Изумрудные утесы, алые рубины.

— Признаюсь, я почти соскучился по твоей ледяной мине, — ухмыльнулся принц, сбрасывая тяжелую накидку на руки подбежавшему оруженосцу. Плотная шерсть изумрудного цвета, расшитая золотыми нитями и скрепленная чеканными пластинами с гербом дома, раздражала своего хозяина. Юг брал свое. Близилось лето, воздух становился густым и душным, словно похлебка, а доспехи, в которых Хисын провел последние месяцы, превратились в раскаленную жаровню. Вокруг лагеря лениво переругивались гвардейцы, бард бренчал на лютне у костра, а у коновязи конюхи обмывали взмыленных после охоты коней. — Взял бы меня с собой, не пришлось бы скучать, — хмыкнул сир Сонхун.  Его белый плащ Королевской Гвардии, несмотря на пыль тракта, казался слепящим на этом солнце. Рыцарь сел за резной дубовый стол напротив принца. Слуги тут же засуетились, выставляя по центру огромную серебряную заздравную чашу. Олень-сеголеток, подстреленный принцем несколько часов назад, теперь исходил паром, зажаренный на вертеле с диким луком и терпкими южными травами. Жир шипел, капая на угли в переносном мангале. — Ты нужен был мне здесь, в столице, — коротко ответил Хисын.  Он отломил кусок черствого ячменного хлеба, шумно вонзил нож в сочный олений окорок и бросил лучшему куску брату по оружию.  — Да и ничего примечательного ты не пропустил. Очередная грязь, кровь и вши. — Ну а ты времени в походах зря точно не терял, — Сонхун скрыл ухмылку за кубком, делая долгий глоток крепкого арборгарского вина. — Хотя правду ты услышал из моих уст первым, — блондин тоже пригубил вино, поморщившись от жары, — но все же успел погреть уши у слуг? Опередил королевских шпионов. Сонхун опустил кубок, и его лицо снова стало серьезным, как могильная плита. — Ты хоть сам веришь в то, что говоришь, Хисын? Леди Хаын, упокой господь ее душу, скончалась почти два года назад. А твоему «сыну» на вид едва исполнился год. Сроки не сходятся, и в замке это подсчитает даже слабоумный шут. — Рики — мой сын. Я его признал, — принц с глухим стуком поставил кубок на дубовые доски, отчего вино плеснуло на скатерть. — И будь он хоть сиротой, подобранным в сточной канаве блошиного конца, это не касается никого из этих лордов-стервятников. — Ты слеп, если думаешь так, — покачал головой брюнет. — Весь двор только и ждет случая, чтобы толкнуть тебя в грязь. Людям плевать на правду, Хисын, они жрут слухи как свиньи отруби. Его разнесут по королевству и изговняют так, что отмыться не выйдет. Ребенок — это не живая игрушка, ему с этим клеймом жить всю жизнь. — Если этим крысам мешают их собственные языки, пусть чешут их сколько угодно, — процедил принц, вгрызаясь в мясо. — Я никогда ни с кем из них не церемонился. — А как же Джеюн? — резко выпалил Сонхун. — Зачем ты так открыто унижаешь его перед всем двором? Неужели твоя старая неприязнь к его отцу настолько запеленала тебе глаза, что ты вымещаешь злость на невинном человеке? Принц медленно отложил нож. В его глазах блеснула опасная, ледяная издевка. — С каких пор ты стал у нас праведником, сир Сонхун? Белый плащ, признаю, чертовски тебе к лицу, но я что-то не припомню, чтобы в столичных борделях ты блистал высокой нравственностью. Сонхун лишь глухо фыркнул, отводя взгляд на копошащихся у костра оруженосцев. Повисла тяжелая, душная пауза, прерываемая лишь треском жира в огне и далеким ржанием коней. — Я женат уже второй раз, — через некоторое время нарушил молчание Хисын. Он лениво откинулся на спинку резного кресла, изящными пальцами крутя на ножке серебряный кубок с вином. — И, признаться, на этот раз судьба проявила ко мне редкое милосердие. В отличие от моей покойной женушки, этой упрямой, благочестивой овцы Хаын, у Джеюна хотя бы чертовски милое личико. По крайней мере, тащить его в постель и раздвигать ноги не так противно. Принц порочно ухмыльнулся, промокнув уголок губ шелковым платком. В его глазах плясали опасные, самодовольные огоньки — он говорил о своем омеге как о дорогой, породистой игрушке, которую приятно использовать. Сонхун сжал челюсти так, что зубы едва не затрещали. Внутри него все полыхало от унижения за Джеюна. Пальцы, лежащие на эфесе меча, побелели. Рыцарь приложил титанические усилия, чтобы удержать лицо каменным, но тело выдало его с потрохами. В душном южном воздухе, сквозь тяжелый аромат жареного мяса и дыма, пробился резкий, удушливый шлейф. Обычно мягкий, прохладный запах озерной зелени, исходивший от Сонхуна, сейчас стал едким, горьким и бьющим в нос, словно растертая в ладонях ядовитая хвоя. Хисын замер. Его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая изменившийся воздух. Принц не разозлился. О нет. На его губах расцвела ленивая, издевательская ухмылка, полная утонченного превосходства. Он медленно откинулся на спинку кресла, крутя кубок в пальцах, и окинул Сонхуна насмешливым взглядом с ног до головы. — О боги, Сонхун, ну и вонища, — прыснул блондин, искренне забавленный этой вспышкой. — От тебя несет так, словно ты готов выебать этот дубовый стол или прямо сейчас броситься на моих оруженосцев. Успокой свой пыл, ради всего святого. Принц звеняще рассмеялся, отпивая вино, совершенно не замечая, как у того внутри все переворачивается от скрытой боли. — Сколько ты уже без омеги, а? Год? Полгода? Твой гон, должно быть, превратил твои мозги в кашу, раз ты так остро реагируешь на обычные постельные байки, — благодушно продолжил Хисын, слащаво растягивая слова, — Тебе определенно нужно содрать с себя эти доспехи и засесть в каком-нибудь приличном борделе на недельку. Ну или найди себе наконец женушку, чтобы она выбивала из тебя эту дурь по ночам. А то смотреть тошно на твою кислую рожу. Сонхун медленно убрал руку от эфеса. Пальцы расжались, и он взял свой кубок, вернув на лицо обманчиво-мягкую ухмылку. А мысли его были далеко от этого душного лагеря. Перед глазами стояло туманное рассветное утро в замке. Сонхун помнил, как Джеюн — хрупкий, пахнущий яблоками и согретым телом — лениво и сладко потягивался в его объятиях, не желая выпускать рыцаря из постели. Как омега доверчиво прятал лицо у него на груди, находя в нем ту защиту, которую законный муж дать не удосужился. Хисын мог забирать себе парадные залы, поклоны лордов и фамильное имя. Но этот омега, его утренние улыбки и его сердце принадлежали только Сонхуну. — Жениться я не смогу, — прожевывая щеку изнутри, негромко произнес брюнет. Он посмотрел на вино в своем кубке, и в его голосе промелькнула едва уловимая, горькая серьезность. — Моя мечта обещана другому. Хисын благодушно хмыкнул. Он принял это за обычную юношескую меланхолию — мало ли смазливых дочек лордов Сонхун успел наобещать себе в грезах? Самолюбие принца не было задето ни на йоту, а пафос друга его лишь позабавил. — Да начнется твой дозор, — хмыкнул Хисын, со звоном поднимая кубок и салютуя «вечному холостяку». Принц сделал глубокий глоток, искренне уверенный, что его лучший воин просто выбрал путь одинокого волка, и даже близко не уловил, какая бездна скрывалась за этой мимолетной фразой. 𓇢𓆸 Длинные пряди волос королевы, потемневшие от влаги, плавали по поверхности остывающей воды, точно болотные водоросли. Она полулежала в глубокой дубовой купальне, изнутри обитой листами тусклой, позеленевшей от времени меди. В покоях не было ни души — выгнав камеристок и суетливых служанок с их ведрами, королева пила долгожданную тишину, словно крепкое вино. Густой, удушливый пар пах горькими лекарственными травами: лекарь велел заваривать для нее сушеную мелиссу, корень валерианы и пустырник, чтобы унять дрожь в руках и укрепить плод. Королева прикрыла глаза, тяжело вздохнув, и положила влажную ладонь на свой огромный, круглый живот. Восемь месяцев. Кожа на нем натянулась, как на барабане, и покрылась тонкими багровыми полосами. Омежье тело едва справлялось с этой ношей, поясница ныла день и ночь, но сейчас, в теплой воде, боль ненадолго отступила. Тяжелая дубовая дверь, подбитая железными полосами, утробно заскрипела. Послышались шаги тяжелых сапог из сыромятной кожи. — Ты проводишь в этой купальне больше времени, чем я на своем троне, — негромко произнес Хивон. В его мягком голосе сквозила усталость после дневных забот. Слабая улыбка тронула губы королевы, но глаз она так и не открыла. Лишь вытащила из воды мокрую, бледную руку. Король перехватил ее пальцы, опустился на одно колено прямо на каменный пол и коснулся сухими губами ее запястья, туда, где синели тонкие вены. — Это единственное место, где спина перестает ныть, — призналась она, тяжело переводя дыхание. Хивон опустил свободную ладонь в воду, взболтнул ее и недовольно