Изумрудные утесы, алые рубины.

𓇢𓆸 Полуденное солнце ложилось на высокий зал совета косыми полосами света, пробиваясь сквозь узкие окна и разбиваясь о тёмный камень стен; длинный стол из чёрного дерева тянулся через всё помещение, уставленный свитками, печатями и тяжёлыми кубками, а вдоль него, в полутени, сидели лорды — каждый со своей правдой, которую готов был отстаивать до конца. Воздух здесь был натянут, как струна, и даже редкие движения, казались значимыми. У изголовья стола, под знаменем короны, восседал король — лицо его казалось утомлённым. По правую руку от него расположился лорд Шим Донгхван, по левую Чжон Хаксу — отец королевы, сухой, с тонкими губами и внимательными глазами, чуть дальше — старый лорд Ким Ёнсок, седой и медлительный, но не лишённый хитрости, что приходит с годами, и среди них — лорд Пак Минджэ, сидевший прямо, будто всё происходящее касалось его меньше остальных. — Ваше величество, дело безотлагательно, — решительно начал лорд Чжон Хаксу, подаваясь вперёд. Король чуть повёл головой, не скрывая усталости. — О чем ты? — Ваш наследник, — продолжил тот, не отводя взгляда. — За столько лет вашего мирного правления, место наследника пустует. Лорд Пак Минджэ тихо хмыкнул, откинувшись в кресле. — Но он есть, Лорд Чжон. — Наследник должен быть утвержден, ради стабильности и государства, — перебил его Чжон Хаксу, не позволив развить мысль. Старый лорд Ким Ёнсок провёл пальцами по подлокотнику, словно взвешивая каждое слово. — Наследник уже утвержден, многолетними порядками и законом. — Так назовем же его. — Принц Хисын, — без колебаний произнёс Минджэ. Имя это легло в зал тяжело; кто-то опустил взгляд, кто-то напротив выпрямился. — Если принц Хисын останется неоспоримым наследником, это принесет в страну смуту, — негромко добавил Ким Ёнсок, и его спокойствие лишь усилило напряжение. — В страну, или в совет? — усмехнулся Минджэ, склонив голову. Чжон Хаксу не ответил на насмешку. — Никто не знает, на что способен Хисын как король, но амбиции его несомненны. Гляньте на золотых плащей. Городская стража ему предана, армия в три тысячи человек… Король так резко повернул к нему голову, что казалось, перебивший того звук, — хруст, вовсе не потрескивание догорающих свеч.  — И ты дал ему эту армию. Он мог быть мастером над законами, но ты сказал — он тиран. Как мастером над монетой, он якобы разорил бы королевство. Поставить Хисына во главе стражи — твое решение. — Полумера, ваше величество, — спокойно ответил Чжон. — По правде, ему не место во дворе. Король выпрямился, и голос его стал жёстче. — Хисын мой брат. Моя кровь. У него будет место при дворе! Старый лорд чуть склонился вперёд. — Оставьте ему место при дворе. Но если господь обрушат на вас какую-то беду, будь то чей-то умысел или случай… — Умысел? О чем вы? Брат убьет меня? Ради короны? Так что ли?! — государь коротко усмехнулся. — У Хисына есть амбиции, но трон ему не нужен. Ему не хватит терпения. — Господь еще не создал того, кто не проявит терпения ради абсолютной власти, — тихо заметил Чжон Хаксу и бросил многозначительный взгляд на лорда Шима. Тот остался неподвижен. — Вы упускаете еще одного претендента, уважаемые, — вмешался Ким Ёнсок. Донгхван чуть приподнял бровь. — Есть еще претенденты? В зале повисла пауза. Чжон Хаксу выдержал её, прежде чем ответить: — Первый рожденное дитя. — Принц Чонвон? — неверяще произнёс Минджэ. — Омега? Трон не терпит омег. — Просто не было прецедентов… — начал Ким Ёнсок, но его тут же перебили. — Если совет так заботит порядок, не стоит нарушать столетнюю традицию, выбирая в наследника омегу, — жёстко сказал Минджэ. — Хисын импульсивен и жесток. Долг этого совета — защитить от него короля и государство, — продолжил Чжон, оборачиваясь к правителю. — Простите, но я в этом убежден. И знаю, что остальные со мной согласны. Король медленно поднялся. — Я не буду выбирать между братом и сыном. — Я понимаю ваши терзания. Но с каждой новой победой позиция принца Хисына укрепляется все сильнее. К тому же, принц-консорт вынашивает в чреве дитя. Если родится альфа, то у него появится свой наследник, и тогда беде не миновать. Слова эти прозвучали тише, но тяжелее прочих. — Что вы хотите этим сказать? — холодно произнёс Донгхван. — Вы прекрасно знаете, о чем, — цедил Чжон. — Это ведь вы, не моргнув глазом, выдали сына за него. Неудивительно, почему вы так настаиваете на его претенденте на трон. Донгхван повернул голову, и взгляд его был неподвижен. — Я не буду терпеть упреки от того, кто в свое время поступил и похуже… — Довольно! Во что вы превратили мой совет?! — резко оборвал король. Тишина опустилась мгновенно. Воздух стал плотным от напряжения. Ким Ёнсок первым нарушил её. — Королева еще в расцвете сил, мой государь, — осторожно начал он. — Вопреки злым языкам, главный лекарь сообщил, что она абсолютно здорова. С благословений небес, если её высочество подарит стране альфу, у вас появится достойный кандидат на трон. — Вы только мгновений назад яро поддерживали принца Чонвона! — не сдержался Минджэ. — Если мы не договоримся об наследнике… — начал Чжон Хаксу. — На сегодня я закрываю совет! — повысил голос король, поднимаясь. — Вы переходите все черты дозволенности! Он резко отодвинул кресло и направился к выходу; стража последовала за ним, и двери закрылись с тяжёлым глухим звуком, оставляя лордов в напряжённой, неразрешённой тишине. 𓇢𓆸 В углу, у широкого окна с распахнутыми створками, стояла большая медная купель, наполненная горячей водой, от которой поднимался лёгкий пар, унося с собой запах масел и свежих лепестков. В воду были брошены тонкие ломтики трав, молоко смягчало её поверхность, а плавающие цветы лениво расходились от каждого движения, словно уступая место тому, кто здесь был центром всего. Чонвон сидел, откинувшись на гладкий край купели, плечи его были расслаблены, а свет от свечей, соревнуясь с лучами солнца, мягко ложился на влажную кожу, делая её светящейся. Его серебряные волосы, распущенные, потемнели от воды и липли к шее, пока одна из служанок аккуратно перебирала их, пропуская между пальцев, словно драгоценную нить. Другая стояла позади, медленно разминая ему плечи. Он тихо напевал, вполголоса, подхватывая мелодию, которую одна из девушек тянула чуть слышно, и комната жила этим звуком — простым и лёгким. Слуги двигались слаженно, не переговариваясь лишнего: кто-то менял воду, подливая горячую из принесённых кувшинов, кто-то собирал с пола упавшие лепестки, кто-то аккуратно расправлял ткань на постели под балдахином, проверяя, чтобы всё лежало ровно, как и положено в покоях принца. Дверь открылась тихо, в комнату вошёл юноша. Рыжие волосы, выбившиеся из головного убора, едва заметно блеснули в свете свечей, а россыпь веснушек, как ни старался он их скрыть — рисовой мукой, всё равно проступала на коже. Он подошёл ближе, остановился у края купели, не решаясь заговорить первым. Блондин заторможенно повернул, расслабленную голову, взгляд его сразу нашёл верного слугу. — Передал? Юноша кивнул, чуть сжав губы, будто сам жест уже давался ему с усилием. — Передал, мой принц… но… Он замялся, опустив глаза, и на мгновение в комнате будто стало тише, даже вода перестала звучать так заметно. — Не поймают ли нас однажды? Чонвон тихо усмехнулся, откинув голову назад, позволяя служанке снова провести ладонями по его волосам. — Не будет же весь дворец за мной по пятам ходить, — ответил он спокойно, — У них хватает дел и без этого. Юноша не ответил, только кивнул снова, принимая эти слова, пусть и не до конца веря в них, а Чонвон вновь закрыл глаза, позволяя теплу воды и чужим рукам стереть с лица даже намёк на напряжение.  То было — его первое письмо возлюбленному. Чонвон не помнил, когда именно сир Чонсон стал отрадай его сердца. Может быть, когда Лорд Донгхван впервые представил своих сыновей на королевском ужине? Или может, во время рыцарского турнира, когда юный, но не лишенный отваги альфа, попросил его внимания. Возможно, память его обманывает, и все случилось намного позже, когда он узнал, что тот уезжает с дядей на поход. Тогда не понимая причин своих терзаний, он совершенно случайно встретил его в саду. — Мой принц, — склонился тогда старший, увидев проходящего мимо блондина. Чонвон нерешительно остановился, тогда, когда уже отошел вперед на два шага. Повернулся к стражам, немного подумал и все же проговорил: — Я думаю, вполне в силах сира Чонсона, одному проводить меня и обеспечить мою безопасность.  Стражи и слуги склонились, отходя назад, беспрекословно выполняя указания юного принца. Чонсон же, услышав свое имя, кажется потерялся. Он просто стоял и мялся на одном месте, гадая, правильно ли расслышал суть сказанного. Чонвон явно уже, тоже начиная нервничать, молча ждал когда же тот подойдет.  — Вы перестали слышать, или забыли как ходить, сир? — нервно усмехнулся омега. — Прошу простить меня, мой принц, — наконец подошел тот, — Я растерялся, не думал, что вы окажете мне такую честь. Вдвоем они шагали по ровному асфальту, сквозь густые стены роз и зарослей.  — Значит… завтра вы собираетесь на поход? — как бы между делом спросил младший. — С благословением небес, мы возглавим с принцем Хисыном, верных солдат, за узкое море, — кивнул альфа. Блондин, наконец разрешил себе спокойно взглянуть на рыцаря, без лишних свидетелей. Сердце его сжалось. Последствия турнира, оставили след на его благородном лице. Левая сторона, начиная со лба, доходя до самой шеи — было изуродовано шрамами, после падения. На скулах кожа даже порвалась. Конечно, с того момента прошло почти два месяца, и болезненные раны успели зажить, но все же, не до конца.  — Было очень больно…? — с мученическим видом, спросил омега, борясь с желанием прикоснуться к чужому лицу. — Не так больно, как пострадавшее достоинства, — усмехнулся тот, все же сам прикасаясь к острой челюсти, — Но нужно признать, принц — искусный войн, с многолетним стажем. Быть может, не совсем позорно, пасть с его рук. Чонвон хмыкнул, но ничего не ответил. До ноздрей, смешиваясь с ароматами цветов, дошли совсем еле заметные терпкие, дурманящие, горьковато-прянные нотки. Омега жадно вдохнул воздуха побольше, пытаясь получше уловить характер запаха. Он никак не мог понять, что именно это за запах. Оно освежало и убаюкивала одновременно. Оно ощущалось как что-то родное, как… дом. Блондин так увлекся с чужими феромонами, что не заметил как дорожка и стены стали уже. Ноги зацепились за длинную траву, заставляя хозяина терять равновесие. И упал бы он позорно на грязную землю, если бы не сильные руки, которые вовремя охватили его за плечи. — Вы в порядке, мой принц? — взволнованно спросил Чонсон. — Да, — зажмурился юноша, пытаясь остановить стыдливый жар, поднимающийся с кончиков пальцев до самых щек, — все хорошо. Альфа все еще удерживал его, что совсем не спасало ситуацию. Чонвону казалось, что пальцы того, на ощущение были не прохладнее расскаленного меча. Прикосновение обжигало кожу, даже через слои ткани. Щеки его окончательно заалели. Блондин поспешил отстранится от чужих рук и нервно кашлянул. — Мы… забрели совсем далеко, — безуспешно пытался вернуть маску омега, — Нам следует сворачивать обратно. — Как бы я хотел, — начал тот робко, — чтобы этот сад не имел конца. Чтобы я смог, еще хоть на мгновение радовать свой взор вашим присутствием.  Чонвон так и застыл на месте, с чуть приподнятым подолом юбки. Руки невольно сжали края ткани. От неожиданности, аж губы слегка приоткрылись, а сердце без ведомых ему причин, забилось в бешенном темпе. — Только небесам известно, когда и… суждено ли мне вернуться обратно, — уже смелее продолжил Чонсон, — Но одно я знаю точно.  Крупные ладони, едва уловимо коснулись пальцев Чонвона. Он поднес нежные руки к своей груди, покрывая его пальцы своими. Даже через тяжелые доспехи, ему казалось, что он чувствует такое же трепещущее сердце Чонсона. Блондин смущенно прикусил губу, но руки не убрал. — Простите меня, за мою дерзость, — тяжело сглотнул он , —  Ничего не могу с собой поделать. Вы стали моим солнцем, луной и воздухом, чем я дышу. Там, в поле боя, сражаться я буду, вовсе не за свою жизнь. А за возможность вернуться к вам и вновь увидеть ваше лицо. Чонвон просто забыл как дышать. Он с трудом вдохнул кислорода и сжал чужие пальцы.  — Тогда… — омега прокашлянулся, убирая ладони к бедрам, — Возвращайтесь поскорее и в целости.  Пальцы скользнули к внутренним карманам платья, и достали белоснежный платок, вышитый различными золотисто-изумрудными узорами. Он был уверен, запах его достаточно пропитался в ткань. Блондин поймал руки брюнета, и сложили полотно ему в ладонь. Чонсон медленно поднес его к лицу, совершенно невинно вдохнул аромат топленного молока и мёда. Затем их взгляды встретились. Уже в другом характере. Старший не сдержался и расплылся в улыбке. Блондин поспешил скрыть свою, в длинных рукавах платья. Чонвон тихо хихикнул. Вода подрожала от мягко трясущихся плеч омеги. Тут в покои его зашла королева. Темные как ночь локоны, как всегда аккуратно спадали водопадом на ровную спину.  — С чего ты вдруг, среди белого дня принимаешь ванну? — весело хмыкнула женщина подходя ближе. — Говоришь так, будто я раз в год моюсь и воняю, — фыркнул юноша. — Ты опять в конюшне был? — принюхалась она и с морщила нос, — От тебя несет лошадьми. — Не начинай, матушка… — прикрывает глаза блондин, — Не сидеть же мне взаперти весь день. Так можно и от скуки умереть. Женщина лишь неодобрительно сжала губы и одним кивком головы, велела служанкам покинуть покой. Что они и поспешили выполнить. Уходящего вместе с остальными, рыжего омегу, она все же остановила и попросила подготовить чай. Она взяла чистый хлопочатый ткань и намочив, начала нежно вытирать спину сыну. — Помнишь, — начала она с трепетом в голосе, —  Я также терла тебе спинку, когда ты был совсем маленький.  — Как же. Такое не забыть, — усмехнулся юноша, — Почти всегда, я куда то пропадал и возвращался с ранами. И не хотел потом мыться, от них потом щипало. Комната запомнилась тихими хихиканьями. Женщина отложила ткань в сторону и обняла его сзади. Подбородок ее уперлось ему в макушку. Материнские теплые губы, коснулись мокрых волос, а пальцы сжали кожу крепче. — Раньше, мы проводили вместе много времени. Не успела я опомниться, как ты быстро вырос… — совсем тихо рассуждала она вслух, — Ты стал больше времени проводить в компании Джеюна… — Тебя это беспокоит, матушка? — недоумевая, взглянул он на женщину. Тяжелый выдох, прошелся по макушке ледяной дорожкой. Чонвон всматривался в выражение лица матери, пытаясь понять или уловить хоть малейшие признаки хода её мыслей.  — Ты мое единственное дитя. Я много раз надеялась подарить нашей семье еще много детей… но они не задерживались больше дня, или вовсе не рождались…  — лицо её оставалось застывшей, — Ты наше самое ценное сокровище, отрада королевства, — она дернула уголки губ, в подобие улыбки и погладила щеки юноши, — И как бы я не пыталась уберечь тебя от злых языков и глаз, дворец никого не щадит. Даже своих хозяев. — Я не совсем понимаю о чем ты… — По многолетним порядкам и закону, на трон может претендовать только альфы. По несчастью судьбы, братьев альф у тебя так и не появилось. Я боюсь, что король оставит страну — этому тирану.  Женщина нахмурилась. Её светлое лицо исказилось в гримасе страха и злости. —Дядя Хисын? — тоже нахмурился омега, но от недопонимания, — Да он у него характер не образцовый, но… — Как ты не понимаешь? — твердо перебила его мать, — Он безжалостен и жесток! Так еще и женился на этой змеюге — сыне Донгхвана! Все они как гадюки, медленно душат шею нашему королю! — руки её отчаянно сжали плечи испуганного сына, — Очнись сынок, твой обожаемый Джеюн, если родит альфу — это укрепит место Хисына на трон! Тогда он и глазом не моргнув предаст нас всех мечу!  — Что ты от меня хочешь?! — глаза его расширились как две яблоки, он едва сдерживал влагу что неприятно щипал ноздри. — Ты должен готовиться к трону. Неизвестно еще, появится у тебя брат или нет. Но пообещай мне, — она наклонилась, чтобы глаза их были в одном уровне, — что не позволишь растоптать наследие своего отца. Ты более чем достоин этого. В тебе течет стальная воля и благородная праведность предков.  Чонвон переваривал услышанное. Вода давно уже остыла, и неприятно холодило кожу. Он подтянул колени к груди, чтобы как-то сохранить тепло.  — Иногда мне кажется, — грустно усмехнулась она, — Что небеса сыграли злую шутку, сделав тебя омегой. Ты совсем не похож на обычного представителя слабого пола. Всегда задумывалась… может быть, ты и есть обещанный наследник, что застрял в неугодном теле. — Меня ждут, — резко встал с места блондин, и поежился от прикосновения воздуха к влажной коже. Веснушчатый омега, быстро подбежал к своему господину, и прикрыл его теплым халатом.  — Конечно, — поджала губы женщина.  Она вытерла руки об чистое полотенце, и тоже поднялась с места, направляясь к дверям. — Стоит ли мне отнести чай в ваши покои, моя королева? — робко подал голос рыжий служитель. Женщина остановилась у порога и взглянула на омегу. Напряженное лицо слегка расслабилась. А губы тронула усталая улыбка. — Нет, дитя. Обслужи принца. — Моя королева, — поклонился юноша. Вскоре двери за ней закрылись. Коридоры, по которым шла королева, уже не звучали прежней мягкостью — шаги отдавались глухо, словно камень под ногами впитывал в себя всё, что было сказано в купальне, не отпуская ни одного слова. Факелы вдоль стен горели без колебаний, свет их вытягивал тени, делая длиннее и острее, будто сами стены дворца слушали и запоминали. Слуги, встречавшиеся на пути, склонялись низко, не поднимая глаз, стража застывала в молчаливом почтении, и среди этого привычного порядка она шла быстрее, чем позволял этикет, не останавливаясь ни на мгновение. Двери её покоев открылись без лишнего шума, и она сразу почувствовала что здесь она не одна. У высокого окна, спиной к входу, стоял мужчина. Руки его были сложены за спиной, силуэт неподвижен, будто вырезан из того же камня, что и сам дворец. — Ты задержалась, — произнёс он ровно, и только тогда повернул голову. Лорд Чжон выглядел уставшим. Его взгляд, цепкий и холодный, скользнул по дочери, отмечая каждую деталь — от влажных ещё волос до напряжённой линии плеч. — У меня есть дела и без ваших ожиданий, отец, — ответила она спокойно, проходя внутрь, — Я посещала сына.  Он усмехнулся, коротко, без тени веселья. — У тебя есть проблемы, — поправил он мягко, — и они растут быстрее, чем ты успеваешь их замечать. Она осталась стоять на месте. — Сегодня в совете, — начал он, не дожидаясь приглашения к разговору, — говорили о наследнике. Пауза повисла, тяжёлая и липкая, как воск, ещё не застывший после печати. — Донгхван давит, — продолжил он уже жёстче. — Так нагло, будто трон уже у него в руках. И эти продажные шакалы… — выплюнул он слова, — Они быстро забыли, кому обязаны своими местами.  