из досок не выдержала, расколовшись пополам. Пыль под ногами поднималась вновь, липла к сапогам, к рукам, к лицам. Они не отступали. Хисын бил резко, вкладывая силу без оглядки; его противник отвечал сдержаннее, но не слабее.  Щит Сонхуна дрогнул, нога скользнула в пыли. Удар пришёлся сбоку, выбивая опору, и он рухнул на землю с глухим звуком. Принц не обернулся. Он уже отвернулся от лежащего, раскинув руки, будто принимая внимание, и толпа ответила ему так, как он того ждал — жадно, с восторгом. Но движение за его спиной произошло быстрее, чем смолк этот шум. Падавший не остался лежать. Он поднялся одним толчком, и шагнул вперёд, не давая расстояния. Удар ногой пришёлся точно в сгиб колена. Металл отозвался глухо, но тело под ним поддалось, и принц опустился вниз, теряя равновесие. Меч выскользнул из руки, звякнув о землю. Попытка поднять его оказалась короткой. Клинок отлетел в сторону под резким толчком, и в следующее мгновение холодная сталь уже легла на грудь, удерживая на месте. Толпа затихла. — Сдавайся, — выдохнул Пак. Хисын замер на секунду —  чтобы перевести дыхание. Потом губы его тронула усмешка, странно спокойная для положения, в котором он оказался. Рука поднялась  к протянутой ладони. Его подняли. Они выпрямились почти одновременно. Плечи столкнулись в коротком, жёстком жесте, больше похожем на удар, чем на приветствие. — Победа за сиром Сонхуном! — объявил глашатай. Гул поднялся волной, заполнил арену, перекатился к трибунам. Победитель не стал его глушить. Он стоял, принимая этот шум, как должное, и лишь затем, медленно, повернул голову. Взгляд его прошёл по шатрам, скользнул по рядам, пока не остановился на встревоженного Джеюна. В руке рыцарь всё ещё держал венок, смятый, потемневший от пота и пыли. Он поднял его чуть выше, и коротко улыбнулся. Ответ был сдержанным. Лёгкий кивок, который можно было и не заметить, если не вглядываться. 𓇢𓆸 Ночь легла на город тяжёлым, тёплым покровом. С высоты королевского балкона она казалась почти тихой, но стоило прислушаться — и тишина рассыпалась на сотни звуков: далёкие крики, звон посуды, лай собак, приглушённый смех, что тянулся из распахнутых дверей трактиров. Факелы горели неровно, их свет дрожал, словно сам воздух был беспокоен, от чего улицы казались живыми, как будто под камнем билось что-то тёплое и неугомонное. Король Хивон, стоял у резного каменного парапета, опершись ладонями, и смотрел вниз, не столько различая лица, сколько следя за движением. Ветер едва касался его серебряных волос, приносил запахи дыма и вина. Двери за его спиной раскрылись. — Брат. Хивон медленно обернулся. Принц стоял в полутени, будто не торопясь входить полностью в свет. Доспех с него уже сняли, но следы дня всё ещё держались сдержанной тяжестью. Король хмыкнул, отводя взгляд от города. — Ну и заставил же ты меня ждать. — Порядок наводил, — ответил тот так же коротко, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. Он прошёл внутрь без приглашения, и остановился, не склоняя головы. — И что же стало причиной прерыва моего дозора? Старший ответил не сразу. Он прошёл к столу, налил себе вина, поднёс кубок к губам, но не отпил — только задержал его у рта, будто собирая мысли. — Со смерти леди Хаын — твоей жены прошёл год. Год, — повторил он, уже тише. — А ты так и не сделал того, что от тебя ожидалось. Взгляд его скользнул по лицу брата. — Ты даже не попытался исполнить долг. Принц тихо фыркнул. — Лучше лечь с овцой, чем с той, жирной сукой. Хивон резко нахмурился. — Следи за языком. Но тот уже отвернулся, не удостоив его ответом. Он прошёл к креслу и опустился в него с ленивой небрежностью. Рука его легла на подлокотник, пальцы вяло постучали по дереву. — И всё же, — протянул младший, не глядя, — к чему этот разговор? — Ты молод и еще холост. Он подошёл ближе, опираясь ладонью о стол. — Тебе следует вновь жениться. Остепениться. Взгляд принца стал холоднее. Король продолжил, будто не заметив: — Сегодня на турнире были сыновья лорда Шим Донгхвана. Ты, должно быть, видел его среднего сына — Джеюна. Хисын прищурился, медленно повернув голову. — Там было достаточно лиц, — коротко усмехнулся он, — Или ты думаешь, я должен был выбирать среди них, как на ярмарке? В голосе его, появилось едва прикрытое раздражение. — Ты уже привёл эту змею — Донгхван ближе к себе, — продолжил он, — мало тебе этого? Теперь хочешь связать нас узлом? Он резко подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Если тебе так угодно с ним породниться, сам же и женись на этой омеге. Король с силой ударил ладонью по столу. — Довольно, — он выпрямился, и в его голосе появилась сталь, — Не забывай, с кем ты говоришь. Я твой король. И ты исполнишь мою волю. — Неужели вспомнил что ты король? Старший шагнул к нему, схватил за ворот, сжимая ткань так, что она натянулась. Они оказались почти вплотную, лицом к лицу. Ни один не отвёл взгляд. Рука принца легла на запястье брата, и он без усилия сбросил её. Он поднялся. Несколько резких шагов разрезали комнату. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть что-то невидимое, и только потом обернулся. — Двадцать семь лет, — произнёс он, медленно, растягивая слова. Двадцать семь лет ты сидишь на этом троне! — повторит он уже громче, и в голосе его зазвенело злость смешанный с обидой, — И за всё это время ты ни разу не сделал меня тем, кем должен был сделать. Ты отсылал меня прочь. Держал на расстоянии. Женил на той шлюхе, лишь бы убрать меня с глаз. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — И теперь ты говоришь мне о долге? — А почему я должен был?! — цедит через плотно сомкнутые зубы, Хивон. — Потому что я твой брат. Нет никого на этом белом свете, — тяжело дышал младший, — Никого! Ближе тебе чем я! В нас течет одна кровь! — Тогда почему ты противишься мне?! — Я всего лишь пытаюсь открыть тебе глаза, — успокоился Хисын, — Я вижу Шим Донгхвана насквозь. — Что он верный своему… — Подлец! — перебивает его принц, — Младший сын, который ничего не унаследует, если не урвет сам. — Он благороднее, чем ты когда либо станешь. — Он не защитит тебя как я! — От чего?! — терял терпение Хивон. Хисын на миг поджал губы, затем его ледяные глаза встретились с чужими. — От тебя, — тихо произнёс он, — Ты слаб, Хивон. И пиявки в твоем совете об этом знают. Вот и присосались к тебе. Повисла напряженная тишина. Ноздри старшего расширились в гневе. В воздухе витала тяжелые феромоны двух альф. — Вон. — лишь проскрипел король.  Принц молча отвернулся и не стуча, сам резко оттолкнул тяжелые двери. Он шёл быстрее, чем обычно, сжимая пальцы до побелевших костяшек, и только однажды задержался у окна, бросив короткий взгляд на огни города, будто ища там ответ, которого не было.  Он отвернулся и пошёл дальше, оставляя за собой тяжёлое молчание, которое ещё долго не решалось рассеяться. 𓇢𓆸 Как пробиваются ростки, как распускаются цветки. Известно ли, когда вырастает ребёнок? И почему он вырастает? Благодаря молоку и мёду, родному запаху братьев или беспокоящимся сердцам любимых родителей, что торопят время, не давая ему течь медленно и щадяще. Мы взрослеем не тогда, когда этого хотим, а тогда, когда от нас перестают ждать и начинают требовать. За прошедший месяц во дворце, смирение успела укорениться, вытеснить всё остальное, оставить после себя ровное, выжженное место, где больше не было ни сопротивления, ни надежды. Он не ждал любви — его никогда не учили её ждать. Но он знал, чего от него хотят, и знал, что не имеет права отвернуться, когда, наконец, на него посмотрели. Пусть даже не как на сына, а как на часть замысла. Пусть даже поздно. Служанки двигались вокруг него тихо, как тени. Ткань алого платья легла на плечи тяжело. Цвет его дома — насыщенный, глубокий, как пролитое вино — обволакивал, подчеркивал каждое движение, каждую линию, и в нём не было ни мягкости, ни прощения. Рукава скользнули по запястьям, плотная ткань стянула талию, и каждое прикосновение чужих пальцев казалось приговором. Золото и жемчуг ложились следом — холодные сначала, они быстро согревались от кожи, но тяжесть их оставалась. Цепи опускались на грудь, браслеты обнимали запястья, тонкие застёжки щёлкали у затылка, и с каждым новым украшением он словно всё глубже уходил под воду, где движения становятся медленнее, а звуки — глуше. Волосы его убрали назад, открывая лицо, и в зеркале, стоявшем напротив, отражение казалось ему чужим. Дверь тихо отворилась. — Ты прекрасен, братец. Голос Сону прозвучал мягко. Джеюн лишь чуть заметно кивнул, будто слова адресовались кому-то другому. Внутри было пусто — не больно, не тяжело, а именно пусто, как бывает в комнате, из которой вынесли всё до последнего предмета. Младший подошёл ближе, и служанки расступились, уступая ему место. В его руках оказался головной убор — тонкое, изогнутое золото, сплетённое в замысловатый обод, от которого спадали мелкие подвески, ловя свет факелов и рассыпая его по лицу тёплыми бликами. Фронтлет — так его называли на юге — знак не только статуса, но и уз, что не снимаются по собственной воле. Он на мгновение задержал его в руках, будто примеряясь, и затем аккуратно опустил на голову брата, закрепляя так, чтобы ни один локон не выбился, ни одна линия не нарушилась. Золото коснулось висков, лёгло над бровями, от прикосновения по коже прошёл холодок. Потом он взял тонкую вуаль — почти невесомую, и закрепил её у основания обода. Ткань мягко скользнула по волосам, опустилась на пол. Его пальцы на мгновение задержались, разглаживая складки, и затем опустились на плечи. — Всё будет хорошо, — сказал младший тихо, хотя сам, похоже, не до конца верил своим словам. Ответа не последовало. Он лишь сжал пальцы. — Пора, — оповестил Сону. Он кивнул. Дверь раскрылась, и коридор встретил его светом факелов и ровным, выжидающим молчанием. Ткань платья мягко зашуршала при первом шаге. Он не оглянулся. Только выпрямился, чуть выше поднял голову и пошёл вперёд. Никогда не опускай голову. Чтож, он смиренно выполнить все поручения отца.  