нахмурился: — Вода уже совсем остыла. Травы пахнут болотной жижей, а ты дрожишь. — Я уже встаю, — она крепче сжала его пальцы, умоляя взглядом не поднимать шумиху и не звать слуг с новыми чанами кипятка. Король с молчаливой, щемящей нежностью оглядел жену. Его глаза скользнули по ее ключицам, по бледной груди, налившейся молоком, и остановились на животе. Пальцы Хивона, привыкшие к шершавой рукояти меча и холодным поводьям, теперь с поразительной осторожностью прижались к натянутой коже. Ребенок внутри словно почувствовал отца — под ладонью короля отчетливо и резко толкнулась крошечная пятка. — Его будут любить и лелеять, — прошептала королева. Она положила свою ладони поверх руки мужа, и в ее голосе звенящей тетивой натянулась слепая надежда. — Он будет истинным альфой, Хивон. Мое чрево горит изнутри от его силы. Я знаю этот знак. Этот ребенок — альфа, я уверена. Твои лорды умоются собственной желчью, когда он закричит при рождении. Король лишь мягко, немного печально улыбнулся. На его лице отразилась тень старого страха. Слишком часто они надеялись, и слишком часто лекарям приходилось выносить из этих покоев окровавленные простыни. — Мой первый мальчик умер прямо у меня на груди, едва издав первый крик, — как в трансе, глядя на темные стропила потолка, заговорила королева. Ее голос упал до зловещего шепота. — Еще двое замерли в моем животе, превратившись в холодный камень, так и не увидев солнечного света. Двое родились слишком рано... крошечные, синие сироты, которые не прожили и до заката. Пять беременностей, Хивон. Пять раз я носила в себе твою кровь, и пять раз небеса забирали их, оставляя мне только шрамы и пустую колыбель. Король опустил голову. Ему было невыносимо смотреть в ее глаза, где сейчас оживали призраки их мертвых детей. Сердце больно сжалось от застарелого, грызущего чувства вины: это его королевская кровь требовала наследников, и это его долг заставлял эту хрупкую женщину раз за разом проходить через круги ада. — Я знаю, как сильно королевству нужен твой законный наследник-альфа, — королева поджала побелевшие губы, и в ее глазах вместо слез вспыхнуло опасное, ледяное пламя. — Знаю, какие слухи стервятники разносят по трактирам, пока твой дражайший младший брат точит мечи в походах. Хисын спит и видит, как займет престол. Закон на его стороне, верно? Младший брат-альфа важнее сына-омеги. Плевать они хотели, что Чонвон — твоя плоть, твоя первая кровь!  — Хисын — мой брат, — негромко, но твердо перебил её Хивон, и его пальцы сильнее сжались на её мокром запястье. — Да, у него скверный нрав, он горд и порочен, но в его верности мне у меня нет причин сомневаться. Перестань слушать своего отца, королева. Лорд Чжон видит заговоры даже в каплях дождя. — Твой брат верен тебе, Хивон, пока ты сидишь на этом троне и дышишь! — она резко вырвала руку из воды, расплескав капли на медную обивку купальни. — Но что будет, когда тебя не станет? Что будет с нашим Чонвоном? Законы жестоки к омегам. Если с этим ребенком в моем чреве что-то случится... если боги снова заберут его, а вместе с ним и меня... пообещай мне. Пообещай прямо здесь что ты не отнимешь права на трон у Чонвона! Король опустил голову, тяжело вздохнув. На его челе залегла глубокая складка. — Чонвон — мой сын, и я люблю его больше жизни. Но омега на троне... — Хивон подбирал слова с осторожностью, словно шел по болоту. — Лорды поднимут бунт, едва иссохнут чернила на моем завещании. Ты требуешь от меня клятвы, которая может сжечь королевство. — Пусть горит! — прошипела она, подаваясь вперед, так что мокрые пряди облепили её бледные плечи. — Пусть всё королевство обратится в пепел, мне плевать на твоих лордов и их бунты! Чонвон — наше единственное дитя. Защити его от Хисына. Не отдавай нашего мальчика на растерзание волкам, Хивон. Пообещай мне... Король долго молчал, вглядываясь в её лихорадочно блестящие глаза. — Я не позволю Хисыну причинить вред нашему сыну, — наконец тихо произнес Хивон, коснувшись её щеки ладонью. — Даю тебе слово. Но этого и не понадобится. 𓇢𓆸 Большой зал замка исходил душным человеческим жаром, запахом прогорклого эля и тяжелых соболей, несмотря на то что лето уже стояло на пороге. Собралась едва ли не половина королевства — лорды великих домов, мелкие землевладельцы и их тщеславные сыновья, съехавшиеся со всех уголков страны на эти проклятые смотрины. Король Хивон берег Чонвона как редкий, хрупкий цветок из заморских оранжерей. Единственное чадо, принц был избалован безмерной отцовской любовью, и теперь ему — неслыханная дерзость для королевства — позволили самому выбирать себе мужа. Впрочем, сам Чонвон уже проклинал эту милость. Вот уже добрую половину дня он сидел на высоком резном стуле, затянутый в тяжелое, парчовое платье с жестким воротом. Плотная ткань, расшитая серебряной нитью, безжалостно давила на плечи, а духота зала заставляла шелк липнуть к телу. Сменяя друг друга, лорды пели ему дифирамбы, но для принца их голоса слились в сплошной, заунывный гул. У Чонвона уже слипались глаза под весом собственной короны, и он едва не провалился в беспамятство, когда чьи-то прохладные, заботливые пальцы мягко сжали его ладонь. Принц вздрогнул и резко поднял голову, будто очнувшись от глубокого сна. Облизнув пересохшие губы, он повернулся к сидящему по правую руку дяде — Джеюну. Тот, несмотря на долгие часы этой пытки, сидел безупречно прямо, как и подобало высокородному омеге королевской крови. На его бледном, утомленном лице застыла вежливая, едва заметная улыбка, маскирующая скуку, а во взгляде читалось молчаливое сочувствие. На возвышении перед ними, брызгая слюной, все еще разглагольствовал очередной проситель — дряхлый старик в поношенном бархатном камзоле. Окончательно потеряв терпение, Чонвон бесцеремонно перебил его, прижав пальцы к виску: — Скажите, лорд… — принц запнулся, лениво массируя веко и тщетно пытаясь вспомнить имя этого скучного человека. — Лим, — едва шевеля губами, подсказал Джеюн, слегка наклонившись к самому уху племянника. — Лим, — повторил Чонвон уже громче, и его чистый голос эхом разнесся под каменными сводами. — Скажите, моя прабабка и впрямь была так ослепительно красива, как о ней поют менестрели? В зале повисла неловкая, звенящая тишина. Старый лорд Лим растерялся, переводя взгляд с юного принца на короля, его челюсть беспомощно задвигалась, точно у выброшенной на берег рыбы. Наконец, шумно прокашлявшись в кулак, он выдавил: — Мой принц… Это было добрых полстолетия назад. Я был тогда лишь мальчишкой. — Вот именно, — с тонкой, ядовитой издевкой отрезал Чонвон, откидываясь на спинку стула. По залу мгновенно прокатилась волна смешка. Молодые рыцари у дверей прыснули в кулаки, лорды постарше заулыбались, оценив дерзость наследника, и даже на губах Джеюна промелькнула мимолетная ухмылка. Старик Лим густо покраснел, его гордость была уязвлена на глазах у всего двора. — Это было недостойно, мой принц, — поджал губы престарелый распорядитель двора. Магистр над церемониями, облаченный в чопорный черный бархат, стоял у подножия помоста и смерил Чонвона строгим, укоризненным взглядом. В его костлявых руках подрагивал свиток из телячьей кожи со списками женихов. — Этот человек старше моего отца, — лениво отозвался Чонвон, даже не повернув головы к распорядителю. — Вот что по-настоящему недостойно — тащить сюда свои дряхлые кости и просить моей руки, когда из него самого уже песок сыплется. Магистр над церемониями лишь тяжело, страдальчески вздохнул, понимая, что с избалованным наследником спорить бесполезно. Он развернул свой свиток, прокашлялся и огласил на весь притихший зал: — Следующий! Чонвон больше не слушал, какое имя выкрикнул распорядитель двора. Право слово, ему было плевать. Он не собирался выбирать здесь мужа. Ни один из этих напыщенных павлинов никогда не разделит с ним постель и не наденет кольцо ему на палец. Принц снова принялся лениво блуждать глазами по залу, тщетно выискивая в толпе одно-единственное знакомое лицо. Но его здесь не было. К величайшему сожалению. Сир Чонсон... Как бы горячо ни билось сердце Чонвона при мысли о нем, суровые законы государства были непреклонны. Чонсон был сыном десницы, правой руки короля — высокая честь для любого лорда, но недостаточная для того, чтобы претендовать на руку королевского первенца. Лорд-десница мог выдать своего сына-омегу за младшего принца, у которого нет полных прав на престол. Но Чонвон? Чонвон был кровью от крови самого короля, его наследником! Как бы сильно отец ни баловал его, этот союз был невозможен, и юный принц, несмотря на всю свою капризность, прекрасно это понимал. Он перевел взгляд