Губы королевы дрогнули, но она ничего не сказала. — И забыли, как быстро можно все это у них отнять.  Он откинулся в кресле, медленно сцепляя пальцы. Дочь тоже, всё же села, напротив, выпрямив спину. — Но все же, — добавила она, — Шим пустил корни глубже чем мы предполагали.  Он посмотрел прямо, не мигая. — Именно. У него будто напрочь отсутствует тормозов. Он не знает границы. Твой муж легко сломается. Слова легли между ними тяжёлым камнем. — Не сегодня, так завтра. Но если давление продолжится, он поспешно объявит наследника. Из страха потерять контроль, которым он никогда и не обладал, — усмехается мужчина. Королева отвела взгляд, пальцы сжались на ткани платья. Чжон наклонился вперёд, голос стал тише, но в нём появилась вязкая настойчивость. — У нас нет выбора, Арым.  Либо Хисын, либо твой сын. Имя прозвучало как угроза. — Я даже был вынужден… — он усмехнулся уголком губ, — предложить Чонвона. Но это лишь отсрочка, — добавил он уже холодно. — Если за это время не появится альфа… настоящий наследник… всё рухнет. — Вы хотите сказать… — Я хочу сказать, — перебил он, поднимаясь, — что время работает против нас. Он подошёл ближе, остановился почти вплотную, и его голос стал мягче — опасно мягким. — Если небеса всё ещё благосклонны к тебе, дочь моя… они дадут тебе сына. Её дыхание сбилось, едва заметно. — А если нет? Он смотрел на неё долго, слишком долго. — Тогда тебе придётся сделать так, чтобы корона всё равно осталась в этой крови. Он не стал уточнять, как именно. Лорд Чжон отступил, разговор уже был завершён, и, не дожидаясь ответа, направился к двери. — Не затягивай, — бросил он напоследок. — У нас нет роскоши ждать. Дверь закрылась почти бесшумно. Комната снова осталась пустой, тишина давила изнутри. Королева стояла неподвижно, глядя в одну точку, словно слова всё ещё висели в воздухе и не давали вдохнуть полной грудью. — Позовите её, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Служанка, стоявшая у стены, вздрогнула. — Моя королева?.. — Ту женщину, — тише повторила она.  Слова дались с трудом, будто сами противились выходить наружу. Она закрыла глаза на короткое мгновение. Когда-то, много лет назад, в ночь, когда боль длилась дольше молитв, именно эти руки вытянули её из тьмы и вложили в ладони крошечную жизнь — слишком тихую, слишком хрупкую… но живую. Тогда она просила наследника. Небо услышало — но ответило по-своему. — Быстро, — добавила она, уже едва слышно. Служанка склонилась и поспешно вышла. Женщина осталась одна.  𓇢𓆸 Комната, в которой его держали, дышала настоем. Тяжёлым и вязким, как отвар, который часами томился в медных чашах у самого ложа. Плотные ткани были опущены до самого пола, не пропуская ни света, ни ветра, и даже свечи, редкие, как позволенная слабость, горели приглушённо, будто и им велели не тревожить покой. В этом полумраке всё казалось глухим: шаги служанок, шорох ткани, тихий плеск воды, когда в купели меняли остывшую жидкость на новую, пахнущую травами, молоком и чем-то пряным, почти горьким. Этот запах въедался в горло. Джеюн сидел у края постели, ладонью придерживая заметно округлившийся живот. Слова богам он все же понёс ребенка. Спустя три недели, после того как они проводили Хисына и Чонсона, омегу начало тошнить от любой трапезы. Он стал рассеянным, иголка то и дело выскальзывала из рук, а голова постоянно гудеть. Взволнованный состоянием брата, Сону сообщил лекарю. После болезненного осмотра, тот торжественно заявил что он беременен. Сложно описать точно, что именно он тогда почувствовал. Облегчение смешивалось со страхом. Не смотря на то, что он все же смог оправдать надежду отца, Джеюн помнил участь своей матери.  Ткань свободного одеяния мягко ложилась на бёдра. Два месяца. Два месяца его будили на рассвете, вели сюда, укутывали, усаживали, трогали, смазывали маслами, поили настоями, шептали молитвы, будто он был не человеком, а сосудом, который нужно беречь от трещин. Его берегли — так усердно, что он начал задыхаться. Служанки двигались вокруг почти бесшумно. Одна перебирала сложенные ткани, другая осторожно меняла воду, третья растирала в ступке что-то тёмное, и от каждого движения в воздух поднималась новая волна запаха липнущая к коже. Где-то рядом мелькнула Ёнхи, та самая девушка невысокого роста, со смешным большим головным убором, в котором утопала её макушка и лоб. Она стояла ближе остальных, следя за ним внимательнее. — Вам нужно прилечь, мой принц, — тихо произнесла она, заметив, как он медленно поднялся. Он не ответил. Голова кружилась, в висках глухо отдавалось, и этот запах — сладковато-горький — будто заполнял его изнутри, не оставляя места для дыхания. — Мне нужен воздух, — произнёс он наконец. — Но… — Ёнхи шагнула ближе, — вам нельзя сейчас покидать покои. Приказ… — Я не ребёнок Ёнхи, — шикнул раздраженно шатен, — Я его вынашиваю. Что вы сделаете, если я задохнусь в этой «темнице», и уйди в мир иной прямо на ваших глазах?! — Что вы говорите… — ахнула одна из других служанок.  Глаза её неестественно округлились, а дрожащие пальцы прикрыли рот. Бедняжка, видимо, уже ярко представила, как слетит её милая головушка, при таком случае. — Останьтесь здесь, — выдохнул Джеюн, вытирая платком, влажный лоб, — Я иду в свои покои. На сегодня достаточно. Ткань накидки лежала там же, где её оставили утром — тёмно-изумрудная, тяжёлая, с золотыми нитями, вплетёнными в узор. Такие же как и все остальные его платья. Этот противный зеленый оттенок преследовал его везде. Начиная с юбок, заканчивая ночным горшком. Даже некогда обожаемый сад, действовал на нервы: ведь природа и есть зеленый цвет. Его старые платья теперь лежали сложенными в сундуке, рядом с вещами матери, аккуратно убранные, будто вместе с ними он убрал и часть себя. В них он уже не помещался — ни телом, ни жизнью. Изумруд лёг на плечи тяжело. Он накинул его, не глядя, и шагнул к двери. — Мой принц — снова начала Ёнхи, уже настойчиво. Джеюн лишь качнул головой. Дверь открылась, впуская узкую полоску света из коридора, и воздух там показался спасительно свежим. Снаружи стояли стражи. И среди них сир Пак Сонхун. Перед отъездом, принц Хисын, самолично распорядился чтобы сир Сонхун присматривал за Джеюном, и заботился об его защите.  Тот принял это совсем уж буквально. Конечно, Джеюн не был слеп. Он замечал благосклонность Пака, с самого турнира. Он провожал его абсолютно везде. Казалось что он даже не спал. Ведь каждый раз, когда замученный омега просыпался посреди глубокой ночи, и звал того с абсурдными просьбами, по типу: принести кожуру лимона, подвинуть шкаф в другой угол спальни — ведь оно его раздражало, или дать на время его плащ — пропитанный сильными феромонами альфы, которые так шатену не хватало. Особенно уязвимый своим положением, физически и душевно, Джеюн отчаянно нуждался в крепкой спине альфы, в защите, в сильных руках — куда он смог бы убежать и спрятаться. И этим спасением как раз таки и стал Сонхун. Джеюн не был уверен, любовь ли это. Он никогда не знал какого это любить и быть любимым. Потому сравнивать было не с чем. Но пока все идет под контролем, его все более чем устраивало. Сонхун не двинулся с места, но взгляд его сразу поднялся, цепляясь за каждую деталь: за бледность кожи, за тень усталости под глазами, за то, как ткань ложится на изменившееся тело. В его присутствии всегда чувствовалась невидимая защита. На мгновение между ними повисло напряжение, как мёд, что медленно стекает обратно в баночку, терзая терпение со своей вялостью. Шим сверкнул глазами, и молча прошел дальше. Старший также без слов последовал за ним.  Коридоры тянулись длинной холодной нитью, где каждый шаг отзывался глухим эхом под сводами. Рядом, на полшага позади, шла Ёнхи, тихая, но внимательная, а чуть дальше — Сонхун, чьё присутствие ощущалось даже без взгляда. На повороте лестницы вдруг послышался звук. Сухой, каркающий шёпот, не складывающийся в слова, а будто крошившийся прямо на языке. Он шёл снизу, поднимался вместе с фигурой, медленно выплывающей из полумрака. Старуха шла, почти волоча ноги, сутулая, приземистая, и казалось, что ступени под ней скрипят не от веса, а от самого её присутствия. Лицо — бледное, с зеленоватым отливом, словно в нём давно не было крови, глаза — запавшие, жёлтые, живые и в то же время пустые, будто смотрящие не на людей, а сквозь них. Джеюн сам не заметил, как остановился. Старушка остановилась на последней ступеньке и подняла голову. Она медленно осмотрела юного омегу и совершенно неожиданно для окружающих рассмеялась. Смех тот был совсем не такой, какой радует слух, то было противное и желчное. Хохот разлился по лестнице, отразился от стен, стал громче, будто она и правда услышала нечто смешное — но только ей понятное. Шатен замер, взгляд его на мгновение потерялся, а внутри неприятно сжалось что-то холодное. Сонхун шагнул вперёд раньше, чем тот успел подумать, встал между ними, плечами перекрывая обзор. Но Джеюн не остался за его спиной. Пальцы его, почти незаметно, нашли чужую ладонь, сжали — коротко, затем отпустили, и он сам вышел вперёд, в одну линию, поднимая взгляд на старуху. — Кто ты такая? Я тебя раньше не видел. Она не ответила. Лишь медленно подняла руку — тонкую, костлявую, с узловатыми пальцами — и указала прямо на его живот. Движение было таким резким, что шатен инстинктивно прикрылся, ладонь легла на ткань, словно могла защитить от чужого взгляда. Старуха зашевелила губами. Слова вытекали не как речь — как напев, сломанный, хриплый, будто она повторяла что-то давно заученное: — Родится… альфа… кровью истинной… ясный, как небо, взор… луной серебряной — локоны… изумрудный будет его покров… изумрудным будет и саван… У Джеюна потемнело в глазах. Мир качнулся, в горле застряло тошнота, то ли от страха, то ли от запаха лекарств осевших на ноздрях. Он сильнее сжал живот. Сонхун дернулся. Металл глухо звякнул, когда рука легла на рукоять меча. — За такие слова и языка лишиться можно… — голос его прозвучал резко, с угрозой.  