Стража склоняла головы, лорды произносили пожелания, дамы улыбались — всё это сливалось в один приглушённый поток, лишённый отдельных голосов. Он кивал, не задерживаясь ни на одном лице. У самого входа его встретил отец. Рука его поднялась к щеке — почти ласково. От прикосновения что-то болезненно дрогнуло внутри. Мужчина взял его под локоть, жест оказался неожиданно надёжным, будто обещал опору там, где её не могло быть. Зал раскрылся. Свет факелов и высоких свечей стекал вниз, ложился на столы, ломился в золоте кубков, в полированных доспехах, в глазах собравшихся. Ряды гостей поднимались один за другим, как волна. Музыка звучала не столько как праздник, сколько приговором. У возвышения, где стоял алтарь, всё уже было готово. Король сидел на своём троне, неподвижный, как высеченный из камня, рядом — служители, облачённые в светлые одежды, чьи голоса вскоре должны были связать чужие судьбы в одно имя. Чуть в стороне — принц Чонвон, рядом его мать — королева. И он. Изумруд лёг на него так же естественно, как алый на Джиюна — цвет его дома, словно сама ночь впитала в себя зелень лесов и отблеск золота. Плащ тянулся за спиной тяжёлой линией, едва касаясь пола, золотая вышивка ловила свет и дробила его на холодные блики. Волосы были убраны назад, открывая острое лицо, в которой не было ни покорности, ни ожидания. Он стоял, выпрямившись, словно сам был частью зала, частью его камня и высоты, и взгляд его, скользнувший навстречу, не задержался ни на мгновение дольше. Они остановились у алтаря. Рука отца сжало сына, прежде он поклонился и отошел.  Служитель выступил вперёд, и зал, ещё мгновение назад наполненный шёпотом и звоном кубков, словно осел, приглушился до едва слышного дыхания. Он был стар — кожа его напоминала пергамент, голос же, когда он заговорил, звучал твёрдо. — Пред взором короны и под свидетельством небес, — произнёс он, медленно обводя взглядом зал, — мы собрались здесь, дабы связать узами брака два дома, две крови и две судьбы. Он повернулся к Хисыну. — Принц из дома Ли, сын короны, меч королевства… готов ли ты принять союз сей не как прихоть, но как долг, что возложен на тебя именем и кровью? Блондин не склонил головы. — Готов. Служитель кивнул, не ожидая иного, и перевёл взгляд на Джеюна. — Сын дома Шим, воспитанный в чести и тишине… готов ли ты вступить в союз сей, хранить его, как велят законы земли и воля небес? Омега на мгновение опустил ресницы. Пальцы его сжались сильнее, но голос, когда он ответил, не дрогнул. — Готов. Служитель поднял руки, и рукава его одежды мягко качнулись, словно крылья. — Да будет так. Пусть этот союз станет щитом в смутные времена и корнем, из которого прорастёт будущее. Пусть кровь их не враждует, но смешается, как реки, что, встретившись, уже не возвращаются вспять. Он сделал знак, и один из служителей поднёс чашу. — Вино — как память, — продолжил он. — Оно хранит вкус земли, на которой выросло. Испейте же из одной чаши, дабы отныне делить и радость, и горечь. Хисын взял чашу первым, сделал короткий глоток и передал её Джеюну, не глядя. Шатен принял её осторожно, словно она могла обжечь, и коснулся губами края. — Руки, — сказал старик тише. Их ладони соединили. Хисын держал крепко, без лишней мягкости, Джеюн — осторожно. Служитель обвил их запястья узкой лентой. — Связанные перед людьми — связаны и перед небом. Отныне путь ваш один, даже если идти придётся в разные стороны. Он затянул узел и отпустил. — Именем короны и по праву древних обычаев… объявляю вас супругами. Скрепите союз. Хисын чуть повернул голову, впервые за всё время взглянув на Джеюна. В этом холодном взгляде не было ни капли нежности. Их губы коротко соприкоснулись. Зал  наконец, взорвался голосами, звоном кубков и музыкой, которая вновь поднялась под своды. Праздник продолжался. Различные лорды, и их вычурно нафуфыренные как попугай дамы, что раздражали глаза омеги, подходили и говорили свои, будто читая подготовленные заранее, нужные пожелания. Принц весь вечер был занят вином, и даже не удосужился хотя бы кивать. Отчего Джеюн тихо благодарил тех сам. Король произнёс свои тост, о том как важен этот союз, и как оно связывает их всех. Но шатен не слушал. Точнее, просто не слышал. Он весь напряженный, как натянутая струна ждал когда весь этот шум подойдет к концу. Ждать долго не пришлось. Король подозвал к себе слугу, что-то шепнул тому на ухо, после чего тот кивнул и подходя к ним, передал послание Хисыну. Блондин недовольно отпил, уже непонятно какой по счету кубок вина и не поворачиваясь холодно кинул Джеюну: — Пошли. Омега послушно поднялся за мужчиной, и под заинтересованные шепоты чужих взоров, они покинули зал. Шатен молча плелся за альфой. Широкая спина того, опасно возвышалось над голов. Когда они наконец дошли до их новых покоев, Хисын подошел к столу в углу комнаты, и зацепив пальцами кувшин с вином, снова наполнил кубок. Принц был уже в стельку пьян. Но Джеюн не смел его упрекнуть. Ему самому бы, тоже стоило подкрепиться алкоголем, перед самой страшной частью этой ночи.  