на гвардейцев, стоявших вдоль стен. Их начищенные до зеркального блеска доспехи тонули в лучах полуденного солнца. Бедные малые наверняка плавились в этом железе в три ручья, проклиная и жару, и эти смотрины, но и среди них Чонсон не нес караул. Они договаривались встретиться лишь к вечеру, в тишине богорощи, но Чонвону до боли в груди хотелось увидеть его прямо сейчас. Побыть с ним хотя бы на пару мгновений дольше. — Мой принц, — вдруг раздался звонкий, совсем еще мальчишеский голос, бесцеремонно вырвавший блондина из его мыслей. — Если вы окажете мне честь и выберете меня своим супругом, клянусь, ваши дни будут легки, а ночи — безопасны. Чонвон даже слегка приоткрыл рот от изумления. Перед помостом, расправив плечи, стоял сущий ребенок. На его нежном лице едва пробивался первый пушок, а церемониальный меч, подвязанный к поясу, казался слишком тяжелым для его незрелого тела. Принц недоуменно моргнул, искренне не понимая, что этот сопляк вообще забыл на смотринах, где мужчины состязались за право править королевством. — Защитой? — прыснул один из дворян, стоящих в первых рядах. Это был рослый, заносчивый юнец с гербом в виде расколотого щита на камзоле. — Помилуйте, малый! У принца Чонвона за спиной вся королевская гвардия, а латники его отца могут растоптать твои земли за одну луну. От кого ты собрался его защищать? От садовых улиток? Зал снова взорвался громом издевательского хохота. Лорды скалили зубы, подталкивая друг друга локтями, а молодые оруженосцы у дверей едва не давились от смеха. Этот храбрый маленький лорд одновременно умилял и смешил Чонвона. Юноша был отважен, но совершенно не понимал, куда попал. — Зовите следующего, — повернулся принц к магистру над церемониями, лениво махнув рукой. — Давайте покончим с этим побыстрее. Скоро ужин. Маленький лорд, чье лицо за доли секунды сменило цвет от пунцового до смертельно бледного, уныло опустил голову. Подхватив полы своего слишком длинного плаща, он почти бегом бросился прочь из круга, мечтая лишь о том, чтобы поскорее скрыться с глаз этой глумливой толпы. — Трусишка! Беги к мамочке, сопляк! — бросил ему в спину всё тот же наглый дворянин, упиваясь собственным остроумием. Этого мальчишеское сердце выдержать не могло. Юный лорд резко остановился как вкопанный. Его спина напряглась. Весь пунцовый от ярости и унижения, он развернулся и тяжелыми, яростными шагами протопал обратно к обидчику. Из залы мгновенно улетучился весь смех, когда сталь со звоном покинула ножны — маленький лорд обнажил свой тяжелый турнирный меч. Придворные с тихим шуршанием шелка отпрянули назад, освобождая место. — Возьми свои слова назад, сир, или защищайся! — прозвенел детский, сорвавшийся на фальцет голос. Заносчивый дворянин лишь презрительно фыркнул. С ленивой, хищной полуулыбкой он со скрежетом вытащил из ножен свой длинный боевой клинок, который был едва ли не вдвое больше оружия мальчишки. Сталь зловеще блеснула в душных лучах полуденного солнца. — Ну всё, — Чонвон резко поднялся со своего резного стула, раздраженно расправив тяжелые складки парчового платья. Это шутовское представление окончательно переполнило чашу его терпения, а назревающая потасовка стала последней каплей. Он не собирался тратить остаток дня, наблюдая за петушиными боями неотесанных вассалов. Принц крепко перехватил прохладную руку Джеюна, увлекая его за собой к тайному боковому выходу, скрытому за гобеленами. — Мы уходим. Джеюн, шедший следом за принцем, на мгновение обернулся к сиру Сонхуну, который до этого безмолвно охранял помост. Одним коротким, повелительным кивком головы омега указал рыцурю на назревающий внизу переполох, после чего поспешил за Чонвоном. Они быстро шагнули за тяжелые гобелены, уходя в прохладную тишину бокового коридора. Из-за спины, сквозь приоткрытую дверь Большого зала, до них долетал встревоженный гул толпы. Но стоило Сонхуну подойти к смутьянам, как этот шум мгновенно оборвался. В наступившей тишине до ушей Джеюна и принца донесся лишь низкий, пугающе спокойный голос рыцаря: — Уберите клинки, идиоты. Спустя секунду раздался короткий, удушливый вскрик — судя по всему, наглый дворянин посчитал себя слишком смелым и тут же за это поплатился. Следом за этим криком весь зал погрузился в глухое, мертвенное молчание, а омеги продолжили свой путь по замку, оставив балаган позади. — Девять слоев ада, — яростно прошептал Чонвон, на ходу дергая жесткий, расшитый речным жемчугом воротник платья. — Проклятые уставы приличия. Почему в такую удушливую жару мы должны преть в парче и бархате, словно свиные туши на вертеле, пока альфы преспокойно разгуливают в легких накидках и тонком шелке? Их законы писали безумцы. Принц резко остановился посреди галереи. Потеряв всякое терпение, он с силой рванул накрахмаленные кружева у самого горла. Раздался треск раздираемой дорогой ткани, и мелкие жемчужины со звоном покатились по каменным плитам пола. Ему было абсолютно все равно, сколько золота стоил этот наряд и что завтра скажут кастеляны. Прохладный сквозняк переходов наконец коснулся его разгоряченной шеи. Джеюн остановился рядом. В отличие от племянника, он безропотно сносил тяжесть придворного платья, привыкший покорно следовать правилам и скрывать за ними любые свои чувства. Повернувшись к замершим у стен слугам, он сухо бросил: — Уберите это. Служанки поспешно опустились на колени, собирая драгоценные бусины, а Джеюн снова повернулся к племяннику: — Вам нужно переодеться, мой принц. Негоже в таком виде ходить по дворцу. — Переодеться? — Чонвон раздраженно выдохнул, возобновив шаг. — Господь свидетель, единственное мое заветное желание сейчас — это погрузиться в холодную воду и не выходить оттуда до наступления сумерек. Мысли принца уже стремительно уносились прочь от душного замка. Перед глазами стоял Чонсон — его крепкие руки, его уверенный взгляд и долгожданная прохлада богорощи, которая ждала их вечером. Только ради этой встречи стоило перетерпеть остаток этого невыносимого дня. Заметив, как смягчился взгляд племянника, Джеюн едва заметно хмыкнул, и тень мимолетной, понимающей улыбки все же коснулась его губ. Омега мягко взял Чонвона за локоть, увлекая вперед по коридору. — Приготовьте купальню для принца, — громко скомандовал Джеюн камеристкам, идущим следом. — Живо. И пусть вода будет освежающей, как колодезный ключ. 𓇢𓆸 Оставив Чонвона на попечение камеристок у купальни, Джеюн неспешным, размеренным шагом вернулся в свои покои. Стоило тяжелой дубовой двери закрыться за его спиной, отсекая коридорный шум, как он наконец облегченно выдохнул. После рождения маленького Тэвона вся комната, казалось, насквозь пропиталась новым, незнакомым прежде ароматом — помимо густым, сладким запахом спелых яблок, пробивался теперь и аромат парного омежьего молока. Этот шлейф теперь неотступно следовал и за самим Джеюном, напоминая о его новом статусе родителя. На огромной постели под шелковым балдахином сидел Сону. Младший брат, устроившись среди мягких пуховых подушек, дремотно покачивал колыбель, неотрывно присматривая за спящим младенцем. Чуть поодаль, тихо шурша юбками, копошилась Ёнхи. Обливаясь потом, она расставляла по углам комнаты глубокие деревянные кадки, доверху наполненные колотым льдом и прохладной водой. Это была единственная хитрость, способная хоть немного разогнать застоявшийся, душный воздух и принести желанную свежесть в раскаленные за день королевские покои. Джеюн молча подошел к постели, устало развязывая шнуровку на рукавах своего парадного платья.  