Но прежде чем сталь покинула ножны, Ёнхи шагнула вперёд, перехватывая его запястье. — Не стоит, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Это лекарь её величества. Брюнет нахмурился, но не убрал руку сразу. — С возрастом… она не в себе, — добавила девушка, уже тише, бросив короткий взгляд на старуху. — Несёт, что вздумается. Не слушайте. Смех стих так же внезапно, как начался. Старуха больше не смотрела на них — будто интерес исчез, будто всё, что нужно, она уже сказала. Слуги королевы потянули её вверх по лестнице, и её бормотание снова распалось на бессмысленные звуки, уносясь вместе с шагами. Пак медленно убрал руку от меча, взгляд его всё ещё оставался напряжённым, цепляясь за пустоту, где только что стояла старуха. Джеюн не двигался ещё мгновение, затем опустил взгляд, выпрямился и, не говоря ни слова, пошёл дальше. Остаток пути прошёл почти беззвучно. И только когда двери его покоев закрылись за спиной, коридор, казалось, наконец отпустил их. Ёнхи молча готовила перекус, разливая по кубкам напиток. Джеюн подошел к балкону и насладился прохладным осенним воздухом. Тяжесть постепенно отпускала. Но все же… слова той старушки неприятно осели в памяти. Ёнхи сказала что, она лекарша королевы Арым. Возможно это она велела ей, припугнуть его при встрече. Ведь потом, можно было бы приписать все, на пожилой рассудок старушки. Джеюн знал, что после свадьбы, Арым резко к нему похолодела. И причину её нелюбви он тоже понимал. Конечно, в политике он не был хорош, но логики хватало, чтобы сопоставить факты и получить итог. Королева все никак не может родить королю наследника. А если все так и продолжится, трон автоматический перейдет младшему брату короля — Хисыну. Вообще Джеюна, и самого не радовало такие перспективы. Каким бы никудышным правителем не был Хивон, все же он милосерден и всеми силами пытается сохранить мир в государстве. Если корону примерит Хисын… Скорее всего, в первые же годы правления он начнет какую либо войну, или вовсе завоевания.  Погрузившись полностью в свои размышления, омега совсем не заметил, как тяжелые двери аккуратно закрылись. До ноздрей дошел аромат зелени после дождя. Он вдохнул запах глубже, оно стала насыщеннее, и действовало как снотворное. Крупные руки легли по бокам, шеи коснулись теплые губы. Джеюн блаженно закрыл глаза, откидывая голову в сторону.  — Ты весь пропах можжевельниками, — дыхание коснулось мочки уха, затем и поцелуй. Все же тревожность не покидало тело, напряженной омеги. Он повернулся лицом к брюнету. Сонхун слегка нахмурил густые брови и осматривал обожаемое лико.  — Что с тобой? — большой палец погладил мягкие щеки, — Это все из-за той сумасшедшей? — А что если… Она не умом тронутая, а ведьма? Может это был не бред? — сжал пухлые губы шатен.  Альфа поймал руку младшего, что отчаянно сжимали живот, и поднес к губам. Оставляя нежные прикосновения на каждом кончике пальцев, прежде чем не больно сжать в своих ладонях. — С твоим ребенком ничего не случится, — спокойно и ровно сказал он, — У него и  у его папы, есть верный защитник. Пока я рядом, никто вас и пальцем не тронет. — Ты обещаешь защитить его…? — тихо выдыхает Джеюн. — Клянусь. — Даже если… угрозой будет его отец? — до крови прикусывает он губы. Конечно, умом он понимал, что такого случится не должно. Но, теплых чувств, не то что любви, Хисын к нему не испытывал. А примет ли он своего ребенка? Джеюн не будет себе врать. Он боится Хисына. Он боится его импульсивности, непредсказуемости и жестокости. Насколько широки, границы его безумия? Одному лишь богу известно. Где-то в глубине души, он не хотел чтобы, принц возвращался. Никому он в этом конечно же не признается.  Брюнет перед ним застыл. Лицо его приняло нечитаемое выражение. Темные радужки пытались уловить что-то в чужих глазах. Через мгновение он сжимает губы. — Клянусь. Джеюн все это время, боявшиеся просто вдохнуть, наконец облегченно выдыхает. Его подбородок ловят чужие пальцы, затем лбы их прикасаются в обреченности. Так они стоят вдвоем, в пустых покоях, придираясь к друг другу. Джеюн пальцами скользит в темные пряди, притягивая к себе. Губы соприкасаются в спасительном поцелуе. На вкус она как отчаяние, боль и что-то еще… что-то горячее, чем самые пылкие летние дни на улицах столицы.  Шатен вслепую ощупывал кожаные ремешки на металической поверхности. Доспехи одна за другой, как и слои платья падали на мягкий ковер. Джеюн оторвался от поцелуя, когда почувствовал на талии шероховатую поверхность чужой кожи. Тело быстрее разума пыталась оттолкнуть знакомые касания. Оно напоминало о ком — кого Джеюн меньше всего ожидал представить в памяти. Он поймал его кисть, и осмотрел раздраженную, сухую часть плоти, на внутренней части ладони и на кончиках пальцев. Светлые брови сошлись на переносице, взгляды снова скрестились.  — Я же просил наносить масло.  — Следы многолетних тренировок и битв, лечебными маслами не скроешь, — усмехнулся Сонхун, поправляя карамельные пряди, — И вообще, шрамы украшают мужчин. — Пусть так, но я предпочел бы утопать в объятиях, нежных рук, а не исписанным сталью, словно старая карта походов, — хмыкает омега и толкает ладонями того в грудь.  Брюнет, уже не впервые оказывающийся в постели своего господина, лишь удобнее устраивается, и ожидающе наблюдает, за усаживающегося ему в бедра, Джеюном. Шатен задевает край рубашки альфы, и скользит пальцами по крепкому телу. Когда он бедрами поддается вперед, задевая чувствительную кожу, даже через ткань, он чувствует чужую готовность. Джеюн прикрывает глаза, и блаженно прикусывает губы, трясь промежностью об твердый бугорок альфы.  — Ты уверен что это безопасно? — с сомнением протягивает брюнет, сжимая бедра омеги, — На ранних сроках, возможно это было неопасно. Но ты уже на втором месяце… — Не волнуйся, это в последний раз. До родов, ты меня больше не прикоснешься, — невинно улыбается шатен. Тут же Сонхун резко поднимается на локтях и заключает мягкое тело в объятия, не давая двинутся. Под хихиканья шатена, он опускает его на кровать и устраивается между подтянутых ног. Он цепляет край ночного платья омеги и аккуратно тянет верх. Джеюн прикусив губы, затихает в ожиданий. Он закрывает глаза и откидывает голову на пышные подушки, и шире раздвигает ноги. С губ слетает полустон-полувыдох, когда влажный язык касается чувствительных мышц. К ним медленно подключается длинные пальцы, массируя вход. Полностью расслабляясь, Джеюн открывает замыленные глаза и видит как поднимается от локтей Сонхун, и с громкими чмоками облизывает прозрачную жидкость с изящных пальцев.  — Не испытывай мое терпение, — хныкает шатен, маня пальцами альфу. Тот конечно же смиренно подчиняется и тянется к желанным губам. Руки не на сытно исследуют тела друг-друга, будто впервые. Сонхун медленно трется головкой об промежность Джеюна, и мучительно неторопливо входит. Одной рукой он не сильно давит на колено омеги, чутька меняя угол. Брюнет почти лежит на нем сверху, когда протяжно-плавные толчки продолжаются, их животы трутся друг об друга.  Сонхун всегда был предельно нежен. Ему важнее было доставить удовольствие, нежели получать. Он никогда не делал грубых движений, всегда был ласков и внимателен. Когда очередной аккуратный толчок задел простату, Джеюн выгнулся как кошка, прилипая всем телом к альфе. Губы брюнета бродили по телу омеги: с губ на шею, с шеи на грудь, с груди к плечам. Он был на пределе. Вид раскрасневшегося и беззащитного Джеюна — безумно возбуждал. Глаза жадно сцепились за девственно чистую кожу на шее омеги. Хисын не удосужился даже оставить метку. Зубы жалобно ныли.  — Не смей, — простонал Джеюн, заметив взгляд брюнета. Сонхун лишь сцепил клыки и сильно зажмурил глаза, отгоняя соблазн. Кажется и сам шатен был близок, он сильно сжимался вокруг его плоти. Вскоре они оба достигли пика. По инерции Сонхун продолжал толкаться внутрь.  — Я люблю тебя, — прошептал он, в самом пике удовольствии. Джеюн в ответ лишь простонал. Ответит на это выше его сил. После чувственной ночи, Сонхун медленно протирал остатки усталости с нежной кожи. Шатен молча наблюдал за тем, как сильный альфа, сидел у его ног и блаженно вытирал ему тело. Когда нибудь их поймают. И нужно прекратить это, до того момента. Но сейчас Джеюн устал, и случится это совсем не скоро, а пока он должен отдохнуть. 