Блондин вяло плюхнулся на кресло, из полуприкрытых век, наблюдая за застывшей омегой.  — Чего ты там закоченел?  За все время, что он привел в столице, принц впервые обратился на него. Джеюн невольно вздрогнул от резкости. Он молча подошел к кровати. Стоял омега к принцу спиной, ему не хотелось видеть его обледенелые радужки.  Тяжёлый покров тянул назад, жемчуг холодил виски. Омега опустил взгляд на собственные пальцы. Узлы на груди были затянуты крепко. Он коснулся шнуров, нашёл край, потянул. Нить не поддалась с первого раза. Он попробовал ещё, осторожнее. Шёлк шуршал под пальцами, и каждый звук казался лишним. Он не знал, с чего начинать. Стоит ли ему самому к нему подойти, или просто ждать. Ткань на плечах ослабла, открывая кожу. Воздух показался прохладнее. Он продолжал работать с узлами, медленно, боясь сделать резкое движение, будто любое лишнее усилие нарушит порядок, к которому его готовили. Позади снова прозвучал тихий звук — кубок поставили на стол. — Не стоит, — сказал Хисын. Шатен замер. — Мой принц? — он обернулся, всё ещё держа пальцами шнур. Хисын смотрел на него, не приближаясь. Свет свечей ложился на его лицо неровно, оставляя глаза в тени. — Оставь это, — повторил он. — Отдохни. Джеюн не двинулся. Слова не складывались. Он искал их, как ищут что-то ускользающее, и не находил. — Разве мы… — он остановился, проглотив окончание. — Разве не следует… Он не договорил. Альфа отвёл взгляд первым. Взял кубок, отпил ещё раз. — Нет, — сказал он. Он поставил кубок и направился к двери. Омега шагнул следом, не сразу, будто тело догоняло мысль. — Куда вы идёте? — голос прозвучал тише, чем он хотел. Хисын уже взялся за ручку. — Спать. — Но… — Джеюн остановился в двух шагах. — Разве не здесь? Блондин обернулся, и на мгновение показалось, что он скажет что-то ещё. Но он лишь покачал головой. — У меня есть свои покои. Он открыл дверь. За порогом стояла стража. Один из них едва заметно склонил голову. Джеюн почувствовал, как внутри поднимается что-то неровное, лишённое формы. Он сделал ещё шаг. — Я… — слова путались. — Я что-то сделал не так? Хисын задержался, не выходя. Взгляд его скользнул по распущенным шнурам, по оголённому плечу, по жемчугу, который не успели снять. — Нет, — сказал он. И всё. Дверь открылась шире. Холод из коридора коснулся кожи. — Отдохни, — добавил он уже равнодушно. И вышел. Дверь закрылась. Тишина давило в ухо. Джеюн остался у середины комнаты, с наполовину развязанными узлами, с руками, которые не знали, что делать дальше. Он медленно опустил их. Шёлк снова лёг на плечи, как прежде. Он так и не лег на нетронутый постель. 𓇢𓆸 — Да! Черт, так глубоко! Господи! Стоны, смешанные приторно сладкими феромонами, с мокрыми шлепками об сочную задницу омеги, заполнили всю комнату старого борделя. Угольно черные локоны парня, длинными прядями прилипли к влажному от пота спине.  — Я не разрешал тебе открывать свою грязную пасть, — руки Хисына грубо шлепнули бедра омеги. Шершавые пальцы скользнули в рот брюнета, и надавали на язык, отчего тот чуть ли не поперхнулся слюной. Голова его то и дело глухо ударялась об деревянное изголовье кровати — пропахшие ежедневной похотью. Блондин еще несколько раз с резкими шлепками толкнулся в омегу, после чего кончил ему внутрь. Хисын то ли от опьянения, то ли от усталости, рухнул на матрас.  — Хотите я позову еще парней, мой принц? — промурлыкал омега, скользя кончиками пальцев по груди мужчины, — Тот рыженький который обслуживал вас вчера, как раз просиживает без дела. Хисын сморщил нос и грибо оттолкнул брюнета. — Уйди с глаз моих. Омега хоть и обиженно поджал губы, но все же смиренно встал с кровати и оставил его одного. Тишина запустила цепочку мыслей. Кровь в венах снова начинал кипеть от злости. Направлено она была на абсолютно всех. На брата, на надменного Донгхвана, на собственное бессилие. Он вспомнил дрожащего от страха нового супруга, который казалось коченел от одного его взгляда, будто хотел исчезнуть на месте.  Губы его тронуло омерзительная усмешка. Испуганный птенец — без возражений слушавшегося своего отца змеюгу, готового даже собственного малолетнего сына подложить под знать, лишь бы еще немного приблизиться к короне. Как все это было паскудно.  — В пекло! — выплюнул он прямо на пол. Клал он на всех. Сейчас он просто отдохнет. Без каких либо лишних мыслей. Голова тяжелело с каждой секундой, а глаза закрывались, унося его куда то далеко.  Ранним утром, его разбудили бесцеремонно ворвавшиеся в пропахшую потом и перегаром в комнату стражники. Они грубо подняли за локоть, еще не успевшего очнуться блондина. От резкого движения у него череп будто ножом пробили. Он недовольно промычал. — Король ждет вас, мой принц. — кинул один из рыцарей. — Уберите от меня свой вонючие руки, — прохрипел он, тише чем ожидал. Но стража молча продолжали нести его обмякшее от похмелье тело. От периодический засыпал прямо на пути ко дворцу. Затем вяло щурил глаза, и снова отключался. Пока окончательно не протрезвел, когда руки с боку его не отпустили, из за чего теряя равновесие он не упал на каменный пол главного зала. Сбоку послышались тихие шаги, но сил поднять голову не оказалось. — Тебя видели ночью на борделе, — это был Хивон. Горло адский сушило, а губы будто слиплись. — И все же ты не отрицаешь.  Неожиданно удар пришелся по спине, выбивая из груди весь воздух. Хисын сьежился, стоня от тупой боли. — Ты опозорил не только своего супруга, но и корону!  — Мне не привыкать, — усмехнулся младший из последних сил. Хивон наклонился над братом, в глазах его застыло разочарование. — Я защищал тебя всю жизнь, — лицо старшего искривилось в непонятном выражении, — Но твое сердце чернее, чем я думал. Ты чума, посланное погубить меня!  — Я лучше снова отправлюсь в ад войны, чем каждый раз видеть рожу этого самодовольного ублюдка! —  Делай что захочешь, но твоя гнев на Донгхвана не должна отразиться на невинном мальчике.  Хисын поднялся на шатающихся ногах. Он больше не смотрел на брата, молча отвернулся и с титаническими усилиями поплелся к выходу. 𓇢𓆸 — Ну, как вам жизнь в столице? — между делом спросил Чонвон. Двое омег, в сопровождений от несколько шагов стражников, прогуливались под полуденным солнцем, по королевскому саду.  — Нигде не видел такой чудесный сад, как здесь, мой принц. — улыбнулся Джеюн осматривая окрестности. Она и правда была восхитительной. Королевский сад раскинулся за дворцовыми стенами, как живая ткань, сотканная из зелени, света и терпеливо взращённой роскоши: широкие аллеи, выложенные светлым камнем, тянулись между стройными кипарисами и старыми липами, чьи ветви смыкались высоко над головой, давая густую тень даже в знойный день; по обе стороны дорожек цвели розы — алые, будто пролитое вино, бледные, как утренний туман, и тёмные, почти чёрные, — их тяжёлые бутоны склонялись под собственным весом, источая сладкий, пряный запах, от которого кружилась голова. — Вы надеюсь, поладили с дядей? — оборвал любование омеги блондин. При упоминаний альфы, Джеюну стало дурно. С той ночи, прошли месяца. Но принц как и был холоден так и остался. Видел он его только за общей трапезой с королем, и то если повезет. Все это время, проведенное в холодной супружеской постели, Джеюн слёзно молил о помощи высших сил. Он отчаянно искал изъяны в себе, не раз задавался вопросом, «что же он сделал не так?». Он начал презирать свое непривлекательное тело, искал причину столь жесткого обращения, в каждом своем малейшем движении. Все эти дни он проживал в невыносимом боли и страданий. Но голову он держал прямо, страх нельзя никому показывать.  — Принц очень благородный муж, — наконец медленно произнёс Джеюн.  — Да бросьте, мы здесь только вдвоем. — остановился блондин, и сел на массивные качели, призывая другого к тому же. Шатен осторожно всмотрелся на Чонвона. Скорее всего, до его милых ушей, тоже дошли дворовые слухи. Омега всем телом ощущал как за его спиной шепчутся дворяне, как их глаза между разговорами любопытно оглядывают его живот за слоями одежды, на признаки округленности. Только немой, не обсуждал его потенциальное бесплодие или негодность. Все эти осуждающие, усмехающиеся и жалостливые глаза лицемеров, давили на и так истерзанную самим, сердце омеги. С ужасом он понимал, что наверняка знал об этом и отец. Он возложил на него все надежды и силы, а Джеюн разочаровал его — не смог даже с такой простой задачей справиться. Муж не любит, ребенка и в планах нет, отец недоволен. И только он сам, варится в собственных мучениях. Ноздри неприятно защипало, а глаза медленно розовели. Часто моргая, пытаясь убрать влагу, он сел рядом с Чонвоном. — У него всегда был скверный характер, — фыркает принц, покачивая ногами качели, — Но все же он умеет прятать шипы, когда хочет, — ободряюще сжимает он чужие пальцы. — Я надеюсь что время расставит все по местам. Но с каждым днем, моя вера становится все слабее… — грустно улыбнулся омега. Юный принц продолжал молча наблюдать за новоиспеченным дядей. Блондин лишь слабо сжимает губы, ища в голове способы облегчить чужую боль. — Сегодня отец вскользь упомянул о моем замужестве, — тихо делился откровением Чонвон, — Он будто не слышит мои возражения. В конце концов, я понял, что будь ты принцем или обычным рабочим, если ты родился омегой — судьбы ваши будут одинаковые, независимо от титула. Джеюн взглянул на поникшего младшего и сердце его сжалось, в таком знакомом ему боли. — Как бы я не старался, — продолжал принц, — я никогда не заменю ему наследника. Никогда не стану альфой.  