Его нынешний гардероб, где когда-то преобладали тяжелые шелка изумрудно-зеленого цвета — цвета правящего дома его мужа, — теперь вызывал у него лишь глухое раздражение. Джеюн уже давно перестал носить эту зелень. Более того, поддавшись глухому суеверному страху, он приказал шить даже крошечные детские пеленки, простыни и одеяльца для маленького Тэвона исключительно из тканей нежных, бледных оттенков, наотрез запретив служанкам прикасаться к изумрудным рулонам. Зловещие слова той старой ведьмы до сих пор не покидали его разум. Как ни силился Джеюн противиться мрачным пророчествам, как ни уверял себя, что человеческая судьба начертана господом на небесах и никому не дано изменить это плетение, липкий осадок все равно оставался. «Я никому дорогу не переходил, — упрямо твердил он себе в тишине мыслей, — ничьего счастья не крал. Мне не за что держать ответ, и бояться божьей кары надобности нет». Но страх за дитя въелся под кожу. Все изумрудные вещи он велел запереть на самом дне кованых кедровых сундуков, перейдя на наряды березовых и небесно-голубых цветов, украшенные лишь золотой вышивкой из речного бисера и шелковых нитей. Подошедшая Ёнхи мягко коснулась его плеча, помогая наконец сбросить этот душный, тяжелый «груз» — парадное платье. Едва прохладная ткань легкого халата опустилась на его плечи, служанка вместе с другими камеристками принялась по его приказу торопливо готовить ванну, наполняя чан свежей водой. Джеюн устало опустился на край огромного ложа рядом с Сону. Вся его напускная придворная строгость мгновенно испарилась, уступив место искренней, щемящей родительской заботе. Он склонился над колыбелью, обеспокоенно вглядываясь в раскрасневшееся личико спящего сына. — Ну и жара, — негромко, чтобы не разбудить младенца, протянул Сону. Он лениво обмахивался краем шелкового платка, ловя редкие потоки прохлады, шедшие от дубовых кадок со льдом. — В комнатах дышать нечем. Столичный воздух — это сущий ад. — На наших родных землях сейчас прохладно, — тихо отозвался Джеюн, бережно поправляя край тонкого холщового покрывала над малышом. — Ветер с гор приносит свежесть, а ночи пахнут сосновой хвоей и туманом. Я бы всё отдал, чтобы Тэвон рос там, а не в этой каменной, раскаленной солнцем духовке. Тэвону едва исполнилось три месяца. Малыш беспокойно ворочался во сне, на его крошечном лбу выступили мелкие капельки пота. Всем своим ликом он, к глубокому горю Джеюна, пошел в своего отца. Тот же упрямый разлет бровей, те же платиновые, едва заметные волоски на макушке и холодные, пронзительно-небесные глаза, которые мальчик изредка приоткрывал во сне. Лишь пухлые, чувственные губы выдавали в нем породу Джеюна. И несмотря на то, что это дитя лицом было вылитый человек, которого Джеюн презирал и ненавидел всей душой, не любить его у него не получилось бы никак. Один лишь взгляд на это крошечное чудо заставлял его измученное сердце трепетать от нежности. — Ребенку тоже плохо от этого зноя, — Сону грустно вздохнул, качнув люльку пальцем. — Смотри, как тяжело дышит. Младший на мгновение запнулся, переводя взгляд с Тэвона на Джеюна, и как бы вскользь, понизив голос, спросил: — А как там Рики? Мальчику ведь тоже несладко в такую погоду. Кто теперь за ним ухаживает, пока в замке такой переполох из-за смотрин? Вопрос заставил Джеюна внутренне подобраться. Рики. Сын Хисына от покойной леди Хаын. Все при дворе за глаза шептались, что мальчик — обычный бастард, рожденный вне законных сроков, и по сути так оно и было. Но Хисын открыто признал его своей кровью, и в лицо принцу никто не смел назвать ребенка незаконнорожденным, если дорожил своей головой. Джеюн, будучи законным супругом Хисына, теперь делил с этим призраком прошлого один замок. Джеюн никогда не знал любви к Хисыну. Поначалу, когда их только обручили, это был глухой, леденящий страх перед чужим, порочным альфой. Затем страх переродился в ледяное презрение. Но последний поступок принца переполнил чашу его королевского терпения. Хисын и раньше не гнушался унижать своего законного супруга распутным поведением и грязными слухами, но притащить в замок бастарда и, более того, заставить узаконить его — это было за гранью прощения. Этот шаг не понравился никому. Донгхван кипел от ярости за поруганную честь сына, но, будучи человеком старым и умудренным опытом, осторожничал. Он строго-настрого велел разъяренному Джеюну молчать и ждать, пообещав, что он еще найдет способ поквитаться за этот позор. Король Хивон поддался на неведомые уговоры брата и, вопреки всякой логике, согласился принять младенца в семью. Королева же открыто упивалась унижением невестки, не упускающая случая ядовито уколоть Джеюна на глазах у камеристок. Дворяне шушукались по углам, как крысы в соломе, но в лицо принцу никто сказать не смел — дураков, желающих расстаться с головой, при дворе не водилось. Поначалу Джеюн ненавидел этого бастарда, чье появление выставило его на посмешище. Затем ненависть перегорела в глухое, каменное равнодушие. Он ни разу не переступил порог его покоев. Знал лишь, что у мальчика есть кормилица, пара расторопных служанок и теплые пеленки. И всё. Но сейчас, глядя в люльку на своего Тэвона, он почувствовал, как в груди шевельнулось нечто иное. В самой глубокой, темной чаше его души жило горькое сочувствие к маленькому Рики. Джеюн сам лишился матери в раннем детстве. Он помнил, как это — получить лишь крошечную малую горсть материнской ласки, а после остаться один на один с холодным миром. Но у Рики не было даже этого. Тот горе-отец, что зачал его в походе, притащил младенца к королевскому двору, точно охотничий трофей, поставив его судьбу в смертельно шаткое положение. Хисын бросил дитя на съедение придворным волкам, и сам наверняка даже не удосуживался узнать, суха ли постель его «наследника» и досыта ли он накормлен. — У него есть кормилица, — сухо, скрывая затаившуюся внутри горечь, ответил Джеюн брату. — Из хорошей, здоровой семьи с низин. За ним присматривают служанки, которых нанял кастелян. Наш дражайший принц считает, что если он дал мальчику имя, то на этом его отцовский долг исполнен. Хисын слишком занят питьем и бахвальством, чтобы проверять, как поживает его бастард в этой душегубке. Сону в ответ лишь молча поджал губы. Он медленно поднялся с ложа, подошел к столу и сделал долгий глоток прохладной воды прямо из глиняного кувшина. Джеюн тем временем аккуратно высвободил указательный палец из цепкого кулачка спящего сына. Поднявшись, он собрал в ладонь отросшие до плеч влажные волосы — шея под ними неприятно вспотела от липкого зноя. Ища хоть каплю свежего воздуха, он подошел к распахнутым дверям балкона. Его покои выходили на внутренний двор замка, где посреди тенистых деревьев располагался широкий мраморный водоем. Сейчас там резвились придворные омеги — юные девицы и смазливые юноши. Облаченные в совсем легкие, полупрозрачные сорочки, которые от воды бесстыдно прилипали к телам, они со смехом плавали, окружив вернувшегося с войны принца. Смешанные, приторно-сладкие ароматы поднимались снизу, долетая даже до балкона. Джеюн брезгливо сморщил нос, наблюдая, как Хисын, лениво развалившись на мраморном борту, по-хозяйски притянул к себе за талию одного из купавшихся юношей. Тот, пряча лицо за напускным скромным румянцем, вопреки всякому стыду, будто бы случайно перекинул мокрую ногу поверх колен принца. — Похоже, эта жара заставила здешних омег позабыть о всяком благоразумии и скромности, — хмыкнул Джеюн, с презрением отводя взгляд в сторону. — Иногда я задумываюсь: не стоит ли мне вознести молитву небесам за то, что наш принц соизволил узаконить лишь одного своего бастарда? Сону негромко усмехнулся, бросая в рот горсть миндаля из серебряной чаши. — В противном случае, ему пришлось бы строить для этого отдельный замок. — И всё же, — омега снова неохотно повернул голову в сторону шумящего водоема, провожая взглядом статную фигуру мужа, — должна же быть во всем этом хоть какая-то капля блага. Моему ненаглядному супругу война к лицу куда больше, чем сотни перетраханных шлюх. И пускай он и раньше не удушал меня своим драгоценным вниманием, господь свидетель, сейчас его рожа раздражает меня куда меньше, пока он занят этим балаганом. Сону удивленно моргнул раз-другой, прежде чем прыснуть от смеха в широкий рукав своего платья. Услышать столь резкие, ядовитые речи из уст всегда безупречного, покорного правилам старшего брата было редкой удачей. Каждый раз это заставало Сону врасплох, напоминая, что под маской смиренного супруга все еще скрывается прежний Джеюн, способный кусаться. Младенец в колыбели тихо заворочался, и Джеюн, оставив балкон, бережно принял Тэвона на руки. Малыш сонно уткнулся ему в шею. — Я зайду к Чонсону, — негромко предупредил Сону, поднимаясь с ложа. — Посмотрю, как наш братец справляется с этой удушливой полуденной скукой. Джеюн лишь согласно кивнул, не переводя взгляда с сына. Едва тяжелая дверь за Сону закрылась, он направился в глубь покоев к широкой купальне из полированного мрамора. Ёнхи и остальные камеристки покорно отступили назад, отойдя на положенное расстояние к дальним стенам. Они застыли безмолвными, почтительными тенями, готовые подать полотенца по первому знаку, но не смеющие нарушать покой своего господина. Вода была безупречной — в меру прохладной, чтобы спасти от раскаленного южного зноя, но сохранившей мягкое, ласковое тепло, нужное младенцу. Слуги щедро добавили в нее полезные целебные отвары и пахучие горные травы: сушеную ромашку, череду и черемуховый цвет, чтобы успокоить нежную кожу новорожденного и вернуть силы истощенному родами родителю. Мраморная чаша была наполнена неглубоко — чистая, пахнущая лугом вода едва доходила Джеюну до пояса, когда он медленно опустился