𓇢𓆸 Они шли неторопливо, позволяя саду будто самому вести их вперёд — дорожка мягко изгибалась между густыми кустами, усыпанными цветами, воздух был тёплый, и пах медом и чем-то пряным, и даже шаги звучали глуше, чем обычно. За их спинами, на почтительном расстоянии, тянулась привычная тень из стражи и слуг, но их присутствие растворялось в этом пространстве, оставляя двоих в почти обманчивом уединении. Чонвон шёл чуть впереди, ведя кончиками пальцев по живой изгороди, и листья тихо шуршали под его прикосновением. — Матушка сегодня с самого утра требует сладкого, — бросил он будто между делом, даже не оборачиваясь, — мед, засахаренные ягоды, сиропы… слуги уже сбились с ног. Джеюн тихо усмехнулся, переводя взгляд с его плеч на профиль. Ладони погладили собственный живот, что стал уже намного заметнее. Как никак, беременность продолжалось уже пятый месяц. — Говорят, если тянет на сладкое — будет мальчик, — отозвался он мягко, — возможно, у тебя скоро появится брат. Чонвон замедлил шаг, в движении было что-то едва уловимо тяжёлое. Он всё же обернулся, и в его взгляде мелькнуло не то недовольство, не то тень мысли, которую он не хотел озвучивать. — Ты так спокойно об этом говоришь. — А как иначе? — Шим пожал плечами, будто это не касалось его вовсе, — разве ты не рад? Блондин тихо хмыкнул, но эта усмешка вышла короткой и быстро погасла. Они дошли до старых качелей, спрятанных под раскидистым деревом, и сели рядом, доски едва слышно скрипнули под их весом. Несколько мгновений он молчал, глядя куда-то вперёд, туда, где свет пробивался сквозь листву, а потом всё же заговорил, уже тише: — Мы повздорили с ней. Джеюн не сразу ответил, только чуть повернул голову, внимательно наблюдая за ним. — Из-за этого? — Из-за всего, — Чонвон провёл ладонью по ткани платья, словно пытаясь разгладить несуществующие складки, — она говорит, что мной восхищаются… рыцари, сыновья лордов… что я веду себя так, будто ни один из них не достоин даже взгляда. Он резко выдохнул, и в голосе его проскользнула уже не просто усталость, а раздражение, которое он больше не пытался скрыть: — Ну извините, что все они безмозглые и уродливые, и я не могу выбрать хоть одного. Джеюн тихо усмехнулся, взглядом скользнул куда-то в сторону, где стоял Сонхун, и тот, уловив этот взгляд, едва заметно хмыкнул в ответ, прежде чем снова опустить глаза. Джеюн вернулся к Чонвону, взял его за руки — осторожно, боясь спугнуть. — В нашем мире омег редко балуют выбором, — проговорил он почти ласково, — чаще его не дают вовсе. А у тебя их десятки… полсотни альф готовы встать в очередь. Это не худшее из положений. Чонвон поднял на него глаза, во взгляде было что-то, от чего внутри у Джеюна неприятно сжалось — слишком много там было боли, слишком много понимания, которого не должно быть у того, кто ещё только начинает жить. — Они не мной восхищаются, — тихо сказал он, и голос его стал ледяным, — им нужно лишь мое имя, кровь, потомство. Ничего больше. Джеюн на мгновение замер, затем чуть подался вперёд, сильнее сжимая его пальцы, пытаясь вернуть разговор в более лёгкое русло, сгладить углы, как он делал всегда: — Быть может, среди них всё же найдётся тот, кто увидит в тебе не только это… иногда судьба любит удивлять романтикой, — слегка подшутил он. Младший резко повернул голову, так быстро, что пряди его волос соскользнули на лицо. — Что может быть романтичного в том, чтобы бесконечно быть запертым во дворце и рожать наследников? Слова прозвучали не громко, но будто ударили сильнее, чем крик. У Джеюна на мгновение перехватило дыхание, пальцы его непроизвольно ослабли. Улыбка, ещё недавно державшаяся на губах, медленно сошла, словно её стерли чужой рукой. Он почувствовал это почти физически — как воздух между ними стал плотнее, тяжелее, как будто сад вокруг вдруг перестал дышать так свободно. Где-то позади Сонхун чуть изменил стойку, взгляд его стал внимательнее, и даже слуги, казалось, притихли, не решаясь нарушить это натянутое, хрупкое равновесие. Чонвон замер, будто только сейчас осознав, что сказал. Его пальцы судорожно сжали ладони старшего. — Прости… — выдохнул он уже совсем тихо. Джеюн ответил не сразу. Он смотрел на их переплетённые руки, на тонкие пальцы, которые держали его так, будто искали опору, и только спустя мгновение медленно кивнул, возвращая слабую, почти невесомую улыбку — не ту, что была раньше, но достаточную, чтобы не дать этому мгновению окончательно расколоться. — Всё в порядке, — сказал он мягко. Качели едва заметно качнулись, и сад снова зашелестел листвой, будто ничего и не произошло, но между ними осталось это горькое послевкусие. — Вы получали письмо от дяди? — вдруг спросил младший, продолжая качаться. — Сомневаюсь, что ему там до писем, — хмыкнул Джеюн. На самом деле, он не писал ему никакие письма и не собирался. Соответственно, ответных бы он никак не получил бы. Только если муж не вспомнит об его существований, что было крайнее мало вероятно. Ну и слава богу. — Я был на малом совете отца, — задумчиво начал блондин, — Разливал вино. И подслушал некоторые новости, — заговорщический улыбнулся он, — Ваш брат и дядя Хисын одержали победу! Не без потерь конечно… но слава небесам они оба в здравии. Кажется дядя решил остаться там еще на месяц, чтобы оставить несколько своих маршалов и собрать оттуда юношей для обучения. И только потом вернуться в столицу. Так что, в лучшем случае, через пару месяцев мы снова воссоединимся, — тепло улыбнулся он. — Так скоро… — подумал вслух шатен. — Вы не рады? — поднял брови младший. Джеюн опомнился и натянул на лицо улыбку. Мышцы чувствовались как свинец. — Мой принц вернется впритык к родам. Волнуюсь, успеет ли… — сочинял он на ходу. — Я тоже считаю дни до их возвращения. Молюсь за их здоровье… — протянул Чонвон смотря на небо. Не было до конца понятно, кому он это говорил.  Джеюн невольно поднял пальцы к губам. Только зажившие раны, снова покрылись кровью, когда острые зубы потянули омертвевшую кожу вокруг ногтей. С трудом, он убрал кисть обратно к животу и отвел взгляд, встретившись с чужими. Ни одна мышца в нем не дрогнула, лицо оставалось безупречно бесстрастным, только едва расширенные ноздри и острые как нож глаза, выдавали в хозяине что-то иное. 𓇢𓆸 Королеву собирали неторопливо и без лишней суеты. Тяжёлое изумрудное платье мягко легло на её фигуру, ткань плотной волной стекала вниз, и на каждом шаге в складках вспыхивали вышитые золотом львы, переплетённые с глубоким фиолетом её дома. Служанки аккуратно расправляли подол, следили, чтобы узоры ложились ровно. На пятом месяце живот уже нельзя было скрыть, и даже свободный крой не прятал его, а лишь подчёркивал — плавно, почти торжественно. Она долго смотрела на своё отражение, коснулась ладонью ткани на животе, задержав дыхание на короткое мгновение. Обещание ведьмы сидело где-то глубже, чем мысли, — ощущением, которое невозможно было вытеснить. Наконецто она понесла ребенка. Альфа. Долгожданный, выстраданный, вымоленный. И всё же… недостаточный, если мир уже готовился склониться перед другим. Ведь та же ведьма, предсказала, что Джеюн родит короля. Это стало отправной точкой, отчаянного но твердого решения. Скрипнула дверь, и одна из служанок подошла ближе, держа поднос обеими руками. На нём стоял маленький стеклянный пузырёк — жидкость внутри отдавала странным, мутным оттенком, будто в прозрачность подмешали что-то живое. — Он без вкуса, моя королева, — тихо сказала девушка, не поднимая глаз, — и без запаха. Но действует не сразу… понадобится время. Арым кивнула, почти не глядя на неё. — Это даже лучше, — произнесла она спокойно, словно речь шла о чём-то бытовом, — никто ничего не свяжет. На секунду повисла тишина, в которой слышалось только лёгкое шуршание ткани. Служанка замялась, пальцы её чуть крепче сжали край подноса, но она всё же заговорила: — Вы… уверены, что это необходимо? Вопрос прозвучал тихо, и тут же растворился в воздухе, будто его и не было. Королева медленно подняла на неё ледяной взгляд. — Я делаю то, что должна, — ответила она ровно, — Поймешь только тогда, когда сама станешь матерью. Служанка опустила голову ещё ниже и больше не сказала ни слова. — Принц-консорт любит лимонные пироги? — спросила Арым уже другим тоном, как будто разговор только начинался. — Да, моя королева. — Тогда подайте их сегодня первыми. Отвар не опасен для остальных. Оно возможно вызовет несварение или головной боли, но оно не пожалеет утроб принца.   Девушка кивнула и спрятала в карман пузырек, затем поспешила уйти. Когда королева осталась одна, она на мгновение прикрыла глаза. В памяти всплыло то, что она старалась не трогать лишний раз: тёмная комната, запах трав, голос старушки, шершавый, будто рвущийся изнутри, и слова, от которых тогда холодело под кожей. «Жизнь за жизнь» Тогда она не колебалась. Тогда у неё не было выбора. И сейчас не было. Она выпрямилась, позволила служанкам накинуть на плечи лёгкий плащ и направилась к залу, где уже собирались гости. Ужин встречал светом и звуком — музыка текла по залу мягко, переливалась, как вино в кубках, смех подхватывался с одного конца стола на другой, и даже воздух казался легче, чем обычно. Длинные столы ломились от блюд, серебро и золото отражали огни свечей, а лица, собравшиеся здесь, будто забыли на вечер о том, что обычно делило их на лагеря. В своем почетном месте, расположился слегка пьяный, веселый король. Справа от него, Лорд Донгхван сидел со своими сыновьями, держался спокойно, с той же уверенной сдержанностью, что и всегда. Рядом — Джеюн, уже заметно округлившийся, ткань платья мягко обтекала его живот, и от чего он казался ещё более хрупким. Младший сын —миловидный Сону сидел рядом, что-то тихо ему рассказывая, склоняясь ближе. С левой стороны мужа, устроился отец — лорд Чжон, а рядом витающий в облаках — Чонвон. Её сын в последнее время, стал немного рассеянным и постоянно ходил то опечаленный, то задумчивый. Но на все вопросы обеспокоенной матери, отвечал почти однообразно — мол, очень ждет пополнение в семье, и переживает за их здоровье. В глубине души, женщина понимала, что это не единственная причина терзаний сына, но мучать его допросами не стала. Между присутствующими текли разговоры, лёгкие, почти непринуждённые, словно никто не помнил, что днём они спорили до хрипоты. Королева заняла своё место, позволив взгляду скользнуть по столу. Когда подали десерт, тонкий аромат лимона едва уловимо разошёлся по залу. Пироги выглядели невинно — светлая корка, нежный крем, чуть блестящий в свете свечей. Джеюн потянулся к ним почти сразу. — Это же твои любимые, — заметил рядом сидящий Сону. — В последнее время я слишком много налегаю на сладкое, — согласился шатен, нетерпеливо откусывая кусок десерта. Сливочный крем с кислинкой, приятно таял на кончике языка. Джеюн удовлетворенно выдохнул и облизнул губы. — Но больше одного кусочка не ешь, — отодвинул младший, большую тарелку пирога к центру, — Ёнхи сказала, что лекарь запретил тебе есть много сладкого. — Кощунство! — надулся старший, — Ну же Сону… Я же ем за двоих. Значит можно еще одну съесть.  