Каждый погрузился в свои мысли. Хрупкую тишину нарушил подошедший слуга. — Мой принц, принц-консорт, — юноша поклонился каждому, — Его величество ожидает вас в малом совете, мой принц.  Чонвон едва заметно протер глаза и кивнув обернулся на шатена. — Доброго дня дядя, — наклонился и оставил на щеке старшего легкий поцелуй. — И вам того же, мой принц, — коснулся он тоже, губами нежных щек. Попрощавшись, блондин удалился в сопровождений стражи во дворец. 𓇢𓆸 Комната дышала теплом и тихим, почти убаюкивающим покоем: тяжёлые занавеси приглушали сквозняки, свечи горели ровно, и свет их ложился мягко, как воск, на стены и ткани. Джеюн сидел на широкой постели, подобрав под себя ноги, тонкая игла в его пальцах двигалась неторопливо и точно, вытягивая из алой ткани аккуратный узор; рядом, у изножья, Сону, закатав подол до колен, лениво шевелил ногами в тёплой воде, от которой поднимался лёгкий пар, и держал на коленях раскрытую книгу, не читая ни строки — слова, как всегда, текли из него сами, без передышки, заполняя тишину. — Я своими глазами видел, как лорд Канчжон строил глазки лорду Хану, — с отвращением цокнул он, морща нос, — и это при том, что весь двор знает о его помолвке. Какая жалкая комедия. Меня уже мутит от этих лицемеров. Игла в руках Джеюна не остановилась. — Осторожнее, — негромко заметил он, усмехаясь без злорадства, — «Чадо, не ищи соринку в глазу брата своего, когда в твоем — целое бревно. Сплетни — это пища для бесов». Сону фыркнул, закатив глаза. — Господи, ты напоминаешь мне нашу наставницу, Леди Арым — буркнул он, — Иногда мне кажется что ты старушка запертый в теле юноши. В ответ старший лишь хмыкает, не отрываясь от вышивания. Сону хотел сказать еще что-то, но в этот момент в дверь постучали — трижды, ровно и без спешки. Он поднялся, ступая на расстеленное полотенце, опустил подол и бросил быстрый взгляд на брата.  — Минуту! — громко предупредил старший. Джеюн отложил пяльцы, накинул на плечи тёплый халат и лишь после этого произнёс: — Можете войти. Дверь открылась без скрипа. В проёме появился старый лекарь — сутулый, с дрожащими руками, в которых он держал небольшой поднос. Он поклонился, чуть дольше, чем позволяла его спина. — Прошу простить за поздний час, мой принц. На подносе стоял стеклянный пузырёк с прозрачной жидкостью, в которой отражался свет свечей. — Я позаботился о составе, — добавил он тихо. — Если возникнут осложнения после принятия… — Осложнения с чем? — Джеюн перебил его прежде, чем тот договорил, и нахмурился, глядя на пузырёк. — Простите, но что это? Старик не изменился в лице. — Снадобье, мой принц. По велению вашего отца. Он велел передать также… что ваш брат, завтра отправляется с принцем Хисыном на север. Брови Джеюна медленно разошлись, в осознании. — Что? — Сону шагнул ближе. — Зачем им уезжать? — Этого мне не сказано, милорд, — устало ответил лекарь. — С вашего позволения, я удалюсь, мой принц. — Да… конечно… — тихо отозвался омега, не отрывая взгляда от стекла. Дверь за ним закрылся, и Джеюн сел обратно на кровать. Отец знает, и терпению его подходил конец. В посланий он вряд ли акцентировал внимание на Чонсона. Он жирно намекнул ему про Хисына. Не прошло и полгода, с его последнего похода, как он тут же решил начать новую. И лишь небесам известно, насколько долго он там пробудет. Каким же глупцом он был. Джеюн зря терял драгоценное время, истекая слезами и молясь всевышнему о поддержке. Он все время ждал помощи извне, не понимая что никто, кроме него самого его не спасет. Только понял он все слишком поздно. Время поджимало. Его место во дворе медленно но верно теряло свою хватку. А долгое отсутствие супруга, вовсе подрывало последние нити призрачного шанса. Нужно было действовать. И очень быстро. Он поднялся резко, подошёл к столу и, не медля, поднёс пузырёк к губам. Горечь обожгла язык, прошла глубже, заставив его на мгновение зажмуриться, но он не остановился, пока стекло не опустело. Рукавом он вытер губы и уже в следующую секунду оказался у двери, нетерпеливо постучав. — Куда ты собрался? — Сону вскочил, испуганно глядя на него. — Не иди за мной. Останься здесь, — бросил через плечо старший, уже выходя в коридор. Шаги его торопливо отдаются эхом в тихом и холодном коридоре. Прикрытый лишь тонкой тканью кожа парня покрываются мурашками. Он почти что бежит. Наконец он доходит до нужных дверей.  — Принц не принимает визитов, — огородил ему путь стражник, — Уже поздно. — Дело очень срочное, — начинает раздражатся омега. — Извините, принц-консорт, — тон сочился угрозой, — Принц сам дал указ. Руки Джеюна сжимаются и разжимаются в бессилии. С силой протолкнутся не получится. В размерах, он явно уступал грозному альфе. — Хорошо. — расслабляет лицо шатен и кивнув на прощание, шагает дальше по коридору.  Он заворачивает на повороте, и притаившись наблюдает за рыцарем. К его удаче, вскоре другой сир подзывает его к себе, и стражник колеблется мгновение, но все же отходит в сторону. Джеюн тут же быстро прошмыгивает из угла и потянув дверь, заходит в комнату и закрывает за собой выход. Он облегчено оборачивается спиной об холодную поверхность. Глаза находят знакомую платиновую макушку. — Мой Принц, — нарушает тишину омега. Хисын поднял голову. Небрежно окинув взглядом Джеюна, он тут же потерял интерес и возвратил внимание к чернилам.  — Не слишком ли поздно для визитов, мой дорогой муж? — монотонно произнес мужчина, продолжая чиркать по бумаге. Звуки пера раздражали и так взволнованные нервы, отчего омеге захотелось впиться зубами об шершавую кожу вокруг ногтей. Он непроизвольно поднес пальцы к губам, но вовремя себя отдернул, пластинка ногтя успела только невесомо коснуться уста, и также быстра упала обратно к бедрам.  — Вы совсем не посещаете мои покой, — осторожно начал он, ему совсем не хотелось по глупости разозлить Хисына, — Я вас чем то расстроил? — Вовсе нет. Зачем мне к вам идти, если у меня есть своя комната?  — Но… — совсем растерялся шатен, — С момента свадьбы прошло два месяца. А мы еще не консумировали наш брак.  Хисын наконец поднял голову. Видимо закончив с письмом, он поднял лист и подул по еще влажным чернилам, и аккуратно отложил в сторону. Он взглянул на робко переминающегося с ноги на ногу парня и устало усмехнулся: — Вам так не терпится погреть мне постель? Шатен тут же смущенно опустил глаза в пол, разглядывая узоры на ковре. Выпитое снадобье уже начала медленно действовать, разгоняя по телу кровь. Щеки как две яблочки в миг порозовели, выдавая стеснение. — Не поймите меня не правильно мой принц, — дрожащий голос выдал его с потрохами, — Я всего лишь хочу быть хорошим мужем, и выполнять свои обязанности.  Альфа встал со стола и неторопливо шагал в его в сторону. Джеюн чувствовал себя зажатым зверьком, ожидающий свою трагичную участь. Прохладные пальцы коснулись подбородка, и несильно потянули вверх. Он не смел поднимать глаза. — Посмотри на меня.  С силой расслабляя сжатые губы, Джеюн поднял взгляд, пока не встретился с чужим. Мужчина несколько мгновений просто смотрел ему в глаза и просто молчал. Шатену хотелось прикрыть веки, он чувствовал себя уязвимо под ледяными радужками альфы. Горло как песок пересохло, не давая сглотнуть лишний раз. — Ты дрожишь от страха, —  он чуть сильнее сжал его подбородок, — Я не буду трахать испуганного до смерти птенца. Блондин убрал руки и отвернулся от него,  отходя в сторону стола. Он поднял кувшин и неспешна налил себе вина. — Иди к себе, — бросил он через спину, отпивая напиток. Омега беспомощно смотрел под ноги, он отчаянно пытался удержать дрожь на пальцах.  Вот он — сново слабый, жалкий. Он не смог справиться даже с такой простой задачей. Всю жизнь его готовили к этому моменту. Всю жизнь он учился быть образцовым мужем. Единственный родитель за столько времени после смерти матери, наконец увидел в нем сына. От него требовалось только одно. Даже так он оказался бесполезным. Его место во дворе теряло хватку, которого изначально не было, все эти месяца он трусливо прятался к комнате, надеясь что муж по чуду в один день растает, и наконец сжалится над ним. Чего так и не случилось, а теперь он уходит на поход, и по прогнозам отца, вернется еще не скоро. В последний момент он схватился за мнимый шанс, и потерял его. То ли от отчаяния, то ли от впитавшегося по телу снадобья, Джеюн с огромным усилием сдвинул, казалось приклеенный на пол ноги и решительно подошел сзади к Хисыну. Теплыми от нарастающего по телу жара, он скользнул ладонью к крепкой груди альфы. Губы едва коснулись расслабленной спины и прижались к нему щекой. Полупустой кувшин так и застыл в воздухе. — Я умоляю вас, муж мой, — даже выходящий вместе со словами воздух, показался ему пылающим, — Я не могу вынести такой боли, я весь трепещу в ожиданий ваших ласк… Послышался стук металла об деревянный стол. Мужчина повернулся к шатену, ловя чужие запястья. Джеюн поднял затуманенный взгляд, чувствуя уже насыщенные нотки древесно смолистых феромонов блондина. Он едва заметно, глубже вдохнул аромат, ярко представляя горящий лес — сравнение смутило и самого Джеюна, но оно лучше всего описывало ощущения от него. Шатен облизнул губы и оперевшись ладонями об грудь мужчины, поднялся  на носочки и прижался к губам напротив.  