на гладкое дно. Он осторожно уложил Тэвона себе на грудь. Малыш, почувствовав привычный, родной аромат грудного молока и спелых яблок, блаженно затих, лениво перебирая крошечными пальчиками мокрую, теплую кожу папы. Джеюн набрал в пригоршню немного воды и стал медленно поливать платиновые волосики малыша. — Когда же ты вырастешь, сыночек? — с щемящей нежностью шепнул омега, едва ощутимо поглаживая кончиком пальца крошечный, пуговкой носик малыша. — А каким ты вырастешь? В ответ маленький Тэвон лишь сладко чмокнул пухлыми губами, отчего его родитель тихо и счастливо захихикал, прикрывая глаза. — Ты так похож на своего отца, — продолжал он, слегка покачиваясь в воде и баюкая уплывающего в сон младенца. — Но даже так, люблю я тебя больше жизни. И всегда буду беречь. — От кого же? — вдруг послышался из полумрака за его спиной низкий, бархатный голос. Джеюн вздрогнул всем телом. Внутренний зверь испуганно забился в груди, и омега инстинктивно прижал малыша крепче к себе, закрывая его руками. Служанки у дальних стен испуганно опустили головы, вжимаясь в тени — никто из них не посмел издать ни звука. Принц медленно обошел широкую мраморную чашу и встал теперь прямо напротив супруга. В застоявшемся воздухе купальни от него разило речной сыростью, вином и тяжелым, удушливо-сладким запахом тех чужих омег, с которыми он только что развлекался в садовом водоеме. С его мокрых платиновых волос  на каменные плиты пола шумно капали тяжелые капли. От неожиданности Джеюн на мгновение даже забыл о собственной наготе. Но стоило тяжелому, оценивающему взгляду Хисына скользнуть по его открытым плечам, как краска стыда и ярости бросилась ему в лицо. Поспешно притянув колени к груди, Джеюн попытался спрятать под водой свое обнаженное тело и дитя от этих холодных, небесно-голубых глаз. Омега бережно передал заворочавшегося Тэвона в руки поспешно подошедшей Ёнхи, которая уже держала наготове широкое, теплое полотенце. Молодая камеристка приняла младенца с величайшей осторожностью и сразу же отступила назад. Оставшись наедине с мужем, Джеюн поднял голову. В его голосе, вопреки страху, прорезалась ядовитая, чисто придворная вежливость: — Мой принц... Вам следовало предупредить моих слуг о своем визите. Я бы распорядился приготовить для вас отдельную купальню, раз уж речная вода в саду показалась вам недостаточно чистой. Джеюну до дрожи в суставах не нравилось, что этот альфа врывается в его покои без спроса, точно хозяин в конюшню, разрушая его хрупкое уединение. Хисын, собиравшийся запустить пальцы в мокрые платиновые пряди, на мгновение замер. В его глазах промелькнуло искреннее, едва заметное удивление. До сих пор Джеюн казался ему лишь безмолвной, красивой куколкой с фарфоровым лицом — послушной шахматной фигуркой, которую тесть Донгхван двигал по доске ради своей выгоды. Блондин был уверен, что у этого омеги нет ни собственной воли, ни характера. И сейчас он впервые видел его иным — показавшим зубы и способным на холодную колкость. Впрочем, удивление сошло с лица принца так же быстро, как и появилось. Он безразлично хмыкнул, небрежно откинув волосы назад. На его лицо вернулась привычная маска холодного безразличия ко всему дворцовому этикету. — Не утруждайся, супруг мой, — холодно бросил он, даже не глядя на Джеюна. — Я пришел сюда не ради тебя. С этими словами он бесцеремонно обошел мраморный чан и просто забрал Тэвона из рук Ёнхи. Стоило тяжелым, шершавым ладоням альфы коснуться свертка, как его надменная маска равнодушия разительно изменилась. Ледяная спесь мерзавца мгновенно слетела. На губах принца расцвела на удивление теплая, искренняя улыбка. Он стал мягко покачивать младенца на своих сильных руках, тихо воркуя и сюсюкаясь с ним, точно и не было позади месяцев кровавых битв.  Малыш в его руках блаженно затих, завороженный родным запахом отцовской крови. Джеюн, поджав побелевшие губы, медленно поднялся из воды. Служанки тут же обступили его, укрывая наготу и натягивая на влажные плечи невесомый шелковый халат. Лишь на мгновение Хисын оторвался от сына и бросил на него короткий, мимолетный взгляд. В душном, пропитанном ароматами лаванды и яблок воздухе купальни это безмолвное внимание принца легло на плечи Джеюна почти осязаемым грузом. Тяжелый, долгий взгляд мужчины неторопливо скользнул по его мокрой шее, задержался на выступающих ключицах и опустился ниже, туда, где мокрый шелк халата намертво прилип к изгибам омежьего тела.  — Оденьте его, — коротко приказал он слугам, передавая младенца обратно в руки растерявшейся Ёнхи. — Куда вы его ведете? — непонимающе нахмурился Джеюн, и внутри него шевельнулось нехорошее, леденящее предчувствие. — К его старшему брату, — просто ответил принц. С этими словами он по-хозяйски устроился на мягком диване у стены, вольготно закинув одну ногу на колено и давая понять, что чужое недовольство его ни капли не волнует. Для него этот вопрос был решенным, и мнение законного супруга не стоило и медного гроша. — Но… Мой принц, — Джеюн сделал шаг вперед, преграждая дорогу Ёнхи, которая замерла со свертком в руках, страшась ослушаться обоих господ.  Омега отчаянно пытался выиграть время, судорожно выдумывая ложь на ходу. — Лекари и мейстеры строго-настрого запретили выносить ребенка из этих покоев в такую жару. Его тело слишком слабо, а здешний воздух за стенами сожжет ему легкие.  — На хрену я вертел и твоих мейстеров, и их бредни, — ровным, безразличным голосом отозвался принц, и от этой спокойной грубости у служанок перехватило дыхание. — Мой сын пойдет туда, куда я прикажу. Уноси его, девка. Ёнхи испуганно сглотнула и, не смея больше смотреть на бледного от ярости Джеюна, поспешно засеменила к выходу из купальни, прижимая плачущего младенца к груди. Дверь за Ёнхи захлопнулась, оставив супругов наедине под безмолвными сводами купальни. Остальные служанки поспешно выскользнули следом, страшась попасть под королевский гнев. — Вам настолько плевать на собственного ребенка? — выдохнул Джеюн, и его голос задрожал от едва сдерживаемого гнева и уязвленной гордости. — Тэвону всего три месяца! Зачем вырывать его из колыбели? Неужели того сына вы любите больше, раз готовы рисковать жизнью другого ради его забавы? Мужчина даже не шелохнулся на диване. Он лениво откинул голову на подушки, по-прежнему сохраняя свое холодное, непробиваемое спокойствие. — Не преувеличивай. Я не разделяю своих сыновей. — скучающе отозвался принц, но в его глазах блеснула опасная сталь. — В жилах Тэвона течет кровь альфы. Королевская кровь. И он должен расти мужчиной, воином, готовым к холоду и железу, а не изнеженной девкой в шелках, вокруг которой ты со своими няньками дрожишь день и ночь. Слишком много заботы лишь портит хорошую сталь. Чаша терпения переполнилось. Всё унижение, вся ярость и горькая обида, которые Джеюн копил в себе долгие месяцы одиночества, хлынули наружу безудержным потоком. Он шагнул вперед, забыв о всяком благоразумии, и его лицо побелело от злости. — Откуда вам знать, как воспитывают сыновей, Ваше Высочество?! — вскипел Джеюн, и его голос сорвался на змеиное шипенье. — Вы не видели отцовской ласки, а материнской любви не знали вовсе! Ваша мать испустила дух прямо в луже собственной крови, едва вы додумались вылезти из её чрева. Вы убили её своим рождением. Вас некому было учить любви, так не смейте касаться моего сына своими грязными руками! Воздух в купальне мгновенно застыл. С ленивого лица Хисына в ту же секунду слетело всё его безразличие. На его челюсти резко перекатились желваки, а взгляд небесно-голубых глаз стал настолько леденящим, что Джеюн инстинктивно сделал шаг назад, понимая, какую опасную черту он только что переступил. В застоявшуюся прохладу ворвался удушливый, ядовитый шлейф — феромоны пробудившегося альфы. Тяжелый, ослепляющий запах горящего леса и обугленной древесины заполнил комнату, намертво перекрывая нежные ароматы лаванды. Животная волна прошлась по нервам Джеюна, мгновенно подавляя его омежью сущность. Запах Хисына давил на плечи невидимым железным прессом, лишая возможности сделать вдох. В груди его испуганной птицей забилось сердце — так часто и больно, что удары отдавались в самых висках. Ноги омеги стали ватными, а по спине разлился леденящий, парализующий ужас — Ты истинный безумец, супруг мой, — тихо, даже ласково прошептал Хисын, от спокойного тона у Джеюна подкосились колени. — Моя мать сдохла, пока я пробивал себе дорогу наружу из её чрева. И меня воспитывало железо, а не сопливая ласка. Но знаешь, в чем разница между мной и тобой, птенчик? Мужчина протянул руку и с силой перехватил Джеюна за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои безжалостные ледяные глаза. Пальцы альфы впились в нежную кожу мертвой хваткой, причиняя острую, унизительную боль. Джеюн задохнулся, чувствуя, как хрустят шейные позвонки. — Меня некому было любить, это правда. Но моего сына — Тэвона — теперь тоже некому будет учить любви. Ты ведь так гордишься своей благородной породой и своим послушанием правилам? Что ж, с этого дня ты будешь видеть своего мальчика только тогда, когда я этого пожелаю. Твой отец, змея Донгхван может сколько угодно точить зубы в своих углах, но пока я жив, ты будешь рожать мне альф и отдавать их мне. А если ты еще раз откроешь свой смазливый рот против меня или моих сыновей… господь свидетель, я заставлю тебя сожрать твои собственные зубы. Блондин резко разжал пальцы, отчего Джеюн покачнулся, едва удержавшись на ногах. Принц брезгливо вытер ладонь о край своего мокрого камзола, развернулся и, больше не удостоив мужа ни единым взглядом, размашистым шагом направился к выходу из покоев. Тяжелая дубовая дверь за его спиной захлопнулась со звоном, который показался Джеюну погребальным колоколом по его родительскому счастью. Тишина в покоях обрушилась на него всей своей тяжестью. Воздух все еще был отравлен гарью — удушливые феромоны ушедшего альфы продолжали висеть под стропилами, выжигая легкие. В глазах Джеюна внезапно потемнело. Комната поплыла, мраморные стены купальни покачнулись, как палуба корабля в шторм. Измученное тело сжалось от дикой боли, а сердце колотилось в ребра так неистово, словно пыталось пробить грудную клетку. Руки омеги судорожно заскользили по влажной ткани халата, пальцы скрючились, не способные ухватиться за ускользающую реальность. Нахлынувший ужас приковал его: Хисын забрал Тэвона. Забрал его дитя. Дыхание перехватило, и он стал задыхаться, медленно оседая на холодные каменные плиты пола. Тяжелая дверь покоев снова со скрипом распахнулась. В комнату стремительно, нарушая все уставы, ворвался сир Сонхун. На нем со звоном сошлись чеканные стальные латы, а пыльный белый плащ взметнулся за спиной. Рыцарь нес караул у входа и сквозь толстые дубовые створки не мог разобрать ни слова из их ссоры — до него доносился лишь глухой, яростный крик принца, сменившийся грохотом захлопнувшейся двери. Увидев бледного как смерть, задыхающегося Джеюна на полу, Сонхун позабыл о всякой осторожности. Он в мгновение ока оказался рядом. Доспехи глухо загрохотали, когда рыцарь опустился на колени прямо в сырость. Он подхватил омегу под спину, не давая упасть, и резко обернулся к замершим от страха служанкам. Его голос сорвался на грозный рык: — Вы чего встали?! Живо ведите мейстера! Бегом! Несите прохладной воды и успокоительные отвары! Служанки с писком бросились врассыпную исполнять приказ. Сонхун снова повернулся к Джеюну, его сильные руки в латных перчатках бережно удерживали хрупкое тело. — Джеюн! Господи, Джеюн, дыши… Что здесь произошло? Что он с тобой сделал?! — в глазах брюнета метался неприкрытый, дикий страх за него. Омега судорожно, вслепую вцепился пальцами в шершавый белый плащ альфы, сминая белоснежную ткань. Сонхун стал для него единственным якорем среди шторма, готового поглотить его разум. Джеюн безвольно уткнулся лицом в его плечо, ловя ртом воздух и содрогаясь от безмолвных рыданий, но не имея сил вымолвить ни слова. Сонхун крепче прижал его к себе, закрывая своим телом от всего мира. Он понимал, что слуги бегают где-то рядом, понимал, как смертельно опасно то, что он собирается сделать под крышей королевского замка, но боль любимого выжгла в нем остатки благоразумия.  Рыцарь шумно выдохнул, позволяя своим скрытым феромонам вырваться на волю. Сквозь стальные сочленения доспехов пробился глубокий, мощный шлейф. В противовес удушливой гари Хисына, от Сонхуна пахнуло прохладной озерной зеленью после сильного летнего дождя. Этот чистый, свежий аромат мгновенно заполнил купальню, укутывая Джеюна ласковой защитой. — Всё хорошо, я здесь… Я с тобой, слышишь? — тихо, касаясь губами его мокрых волос, шептал Сонхун, пока сердце Джеюна медленно, поддаваясь спасительной прохладе, восстанавливало свой привычный ход. — Дыши, просто дыши. Я никому больше не позволю тебя обидеть. Расскажи мне, что случилось? — Он… Он забрал Тэвона… — сквозь удушливые, судорожные всхлипы вымолвил Джеюн. Его пальцы еще крепче сжали край плащя. Сир Сонхун на мгновение замер. Под чеканной сталью его доспехов напрягся каждый мускул. — Куда? — низко, с затаенной угрозой переспросил он, и его глаза превратились в две холодные щели. — К покоям Рики. В ту же секунду за дверью, в глубине коридора, послышался торопливый, шаркающий шаг и приглушенные голоса возвращающихся служанок. Время вышло. Запретная прохлада летнего дождя, укутывавшая купальню, должна была исчезнуть до того, как чужие глаза увидят их близость. Сонхун, позабыв о рыцарских обетах и законах, напоследок нежно и крепко прижался губами к мокрой макушке Джеюна, впитывая родной запах яблок, и со звоном лат поднялся на ноги. Он расправил помятый белый плащ, возвращая на лицо маску холодного, бесстрастного защитника королевской крови. — Успокойся и отдыхай, — тихо, но непреклонно произнес рыцарь, глядя на него сверху вниз. — Я поговорю с ним. Джеюн даже не успел разомкнуть побелевшие губы, чтобы остановить его, как тяжелая створка двери распахнулась. В покои шумно ввалились камеристки, а вслед за ними, придерживая полы длинного темного одеяния и позвякивая тяжелой цепью на шее, торопливо вошел седовласый мейстер с серебряной чашей в руках. Рыцарь перехватил рукоять меча, загораживая собой полуодетого омегу от чужих взглядов. — Помогите ему, — громовым голосом скомандовал Сонхун, обращаясь к мейстеру и слугам. — Уложите его в постель и напоите маковым молочком, чтобы унять дрожь. Не дожидаясь ответа, Сонхун развернулся и размашистым, яростным шагом покинул покои. Едва тяжелая дубовая дверь захлопнулась за сиром, мейстер шагнул вперед, шурша своими серыми шерстяными рукавами. Цепь на его шее — тяжелые звенья из серебра, золота и черного железа, знаменующие его знания, — негромко звякнула. Старик склонил голову в глубоком, почтительном поклоне и протянул серебряную чашу, от которой исходил густой, приторно-сладкий аромат. — Выпейте, Ваша Милость, — просипел лекарь, смиренно опустив глаза.  Джеюн схватил чашу дрожащими пальцами. Он выпил отвар огромными, жадными глотками, едва не захлебываясь. Горькая сладость обожгла горло, обещая скорое, спасительное беспамятство, но ярость, бушевавшая в его груди, оказалась сильнее сонного зелья. Сердце колотилось о ребра, как пойманная в силки птица. — Одевайте меня, — сипло, но отчетливо приказал Джеюн, бережно поставив пустой кубок на край мраморной купальни. Служанки в серых робах испуганно переглянулись и склонили головы. Джеюн сидел перед ними, завернутый лишь в тонкий, полупрозрачный шелковый халат, который лип к мокрому телу. Камеристки не шевелились, парализованные страхом перед его горем и авторитетом мейстера. — Но… Ваша Милость… — робко подала голос старшая из девиц, и в ее глазах стояли слезы жалости. — Вам нужно отдохнуть… — Нет времени для покоя, — омега резко поднялся на ноги, и шелк соскользнул с его плеча. Он посмотрел на камеристок с непреклонной твердостью. — Мне нужно идти. Слуги поняли, что спорить бесполезно — в глазах принца-консорта горело опасное упрямство. Мейстер лишь тяжело и неодобрительно вздохнул, качая седой головой, но перечить воле господина не посмел. Под суетливый шепот камеристки бросились к тяжелому кедровому сундуку. На этот раз обошлись без тугих корсетов и тяжелой парчи. Служанки бережно облачили его в легкое, полусвободное платье цвета молодой березовой коры. Ткань мягко струилась по телу, не стесняя движений, но Джеюну было плевать на фасон. Принц сорвался с места, едва последняя застежка закрепилась на его плече. Он почти бежал, не разбирая дороги. Только покинув душные покои, которые все еще насквозь пропахли тяжелыми, удушливыми феромонами Хисына, призванным ломать чужую волю, — Джеюн смог вдохнуть полной грудью.  