Джеюн смешно выпятил губы, и выглядел как недовольный утенок. Сону не сдержался от хихиканий. Но все же не сдавал позиции. Старший на время подувшись, уплетал цыпленка.  — Еще раз желаю всем приятного аппетита! — поднялся со скрежетом стула об каменный пол, король и поднял свой кубок, — Сегодня мы собрались, чтобы воссоединится, хоть и не полной, но семьей за общей трапезой! Неважно, в счастье или в горе, мы должны держаться вместе!  Джеюн почувствовал как за столом его руку сжали. Он поднял взгляд на младшего, чьи глаза таяли заботой. Старший тоже сжал его ладони, расплываясь в теплой улыбке. — Хочу сообщить всем хорошую новость — мой брат, принц Хисын снова защитил честь короны и покарал души наших врагов! По столу прошлись восторженные крики и сдержанные аплодисменты.  — Вот живучий… — едва слышно проскрипел лорд Чжон, скрывая слова за хлопками ладоней.  Но его недовольство не осталось незамеченным. Вскоре его взгляд встретился с Донгхваном, что искренно наслаждался происходящим и подняв кубок, затаил за ним кривую ухмылку. Королева наблюдала лишь краем глаза, не позволяя себе лишних эмоций. — И под благословением Господа, вскоре страна дважды услышит смех чада короны! — Хивон направил кубок в сторону Арым, — За мою жену и вашу королеву, — после благодарного кивка женщины, он повернулся к Джеюну, — и за нашу прекрасную невестку, принца-консорта! Да убережет небеса ваши души! — Благодарю, Ваше величество, — кивнул шатен, — Да будет так, как вы скажете. Король довольный кивнул и сел на свое место.  Музыка усилилась, кто-то поднялся, приглашая на танец, Сону вскоре тоже оказался среди них, лёгкий, оживлённый, Чонвон на мгновение присоединился, и зал наполнился движением и смехом, звоном украшений. Всё выглядело довольно мирно. Джеюн уже успевший утомиться, вскоре поднялся, чуть медленнее, чем обычно, провёл ладонью по животу, и тихо извинился, прежде чем уйти. Сонхун привычно — уже ждал на пороге, на шаг позади, и, не задавая вопросов, пошёл следом. Ёнхи поспешила за ними. Коридоры дышали тишиной и прохладой. Шаги отдавались глухо, и чем дальше они уходили от зала, тем явственнее Джеюн чувствовал, как что-то внутри начинает сдвигаться — сначала едва заметно, как лёгкое головокружение, потом сильнее. Он замедлил шаг, пальцы его сжались в ткани на животе. — Всё в порядке? — сразу подошел Сонхун, осматривая омегу. Он кивнул, но движение вышло слишком резким. — Да… Кажется переел.  В покоях стало ещё тише. Дверь закрылась, и вместе с этим будто отрезало остатки шума. Джеюн сделал несколько шагов вперёд, но внезапно остановился, дыхание его сбилось, а ладонь сильнее прижалась к животу. Просто неприятное давление, в считанные минуты, переросло в адскую боль. Он согнулся, не сразу понимая, что происходит, и только когда между ног потянуло чем-то тёплым, взгляд его резко опустился вниз. Он судорожно потянул тяжелые подолы юбок, и дрожащими пальцами коснулся внутренних бедёр. Когда он вытащил их обратно, вся ладонь была испачкана алой кровью. В глазах потемнело. — …Нет… — выдох сорвался беззвучно, но уже в следующую секунду голос его остро прорвался. Крик ужаса разрезал тишину покоев. Дверь распахнулась сразу — Сонхун влетел внутрь, взгляд его мгновенно нашёл шатена. — Чёрт… — выдохнул он, уже подхватывая его, не давая упасть, — Позовите лекаря! Ёнхи вошедшая следом, обратно метнулась к двери, а Джеюн, сжавшись в его руках, уже не пытался держаться ровно — боль накатывала мучительными волнами. — Сонхун! — сжал он белую плащ брюнета, оставляя на нем алый след, — Мой ребенок… ! — голос срывался, — Спаси моего ребенка!  — Тише, Юн-а , — погладил он вспотевшие щеки Джеюна, — Все будет хорошо, и с ребенком все будет хорошо. Я рядом, не волнуйся. Он выпустил свои феромоны, чтобы хоть как-то помочь и успокоить шатена. Но даже это не сильно помогало. Он продолжал извиваться в его руках. Подол его платья полностью окрасился в красный.  — ГДЕ НОСИТ ЧЕРТОВО ЛЕКАРЯ?! — взревел в ярости Пак, — Я ВЫРВУ ВСЕМ ВАМ ГОЛОВЫ, ЕСЛИ С ПРИНЦЕМ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ!!! Тут же в спальню влетели испуганный криками Сону и напряженный до предела Донгхван. Мужчина успел лишь тревожно оглядеть мужающегося сына и сира Сонхуна, когда следом зашли лекари и слуги вытолкнули к выходу посторонних. Почти терявшего сознание, тело Джеюна опустили в прохладную кровать. Рядом копошились сразу несколько людей, и среди них сдерживая слезы помогала и Ёнхи. Сонхуна рядом уже не было. Омега потянулся к животу, пытаясь защититься на инстинктивном уровне.  — Дайте ему это, — бросил один из лекарей, протягивая к губам омеги маленький сосуд. Резкий запах ударил в нос, заставляя его дёрнуться, закашляться, и уже в следующую секунду тело само отреагировало — его резко вывернуло. Его удержали, подставляя ведро, пока он задыхался от собственной рвоты. Горло жгло, глаза слезились, дыхание сбивалось, но вместе с этим тяжесть в голове будто чуть отступила. Лекарь, склонившийся ближе, нахмурился, вдыхая запах, и лицо его потемнело. — Это яд… — проговорил он, морщась, — сильный. Очень сильный. Его руки уже двигались — проверяли, прижимали, раздвигали ткань, и Джеюн едва сдержал крик, когда боль снова вспыхнула, будто разрывая изнутри. — Кровотечение… — пробормотал кто-то из них. На мгновение всё замедлилось, словно каждый из них понимал, что на этом их полномочия заканчиваются. Джеюн был в трудном положении. — Плод всё ещё в опасности. Голос прозвучал вдруг, ниоткуда, сухой, каркающий. Джеюн резко поднял голову, сквозь мутную пелену нашёл глазами знакомую фигуру. — Это твоих рук дело?! — голос сорвался, — Что ты со мной сделала?! Старуха скривилась, словно его слова действительно её задели. — Я не убиваю, — процедила она, — я либо дарю, либо спасаю жизни. А эти олухи… — она бросила короткий взгляд на лекарей, — бесполезны. — Уведите её, — резко приказал кто-то, и двое уже схватили её под руки. — Я могу помочь, — спокойно добавила ведьма, даже не сопротивляясь, — если вы хотите, чтобы он выжил. Джеюн зажмурился, пытаясь удержать ускользающее сознание, но времени на сомнения не оставалось — он чувствовал это телом, каждой клеткой, каждым судорожным вдохом. — Почему… — он с трудом выговорил, сжимая простыни, — почему я должен тебе доверять? — Не должен, — легко ответила она, — у тебя просто нет выбора. Её уже тянули к двери, но Джеюн резко дёрнулся, боль пронзила его так, что перед глазами вспыхнули тёмные пятна. — Стойте! — выдохнул он, и голос его прозвучал громче, чем он сам ожидал, — Оставьте её… Лекари замерли, и переглянулись. — Все… вон, — почти прорычал он, задыхаясь, — все… выйдите! Главный лекарь медленно кивнул, первым отступая к двери. Остальные последовали за ним, и вскоре комната опустела, оставив лишь тяжёлый запах трав, крови и дыхания. Старуха подошла ближе, ступая мягко, и остановилась у постели. Её костлявая рука едва коснулась живота Джеюна. — Сегодня, — тихо сказала она, — твой сын либо родится… либо умрёт. — Есть ещё два месяца… — голос его дрогнул, паника прорезалась сквозь боль, — он не доношен… — За всё нужно платить, — перебила она спокойно. — Я заплачу, — выдохнул он, почти сорвавшись, — всё, что хочешь… всё золото… только спаси его! Она смотрела на него долго и внимательно. В её жёлтых глазах не было ни жалости, ни жестокости. — Всю свою жизнь ты будешь идти по раскалённым углям, — произнесла она ровно, — ты увидишь смерть всех, кого любишь… и тех, кого ещё полюбишь. И сердце твоё станет холодным. Вот чем тебе придется заплатить. Слова легли тяжело, но Джеюн уже не мог их по-настоящему услышать — боль разрывала его изнутри, дыхание сбивалось, мысли путались, превращаясь в одно единственное, отчаянное желание. — Я согласен… — прошептал он, почти не различая собственного голоса, — только… спаси его… Старуха кивнула. Её руки быстро задвигались — она уверенно что-то шептала, слова тонули в шуме крови в ушах, в сбитом дыхании, в глухом стуке сердца. Джеюн не понимал, что происходит, он лишь чувствовал, как тело перестаёт ему подчиняться, как боль меняется, становится другой — глубже, шире, захватывая всё. Острая судорога прошла по всему телу. Он закричал. Комната сжимается до предела боли, до одного рваного дыхания, до судорожно сжатых пальцев, впивающихся в влажные простыни, пока тело Джеюна ломает само себя изнутри, выгибаясь в мучительном спазме, и крик, сорвавшийся с его губ, рвётся так резко и отчаянно, будто вместе с ним выходит вся его жизнь. — Дыши… дыши, мальчик… — каркающий голос ведьмы звучит над самым ухом, — не кричи попусту… тужься. Но он не может не кричать — боль такая, что от неё темнеет в глазах, что выворачивает его наизнанку, словно каждую кость ломают заново, и он захлёбывается воздухом, всхлипывая, мотая головой, не находя ни опоры, ни спасения. — Я… не могу… — срывается с его губ, почти беззвучно, прежде чем новый спазм скручивает его так, что слова превращаются в хрип. — Можешь, — резко обрывает ведьма и давит ладонями на его живот, помогая телу вытолкнуть то, что рвётся наружу, — тужься! Он захлёбывается криком, спина выгибается, пальцы царапают ткань, ногти срываются, и в какой-то момент реальность начинает расплываться, утекая сквозь пальцы, как вода, оставляя после себя только жар, кровь и глухой звон в ушах.  