Он никогда не знал как это происходит. А потому неумело сминал чужие губы. Но к его великому счастью, альфа взял ответственность на себя. Пальцы грубо сжали карамельные локоны, с уст омеги вырвался болезненный стон. Воспользовавшись моментом, язык Хисына скользнул к приоткрытым губам шатена. Он целовал его без каких либо нежности, бесцеремонно и властно. Джеюн начал задыхаться, но так безнадежно вцепился в ткань рубашки — как за единственный якорь спасения. — В таком маленьком теле, такое большое мужества, — губы его опасно скривились в ухмылке, — Но учти, птенчик, церемонится я с тобой не буду.  Джеюн чувствовал как по внутренним частям бедра течет прозрачная жидкость, она неприятно холодило кожу. — Я весь в вашем распоряжении, — прикусил опухшие губы шатен. Хисын со смешком в глазах смотрел сверху вниз, на дрожащего как осенний лепесток омегу. Он уже чувствовал как яблочные нотки заполнили всю комнату. Блондин резко, с неприятным скрипом продвинул деревянный стул поближе, и также грубо перевернув Джеюна, нагнул его, заставляя опереться руками об края мебели. Опомниться шатен не успел, как с истошным звуком, тот порвал со спины льняное, ночное платье. Кожа омеги покрылась мурашками от контраста температуры. Он отогнал нарастающее желание прикрыться.  Шероховатые пальцы спустили последний слой юбки и сжали бедра, с силой приподнимая их повыше. Закрыв глаза и прикусывая губы в тревожном ожиданий, он услышал сзади шорох тканей. Он не успел даже подготовиться мысленно, когда меж ягодиц его пронзила острая боль. С губ сорвался крик ужаса. Он почувствовал как по ногам течет что-то теплое. Но мужчина не останавливался, сжав до посинения напряженные бедра омеги, он снова и снова толкался внутрь.  Джеюну до боли в горле хотелось кричать, ведь она и рядом не стояло бы с той что он чувствовал сейчас. Пальцами он поднял край пострадавшей одежды, и до скрипа сжал ткань меж зубами. Мученические стоны, смешались со скрипами стула и мычанием над ухом мужчины, который весь пропах сожженным лесом. Все же слезы он сдержать не смог.  Терпи. Терпи. Терпи. Он молился всем богам, чтобы это поскорее закончилось. Он пытался обмануть свой разум, считая каждый узор на стуле, в виде лепестка. Раз, два, три, четыре… Но болезненные толчки возвращали его в реальность, каждый раз сбивая со счета. И он снова начинал пересчитывать с начала. Он вспомнил свой дом, сад на окраине города, куда он любил периодически сбегать с Сону, когда Леди Арым — их наставница пожилого возраста, теряла бдительность. Ему хотелось сбежать, в сад, домой. К маме… Он мутно помнил ее лицо. Но не забывал истории что она рассказывала ему по ночам. О благородных дамах, и об отважных рыцарях. Хрупкий мир грез дала трещину уже в раннем возрасте, когда она не смогла выдержать муки родов. Он ужаснулся мыслям, что когда нибудь, он тоже пройдет через это испытание.  Господи… Мама помоги… Волосы липли к влажным щекам, слезы срывались с глаз и как бусина об нить, скользили по прядям и обрывались на кончиках, разбивались об мягкий ковёр. Неизвестно сколько он так просидел, время потеряло все границы. Джеюн больно ударился лбом об спинку стула, когда альфа сделал последние размашистые толчки. Шатен с дрожащими пальцами сцепился об стул и поддался бедрами назад, сильнее сжимаясь об член Хисына. Тот протяжно простонал и кончил ему внутрь. Со всей силой, что у него осталось измученный омега сжимался вокруг мужчины. Он должен забеременеть. Еще раз Джеюн это не выдержит.  Через некоторое время, Хисын резко вышел с него и лениво потянув штаны, нагнулся над Джеюном, цепляя пальцами кувшин с вином. Отпил прямо с горлышко несколько глотков, накинул плащ и двинулся к двери. На мгновение он остановился, проворачиваясь через плечо. — Сегодня можешь ночевать здесь.  Послышался скрип тяжелых дверей, затем как они глухо закрылись. В комнате стало тихо. Джеюн сползает со стула на пол. Душа будто покинуло тело. Абсолютно все его мышцы тянули тупой болью, зубы жалобно ныли, лоб покраснел от удара. Он склонился над разорванным платьем, пытаясь прикрыть голую кожу. Край белоснежной ткани, окрасился в алый цвет, прожигая глаза своим ядовитым оттенком. Джеюн на дрожащих ногах поднялся, морщась от адской боли и подошел к камину. Сжимавший на руке кусок ткани он кинул в огонь. Острые языки пламя сразу же жадно вцепились за края полотна, медленно превращая все в пепель. Он не помнил как дошел до кровати, как окутался в одеяло. Он надеялся всей душой что и не вспомнит. Эту ночь он навсегда хотел стереть из памяти.