На темной, продуваемой сквозняками галерее замка он наконец почувствовал свой собственный запах. Но от былой сладости яблок не осталось и следа. Теперь аромат стал резким, пронзительным и горько-кислым, словно плоды, сгнившие от затяжных осенних дождей. То был запах его отчаяния и чистой, первобытной ярости. Он шел прямиком к отцу. Каменные плиты коридора холодили босые ноги, но он не замечал этого. Тяжелые створки из мореного дуба бесшумно сомкнулись за его спиной. В солярии лорда Донгхвана пахло старым пергаментом, пчелиным воском и обманчиво сладким южным вином. Сам Десница Короля сидел у камина, окруженный грудами писем с сургучными печатями. На его висках серебрилась седина, а лицо, казалось, было высечено из серого утеса — суровое, мудрое и бесконечно далекое от чужих слез. Джеюн замер у порога. Сердце колотилось в груди, как пойманная в силки птица, а колени подгибались от пережитого позора и слабости. Вопреки бушевавшей внутри ярости, вековой закон крови и долга сковал его тело: перед лицом отца и второго человека в государстве он не смел забывать о почтении. — Отец… — тяжело выдохнул Джеюн. Лорд Донгхван не вздрогнул. Он даже не поднял взгляда от пергамента, продолжая уверенно и плавно вести гусиным пером по строкам, выводя очередное государственное предписание. В тишине солярия раздавался лишь сухой, мерный скрип. — Что случилось? — ровным, лишенным эмоций голосом спросил мужчина, по-прежнему не отрываясь от письма. Для него появление сына было лишь мелкой помехой в делах государственной важности. Джеюн сглотнул горькую слюну, чувствуя, как маковое молочко начинает едва заметно туманить мысли, но боль в груди была сильнее отвара. — Хисын… Он забрал Тэвона, — голос омеги дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Отобрал моего сына. И приказал гвардейцам не подпускать меня к нему. Отец, умоляю, твое слово как Десницы… Ты должен заставить его вернуть ни в чем повинного малыша к родителю! Только тогда Донгхван остановился. Он медленно опустил гусиное перо, закрыл глаза и на мгновение потер переносицу. На его лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Он открыл глаза и устремил на сына свой холодный, проницательный взгляд, в котором читалось лишь глубокое разочарование. — Присядь, Джеюн, — тихо, но весомо произнес лорд. Этот тон не терпел возражений. — Сядь и выдохни. От твоих слез замковые камни не размякнут. Джеюн бесшумно прошел к жесткому креслу напротив отцовского стола. Руки дрожали, и, не зная, куда их деть, он поднес пальцы к губам. По старой, привычке, которая всегда выдавала его крайнее смятение, он принялся исступленно, до крови кусать кожу вокруг ногтей. Донгхван откинулся на спинку кресла, сплетая длинные пальцы, и посмотрел на окровавленные руки сына. — Прекрати грызть себя. Лев не питается собственной плотью, даже когда заперт в клетке, — сухо заметал лорд. — Ты прибежал сюда с криками, будто рухнула  небо. Скажи мне, разве в день вашего венчания пред алтарем небес мы не знали, кому отдаем твою руку? Мы и без этого прекрасно знали, насколько хаотичен и своеволен принц Хисын. Выказывать обиду на его нрав теперь — все равно что проклинать зимнюю стужу за то, что она приносит снег. — Он попирает законы чести! Он забрал моего ребенка! — воскликнул Джеюн, подаваясь вперед, но тут же осекся под тяжелым взглядом отца. — Ему никто в этих стенах не указ… Он творит все, что вздумается его безумной голове. — Верно. Ему не указ ни законы, ни малый совет, ни лорды-протекторы, — согласился Донгхван, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка. — Разъяренный лесной вепрь крушит все, до чего может дотянуться его клыки, и это никогда не прекратится. Но если ты не можешь одолеть зверя в лоб, глупо бросаться на него с коротким ножом. Разозленный хищник просто растопчет тебя и пойдет дальше. Отец замолчал, многозначительно глядя на Джеюна, словно проверяя, способен ли тот уловить его мысль. — Однако даже самое яростное пламя подчиняется ветру, — мужчина поднялся со своего места. Он подошел к креслу сына и опустил сухую, крепкую ладонь ему на плечо. — Раз уж его огонь нельзя обуздать сталью… значит, нужно направлять ветер, который дует в этот огонь. Джеюн поднял на него полные непонимания глаза. — О чем ты говоришь, отец? — Мудрый всадник не пытается пересилить дикого жеребца, Джеюн. Он направляет его так, чтобы коню казалось, будто он сам скачет туда, куда нужно хозяину. Боги обделили тебя тяжелым мечом и силой воина, но они дали тебе иное оружие. Твоя красота, твой ум, твоя покорность — это шёлк, который может душить вернее, чем пеньковая веревка палача. Донгхван чуть сильнее сжал плечо сына, заставляя того вслушиваться в каждое слово. — Хватит плакать в уголках замка и быть жертвой его капризов. Очаруй его. Соблазни. Заставь принца смотреть на тебя так, как он не смотрел ни на одну омегу в своей жизни. Влюби его в себя так, чтобы его ярость стала твоим щитом. Сделай так, чтобы Хисын сам приполз к твоему ложу и умолял тебя принять сына назад. Возьми эту силу в свои руки. — Ты хочешь, чтобы я стал одной из его подстилок?! — голос Джеюна прозвучал почти безжизненно. Он наконец оторвал зубы от истерзанного пальца и поднял глаза на отца. В его взгляде, затуманенном маковым молочком, боролись детская растерянность и горькое понимание. — Ты хочешь, чтобы я улыбался человеку, который вырвал у меня сына, и завлекал его в постель, пока мой мальчик плачет в чужих покоях. Если бы ты не пытался посадить Хисына на трон… — сдавленно прошептал Джеюн, и эта мысль, долгие месяцы терзавшая его изнутри, наконец сорвалась с губ. Донгхван на мгновение замер. Он едва заметно сузил глаза, в которых вспыхнуло тяжелое, глухое раздражение. Ему стоило огромных усилий не повысить голос. — Очнись, Джеюн! С кем ты себя сравниваешь? — жестко, с нажимом отчеканил лорд, — Ты не безродная шлюха, которую покупают за серебряную монету в портовом борделе. Ты — принц-консорт. Законный супруг принца. Ублажать его — твой долг, предписанный богами и брачными обетами. Но важнее всего то, что это твое единственное оружие. Он остановился у самого кресла сына и склонился к нему. — Послушай, сынок, король умрет, — тихо, но с леденящей душу уверенностью произнес Донгхван. — Пройдут месяцы или годы, но до старости ему не дожить. Если Чонвон наследует трон, то война будет обязательна. Державы не примут его, и чтобы закрепить свои права, он предаст твоего мужа и ребенка мечу. Иначе никак. В этой игре проигравших не оставляют в живых. Джеюн начинает плакать. Крупные, горячие слезы покатились по его бледным щекам, смывая остатки юношеской наивности. Горькое осознание неизбежной крови сдавило горло. — Ты знаешь это, — безжалостно продолжал Десница, вбивая каждое слово, словно гвоздь в крышку гроба. — Ты не глуп, но все же решил этого не видеть. Время скоро выйдет, Джеюн. Либо ты готовишь сына к трону, либо хранишь верность Чонвону и молишь его о милости! Третьего пути не дано. Отвечать сил у изможденного болью омеги, сил не было.  — Ты должен выжить сам и сохранить жизнь своему сыну. Слышишь меня? Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах ты не имеешь права отдавать Тэвона волкам на растерзание. Наша обязанность — приложить все усилия, чтобы власть в этом государстве осталась в руках нашего дома. Когда Хисын сядет на престол, единственным, безоговорочным и неоспоримым наследником королевства должен быть Тэвон. И никто больше. Запомни это: ни один бастард, ни одна приблудная ветвь не должны даже смотреть в сторону короны. А для этого тебе придется сделать еще кое-что. Самое сложное. Тебе придется не просто улыбаться Хисыну. Тебе придется принять Рики. Джеюн вздрогнул от рыданий, словно его ударили хлыстом. — Принять… бастарда?!  — Ты сделаешь вид, что признал, — хлестко перебил его Донгхван, и его голос прозвучал как удар кузнечного молота по наковальне. — Ты пригласишь этого мальчишку за свой стол. Ты велишь слугам сшить ему кафтан из лучшего сукна. Ты покажешь Хисыну, что его незаконнорожденный щенок не вызывает в тебе ничего, кроме милосердия. Десница сделал паузу, его пальцы медленно коснулись тяжелой золотой цепи на груди. На его суровых губах промелькнула тень зловещей, расчетливой усмешки. — Мудрый охотник всегда тянет зверя за его слабое место. А слабое место в очерствевшем, черном сердце принца — это его дети. Мужчина на мгновение замолчал и покачал седой головой. В его голосе проскользнуло почти искреннее удивление, смешанное с холодным презрением. — Поразительно… Истинно поразительно, как такой ублюдок, не знающий ни жалости, ни чести, способен испытывать столь глубокие чувства к собственной крови. Он может выжечь дотла целую деревню, но будет дрожать над лихорадкой своего отпрыска. Его любовь к сыновьям — это его единственная уязвимость. Его единственная цепь. Отец вновь перевел взгляд на сына, заставляя того впитать каждое слово. — Если ты станешь названым отцом для Рики, Хисын больше не увидит в тебе врага. Он увидит в тебе хранителя своего очага. Он ослабит хватку, Джеюн. Он распахнет перед тобой двери, которые сейчас заперты на железные засовы. И тогда ты заберешь Тэвона назад. Ну же, принц-консорт. Перестань быть овцой. Стань волком, который умеет ждать в засаде. Отец обнимает сына. Джеюн разрывается от рыданий, слезы приносят боль и облегчение, одновременно его измученной душе. Как бы жесток ни был с ним лорд отец, как бы холодно ни управлял его судьбой, всю свою жизнь Джеюн отчаянно пытался заслужить хоть каплю внимания своего родителя. И теперь, среди рушащегося мира, даже в таком расчетливом «утешении» он нуждался как в глотке чистого воздуха. Принц-консорт утыкается лицом в суровую грудь отца, пряча слезы, и сжимает дрожащими руками тяжелую накидку мужчины. Лорд Донгхван замирает на мгновение, затем медленно поднимает руку, ладонью гладит сына по мокрым волосам и совсем коротко, сухо целует его в макушку. То было благословение на войну, которую им суждено выиграть вместе. 