Напротив, застывает до боли знакомый силуэт. Мягкий свет, тёплые руки, запах, который он помнил с детства, забытый и вдруг болезненно ясный. — Мама… — срывается с его губ, почти плачем. Он тянется к ней, слепо и отчаянно, как тонущий тянется к воздуху, и его пальцы находят чужие — крепко сжимающие его в ответ. — Ты справишься, — тихо говорит она,— тужься, мой мальчик. Слёзы текут сами, смешиваясь с потом, с болью, с дыханием, которое он больше не контролирует. — Мне… страшно… — Я здесь. И он верит. На одно мгновение — верит. Реальность возвращается резко — старуха снова над ним, её руки давят сильнее, голос режет слух: — Сейчас! Тужься! И он тужится.Каждый раз — как будто умирает. Каждый раз — как будто рвётся на части. Боль становится чем-то отдельным от него, чем-то, что уже не помещается в теле, разливается, захватывает всё, и он уже не понимает, где он сам, а где это адское давление, этот разрыв, этот огонь внутри. — Ещё! — рявкает ведьма. Он кричит, не сдерживаясь — голос срывается в хрип, дыхание сбивается, тело дрожит, и вдруг… Боль собирается в одну точку, становится острой, почти невыносимой, как будто всё его тело сжимается вокруг последнего усилия, и с новым толчком, рвущим и горячим, из него уходит напряжение, сменяясь оглушающей пустотой, в которой на мгновение не остаётся ничего. И только затем эту пустоту прорезает звук: живой крик. Комната наполняется им, звенит, как колокол, и этот звук — единственное, что мгновенно разрезает всю боль. Джеюн замирает, задыхаясь, не веря, не понимая, где он, что произошло, пока ведьма, уже молча, быстрыми, уверенными движениями перерезает пуповину, заворачивает крошечное тело в ткань, пропитанную кровью и теплом. — Дай… — хрипит он, едва находя в себе силы поднять руку, — пожалуйста… Она смотрит на него странно, долгую секунду и всё же осторожно опускает свёрток ему на грудь. Такого тёплого и маленького. Джеюн дрожащими пальцами касается его лица, будто боится, что всё это исчезнет, растворится, окажется сном. Серебряные волосы, ещё влажные, липнут к крошечной голове, уши чуть заострённые, знакомые до боли черты. И всё же он не может не любить его. Ведь в нем часть и его души. Если не всей. Кровь на коже младенца ярко алая, почти чуждая, и на фоне тёмно-зелёной ткани она кажется совсем ядовитым. Шатен пальцами, нежно протирает ему лицо. — Мой… — шепчет он, и голос его ломается. Он наклоняется, оставляя на чувствительной коже едва ощутимый поцелуй, будто клянётся этим прикосновением, будто запечатывает что-то важное, что нельзя выразить словами. И в тот же момент мир уходит из-под ног. Тело сдаётся. Сознание гаснет. Последнее, что он слышит — тихое, почти довольное дыхание ведьмы и слабый, но упорный плач ребёнка, который, несмотря ни на что, выбрал жизнь. 𓇢𓆸 Коридоры дворца наполнялись людьми так стремительно, будто сама весть о возвращении разлилась по камням и воздуху, и теперь каждый спешил ухватить её собственными глазами. Тяжёлые ткани платьев скользили по мрамору, украшения тихо звенели при каждом поспешном шаге, голоса сплетались в плотный, живой гул, в котором тонули отдельные слова, но не исчезало общее — нетерпение, почти лихорадочное. Среди шелка, бархата и золота, легко терялась платиновая макушка Чонвона — слишком светлая, слишком юная среди всей этой тяжести — но он упрямо пробирался вперёд, ловко ускользая от локтей и чужих плеч. — Нельзя ли быстрее? — раздражённо бросил кто-то позади. — Не толкайтесь! — ответили тому, уже не оборачиваясь. — Шире шагайте, ради всего святого… Но Чонвон не слушал. Он уже не слышал ничего, кроме собственного пульса, отдающегося в висках. Когда двери тронного зала раскрылись, поток людей, словно сдерживаемый до этого плотиной, ринулся внутрь, и Чонвон оказался среди первых. Король уже был там. Он стоял у подножия трона, неподвижный, как статуя, и только движение рук выдавало в нём живого человека: спокойно, без лишней спешки он принял корону из рук служителей, поднял её — на мгновение задержал в воздухе, будто взвешивая не металл, а саму власть, — и опустил на голову. Золото легло привычно. Затем — меч, что помнил ещё завоевателей, тяжёлый, с холодным блеском клинка. Он взял его, позволил стали на секунду отразить свет, и лишь после этого сел на трон. Толпа сгущалась с каждой секундой. Шёпот разрастался, как огонь по сухой траве, перекатывался от одного угла к другому, вспыхивал и гас, оставляя после себя напряжённое ожидание. Чонвон, проскользнув вперёд, остановился лишь на мгновение, чтобы поправить ткань своего наряда — одного из лучших, усыпанного жемчугом, который мягко переливался при каждом его движении, — и поднял взгляд. Он нашёл отца почти сразу. Матери рядом не было. Её отсутствие было объяснимом — она была уже на шестом месяце беременности. И такие загруженные и шумные места ей были противопоказаны. Тем более, после того несчастного случая с Джеюном, королевская стража и лекари стали вдвойне осторожнее и строже, к таким вещам. Отец тоже заметил его. Тёплая улыбка коснулась его губ — редкая, предназначенная только для него одного. Мужчина слегка приподнял руку, приглашая, и Чонвон, не раздумывая, сорвался с места. Он подбежал, почти по-детски легко, наклонился, чмокнул колючую щетину отца и быстро опустился на кресло рядом с троном. Зал уже был полон: королевская гвардия стояла, как единое стальное полотно, лорды и дамы заполняли пространство цветом и драгоценностями, служители выстраивались вдоль стен, почти сливаясь с ними. Все были здесь. Все — кроме тех, ради кого сегодня собрался этот зал. Чонвон чуть поёрзал на месте, не отрывая взгляда от главного входа. Волнение в нём уже не скрывалось — оно жило в каждом его движении, в напряжённых пальцах, в дыхании, которое становилось всё глубже. Даже король ждал. Это было видно в том, как он время от времени проводил языком по губам, в том, как его взгляд, обычно спокойный и тяжёлый, теперь задерживался на дверях дольше, чем следовало бы. И вот тогда зал начал стихать. Шёпот гас, разговоры обрывались на полуслове, движение замирало. Тишина легла на зал почти ощутимо. И в этой тишине, из глубины коридоров, раздался звук. Шаг. Ещё один. Эхо маршированных шагов прокатилось по камню, медленно, неотвратимо приближаясь — и с каждым ударом об каменный пол коридора, в унисон делал удар и его сердце. Первыми вошли рыцари. Ровным, выверенным строем, их шаги глухо отдавались в камне, а металл доспехов отзывался тяжёлым, сдержанным скрежетом. Они не смотрели по сторонам — только вперёд — и, достигнув середины зала, почти одновременно разошлись, разделившись на два ряда, освобождая проход от самого входа до подножия трона. Зал затаил дыхание. И только тогда, спустя короткое, натянутое до предела мгновение, в проёме появился он. Фигура, будто вырезанная из света и холода. Высокий, прямой, со спокойствием, за которым всегда скрывается нечто куда более опасное, принц Хисын сделал шаг вперёд. Его серебряные волосы отросли за время отсутствия и были собраны в свободный полухвост, выбиваясь отдельными прядями, которые мягко ловили свет. Доспехи уже не сияли так ярко, как прежде — на них остались следы дороги, времени, и битв — но от этого они казались лишь тяжелее и угрожающее. Он не торопился. Спускался по ступеням лениво, растягивая каждый шаг. Все молчали. Чонвон, затаив дыхание, жадно вглядывался в ряды рыцарей, выискивая знакомую чёрную макушку среди одинаковых шлемов, но не находил. Лица были скрыты, фигуры — одинаково неподвижны, и сколько бы он ни всматривался, Чонсона среди них не было. Или он просто не мог его узнать. Он едва заметно подпрыгнул на месте, когда звук, резкий и тяжёлый, прорезал тишину. Металл ударился о камень. Хисын, даже не замедлив шага, бросил меч. Клинок прокатился по полу с глухим эхом и остановился почти у самых ступеней трона. Стража среагировала мгновенно — десятки лезвий вспыхнули в воздухе, вырвавшись из ножен. — Меч предателя, — бесстрастно произнёс тот, не удостоив их даже взглядом. — Можете пустить на сплав. Шёпот взорвался сразу. — Какая дерзость… — Боже… — Он в своём уме?.. Один из стражей, после короткой паузы, медленно опустил свой меч, шагнул вперёд и, не произнеся ни слова, поднял брошенный клинок, унося его в сторону. Только теперь, когда дядя подошёл ближе, Чонвон заметил на его голове странную деталь — что-то почти незаметное, сливавшееся с волосами. Белый, простой обруч, больше похожий на венок, чем на символ власти. Король наклонил голову, внимательно, почти испытывающе разглядывая младшего. — Носишь корону? — его голос прозвучал негромко, но в наступившей тишине стал тяжёлым, — А королём себя называешь? Хисын остановился. Ни тени колебания. — Когда мы разбили триархию, меня нарекли королём Севера. Шёпот снова поднялся — громко и возмущённо — но он не дрогнул. Ни взгляд, ни плечи, ни дыхание не выдали в нём ни малейшего напряжения. — Но я знаю, что есть лишь один король, государь, — добавил он спокойно. И, не сводя взгляда, опустился на одно колено. Пальцы коснулись обруча. Он снял его легко, и протянул вперёд. — Моя корона с Севера — ваша. Старший не ответил сразу. Он медленно поднялся с трона и начал спускаться вниз. Каждый его шаг сопровождался тяжёлым ударом меча о камень — будто он не просто шёл, а вбивал в пол свою власть, закрепляя её с каждым движением. У подножия он остановился. Последний удар клинка прозвучал совсем рядом с Хисыном. Тот поднял голову. Их взгляды встретились. На мгновение — слишком короткое, чтобы его можно было описать, но достаточно долгое, чтобы весь зал перестал дышать. Король протянул руку, забрал обруч и без всяких эмоций осмотрел его. Затем передал служителям. Те поклонились и бесшумно отступили назад. Все вытянулись, наблюдая. Тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. И тогда король, почти вполголоса, произнёс: — Встань. Хисын поднялся. Старший сам сделал шаг вперёд и, протянув руку, коротко хлопнул его по плечу — жест, в котором было разрешение и приглашение, одновременно.  Их объятие было быстрым, но таким крепким и теплым, что, зал взорвался. Аплодисменты, голоса, облегчение, восторг — всё разом, словно напряжение наконец нашло выход. Чонвон на секунду замер, а затем, словно очнувшись, тоже подхватил эту волну, хлопая вместе со всеми, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит. Король отстранился первым. И, глядя на брата, уже ровно, без лишних эмоций, произнёс: — Королевство у тебя в долгу, принц. Затем наклонился вперед, прямо к его ухе. Даже на фоне криков толпы, он четко расслышал, тёплое поздравление: — Ты наконец стал отцом, брат. У тебя родился сын. 𓇢𓆸 Джеюн сидел на краю кровати, чуть подавшись вперёд, будто боялся лишним движением нарушить ту хрупкую тишину, что окутывала комнату. Его ладонь медленно скользнула по животу — уже мягкому, податливому, всё ещё непривычному в своей новой форме. Он больше не был прежним, не возвращался к той почти невесомой плоскости, что была до беременности, но и не вызывал тревоги; лёгкая округлость оставалась, как едва заметный след прожитого, как память, которую тело не спешило отпускать. В этом было что-то странно успокаивающее. В центре кровати, утонув в складках светлой ткани, мирно спал тот, ради кого это всё было пройдено. Его чадо — ещё слишком маленький для этого мира, слишком тихий, чтобы казаться настоящим, и оттого ещё более драгоценный. За те недели, что он прожил, его серебряные волосы уже успели отрасти, мягкими волнами ложась у висков и едва заметно шевелясь при каждом дыхании, а золотое полотно, в которое он был укутан, казалось почти излишним, слишком тяжёлым для такого крошечного тела, но Джеюн не позволил себе иного. Зелёное он убрал, не раздумывая, спрятав глубоко в сундуках, куда редко добирается рука, словно вместе с тканями можно было спрятать и сказанное когда-то, избавиться от неприятного, холодного осадка, что остался после слов ведьмы, которые он не принимал всерьёз, но и забыть не мог. Он осторожно коснулся маленькой ладони, почти невесомо, словно боялся спугнуть саму жизнь, и ребёнок, не просыпаясь, ответил на это движение — сжал его палец с безусловной доверчивостью. От прикосновения, в груди Джеюна что-то мягко и болезненно сжалось, дыхание стало глубже, и внутри поднялось чувство, от которого хотелось отвернуться и в то же время удержать его как можно дольше, потому что именно в нём было всё — и страх, и нежность, и почти невыносимая привязанность, которая только начинала укореняться. Он склонился ниже, позволяя взгляду задержаться на лице ребёнка, запоминая каждую черту, каждую тень, словно боялся, что что-то ускользнёт, если он моргнёт. У стены, почти растворившись в полумраке, стояли служанки, тихие и внимательные, как часть самого пространства, а рядом с ними возвышался Сонхун, чьё присутствие ощущалось сильнее, чем можно было бы ожидать от человека, не произносящего ни слова. Он наблюдал, не вмешиваясь, с присущим его характеру, сдержанной внимательностью. Джеюн почувствовал его взгляд раньше, чем обернулся, и когда их глаза наконец встретились, уголки его губ едва заметно поднялись, складываясь в теплую улыбку. Сонхун никак не двинулся с места, и всё же его губы дрогнули в ответ, будто это движение далось ему труднее, чем должно было, но он всё же позволил ему случиться, оставаясь на своём месте и не нарушая той тонкой, почти невидимой тишины, которая связывала их в этот момент. Хрупкость мгновения, разрушил скрежет, открывающихся тяжелых дверей. Сердце омеги, ушло в пятки, и он резко поднялся с места. Но на пороге стоял не тот, кого они ждали, все это мучительное время. — Принц Хисын вернулся, — сухо оповестила Ёнхи, — Он сейчас в тронном зале.  — Хорошо, — нервно выдохнул Джеюн, сжимая края юбки.  Нарастающая паника снова охватило тело шатена, и он начал медленно прогуливаться по комнате. Пальцы поднялись к губами и зубы привычно сжали края кожи. Он настолько увлекся, что убрал руки, только тогда, когда почувствовал на кончике языка металический вкус. — Может мне приготовить мятный чай? — предложила Ёнхи, наблюдая за тревожным господином. Мятный чай хорошо успокаивал его нервы и убирал тревогу. Возможно это не плохая идея. Ему стоит остыть и собраться с духом.  — Давай, но только без… — начал он, но его перебил очередной скрип дверей. Джеюн обернулся к выходу, и невольно закрыл себе доступ к воздуху. На пороге стоял Хисын. Он своими ледяными радужками, небрежно оглядел комнату и встретился взглядами с застывшим на месте омегой. Лицо того оставалось неизменно каменной. Затем он повернул голову в сторону Пака. Медленно подошел к нему и похлопал его по плечу. — Надеюсь ты хорошо защищал мою семью? — ровно произнёс он. Брюнет около нескольких секунд просто смотрел тому в глаза, выражение его никак не изменилось. Лишь губы едва заметно сжались. Джеюн нервно наблюдал за ними со стороны. — Я же дал клятву, — наконец ответил также спокойно Сонхун.  Хисын тоже просто смотрел в лицо напротив и долгих полминуты не двигался с места. Омега то сжимал то разжимал ладони, молясь, чтобы ничего дурного не произошло. Он же не мог узнать? Вдруг блондин криво ухмыльнулся и коротко рассмеялся. Затем хлопнул того по спине и отошел к кровати. — Где мой храбрый сын? — спросил он, непонятно кого, ведь на Джеюна он никак не обращал внимания. Шатен как и стоял рядом с кроватью так и остался стоять. Хисын наклонился над постелью и аккуратно поднял спящего младенца. К удивлению, малыш не проснулся и продолжал тихо сопеть. Блондин тихо покачивал его руками, и поцеловал в макушку. — У моего сына есть имя?  — Нет, мой принц, — впервые за присутствие мужа, подал голос Джеюн. Голос его слегка дрогнул, — Мы дожидались вашего возвращения, чтобы вы сами дали ему имя. Хисын наконец поднял на него глаза. Джеюн почти опускает свои, ожидая окат оледенелой метели. Но, как ни странно, во взгляде не было ни привычной усмешки, ни угрозы. Там не было и нежности или хоть малейшего намека на тепло. Но это было, всяки раз лучше чем Джеюн мог бы ожидать. Блондин молча кивнул и снова обратил свое внимание на малютку. Его губы тянулись в теплой улыбке, а брови слегка хмурились, явно разбирая в голове варианты. Шатену было непривычно видеть, того в таком виде. Он помнил лишь острые как нож глаза и грубые, каменные руки.  — Я назову его, в честь моего деда — Тэвона, — объявил он, гордо осматривая лицо сына. Джеюн не знал даже что чувствовать. Все шло так… спокойно. Почти также нормально, как у и остальных семьях. Тревога не отступила полностью, но ослабило хватку, даря шанс шатену нормально вздохнуть.  — Тэвон… — повторил Джеюн, пробуя имя на вкус, — Это хорошое имя. Хисын ничего не ответил, продолжая убаюкивать малыша. Джеюн незаметно для того, взглянул на Сонхуна, что не злобно но все же продвигал глазами, спину блондина. Шим долго наблюдал за брюнетом, пытаясь уловить его внимание, когда тот наконец повернул к нему голову, омега одними губами прошептал: «Все хорошо». — Ах да… — опомнился блондин и медленно подошел к Джеюну, неохотно отдавая ребенка к его груди. Шатен проследил за широкой спиной альфы, что на мгновение исчез за порогом.  Он аккуратно вернул его в кровать и встал, ожидающе сцепив руки. Его сердце пропустило удар, когда за дверью послышался детский плач, недоуменно нахмурили брови, когда Хисын зашел обратно — но не один, а с ребенком на руке. Джеюн судорожно вдохнул воздуха и проморгал ресницы.  — Кто-это, муж мой…? — он не узнал собственного голоса. — Рики, — невозмутимо ответил тот, продолжая медленно качать плачущего младенца. Смутные подозрения, как опасный яд, растекались по стенкам разума, отравляя все подходящее варианты, что объяснило бы сложившуюся ситуацию. Джеюн нахмурился сильнее, грудь поднималось и опускалось с трудом, он тяжело сглотнул, перед тем как задать самый страшный вопрос. — И чьей он…? Губы альфы не покидало, несвойственная ему мягкая улыбка. Он указательным пальцем провел дорожку, от лба до кончиков носа. Ребенок перестал так отчаянно плакать, и теперь просто дрожал пытаясь уравновесить дыхание. Хисын наконец поднял к нему глаза. Что были пропитаны вызовом и властью в чистом виде, перед тем как произнести ответ как приговор. — Мой.