𓇢𓆸 С наступлением вечерней темноты замок наконец начал остывать. Днем стояла адская, удушливая жара, от которой не спасали даже толстые каменные стены, и теперь, в сумерках, воздух все еще оставался по-летнему теплым и сухим. Чонвон сбросил легкий шелковый камзол и облачился в самую простую, поношенную одежду простолюдина. Ему предстояло покинуть королевские покои без свидетелей. В комнате не было никого, кроме него и его самого верного слуги. — К ужину в большом чертоге я не успею, — тихо произнес Чонвон, затягивая шнуровку на простой полотняной рубахе. — Скажи, что я лег отдохнуть пораньше. Из-за дневного зноя разболелась голова. — Пожалуйста, Ваша Милость, будьте осторожны, — обеспокоенно Хаён теребил край слишком длинного рукава своей простой робы. Омега заглянул в лицо принца с робкой надеждой. — Может… не стоит на этот раз выходить? — Я и так вижусь с ним лишь раз в седмицу, — зыркнул на него юный принц, и в его взгляде на мгновение проступила острая резкость. Но, заметив искренний страх в глазах слуги, он все же смягчился. — Не пытайся меня отговорить. Лучше позаботься о том, чтобы нас не поймали. На Хаёна Чонвон не мог злиться, как бы ни был взволнован. Этот мальчик был с ним с самого детства, и принц привязался к своему слуге сильнее, чем к кому-либо в замке. Еще десять лет назад, будучи шестилетним ребенком, Чонвон бегал по коридорам и кухням твердыни и встретил среди поваров необычайно юного слугу. Рыжий омега сразу привлек его внимание среди кухонной суеты. Маленький принц спросил, откуда он и где его родители. На что мальчик ответил, что родителей у него нет — он сирота, чудом выживший на улицах столицы, а сюда попал как помощник слуг за миску похлебки. И хотя бродяжка на вид был всего лишь на год старше самого Чонвона, в его глазах застыла не присущая его летам зрелость. Имени у мальчика не было. С того самого дня, нарекши мальчика Хаёном, Чонвон забрал омегу к себе в услужение. — Не оставайтесь до глубокой ночи, мой принц, — смиренно вздохнул омега. Он бережно, стараясь не причинить неудобства в эту теплую ночь, поправил легкий капюшон господина, скрывая его светлые, приметные волосы. — Улицы столицы — это не коридоры дворца. Там очень опасно. — Надолго не задержусь, — кивнул принц и подошел к стене, где минуты назад стоял тяжелый шкаф. За мебелью скрывался потайной ход, искусно спрятанный под муляжом каменной стены. Чонвон выходил отсюда нечасто, поэтому ему было, конечно же, слегка страшно одному идти по темным, узким переходам. Но он взял себя в руки и оттолкнул тяжелую потайную дверь. Принц взял в руку одну из горящих свечей и, обернувшись на пороге, подождал, пока Хаён закроет за ним проход и аккуратно вернет шкаф на место. — Три стука подряд, и последний отдельно, — повторил Чонвон пароль. — Я буду ждать вас, Ваша Милость, — тихо кивнул юноша, закрывая вход. В узком колодце потайного хода воздух был неподвижным, густым и хранил в себе остатки дневного удушливого зноя. Чонвон медленно спускался по крутой каменной лестнице, уходящей прямо вниз, в самую глубь замковой скалы. Одной рукой он придерживал полы своей простой рубахи, а в другой сжимал сальную свечу. Тусклый огонек едва разгонял темноту, выхватывая из мрака покрытые сухой пылью ступени. На стенах не было даже мха — летняя жара высушила все подземелья замка. С каждым шагом вниз шорох шагов Хаёна и тяжелый стук закрывшейся за ним двери оставались все дальше, пока не затихли совсем. Спуск казался бесконечным. Лестница вела его мимо заброшенных винных погребов и глубоких замковых подвалов, о существовании которых знали лишь строители и крысы. От долгой ходьбы вниз колени начали неприятно поднывать, а капля пота скатилась со лба, заставив принца зажмуриться. Но Чонвон не останавливался. Страх, который поначалу холодил грудь, постепенно отступил, сменившись упрямой решимостью. Он крепче перехватил оплывающую свечу и ускорил шаг, зная, что в самом низу этого темного спуска его ждет долгожданный глоток свободы. Наконец в самом низу спуска свет свечи выхватил из темноты грубую деревянную дверь, окованную потемневшим от времени железом. Чонвон облегченно вздохнул и запустил пальцы под ворот полотняной рубахи. Он вытащил висевший на шее простой шнурок, на конце которого тускло поблескивал старый железный ключ. Принц сунул ключ в замочную скважину, прокрутил его и всем телом толкнул тяжелые доски. Чонвон нахмурился. Дверь не поддалась ни на вершок. Он вернул ключ в исходное положение и попытался прокрутить его снова, сильнее налегая плечом на дубовое полотно. Никакого результата. Железо замерло намертво, словно вросшее в косяк. В ту же секунду его охватила нарастающая, липкая паника. Непроглядная тьма подземелья, запертая со всех сторон, и тяжелый, сырой запах слежавшейся пыли, веками не видевшей солнца, внезапно навалились на плечи, мешая сделать полноценный вдох. Огонек свечи в его руке испуганно задрожал от прерывистого дыхания. — Ну же! — раздраженно выругался сквозь зубы юный принц, судорожно и слепо крутя неподатливый ключ в скважине. Пальцы соскользнули, больно оцарапавшись о ржавую накладку. К его великому облегчению, старый замок просто заел от летней суши и скопившейся грязи. Через несколько секунд отчаянной борьбы внутри механизма что-то громко, со скрежетом щелкнуло, и тяжелая дверь с глухим вздохом наконец поддалась, приоткрывая проход наружу. Он притворил за собой деревянную дверь и сделал шаг наружу, жадно вдыхая теплый вечерний воздух. Чонвон быстро огляделся, натянув капюшон пониже на лоб. Людей на заднем дворе твердыни было не так много. Жара загнала большинство обитателей под крышу, а те, кто остался, были слишком заняты своим делом. Пару рыцарей в расстегнутых поддоспешниках сидели в тени навеса на каменной террасе. Они лениво цедили из глиняного кувшина дешевое кислое вино и негромко обсуждали последние слухи из Малого совета, не обращая внимания на челядь. Вокруг суетились слуги. Замковые прачки с натугой выносили корзины с мокрым бельем, торопливо вывешивая простыни на веревки и собирая те, что уже успели высохнуть и раскалиться на дневном солнце. Поодаль ходил мальчишка-служка с тяжелым деревянным ведром. Он то и дело запускал руки в прохладную воду и широкими взмахами брызгал вокруг себя на иссушенную землю, чтобы хоть немного прибить пыль и освежить душный воздух двора. До Чонвона никому не было дела — в грубой рубахе он ничем не отличался от сотен других замковых сирот. В этот момент у малых хозяйственных ворот показалось несколько слуг. Они цепочкой выходили со двора, согнувшись под тяжестью холщовых мешков с овсом или зерном. Принц понял: это его шанс. Он бесшумно скользнул вдоль каменной стены к хозяйственным амбарам, подбежал к телеге и подхватил один из оставленных мешков. Прижав грубую ткань к груди и согнув спину, чтобы казаться ниже, Чонвон ловко пристроился в хвост идущей челяди. Миновав скучающих стражников у ворот, он молча и незаметно покинул замок, растворяясь в наступающих сумерках королевской столицы. Бросив мешок в первом же заброшенном переулке, Чонвон юркнул в тень раскаленных за день каменных стен. Он торопливо пробирался к главным воротам вечернего рынка, где они с Чонсоном уговорились встретиться. Рыночная площадь бурлила, как котел с пряной похлебкой. Несмотря на сумерки, камни мостовой всё еще отдавали дневной, удушливый жар, смешивая его с целой лавиной запахов.  Пахло жареным на вертелах жирным мясом, гниющим инжиром, дешевым элем и пряными травами, привезенными из заморских стран. Торговцы, чьи лица блестели от пота, яростно зазывали прохожих, надрывая глотки: кто-то предлагал свежую озерную рыбу на тающем льду, кто-то — легкие шелковые ленты. Чонсон пока нигде не показывался, и принц, натянув капюшон по самые глаза, увлеченно разглядывал эту пёструю толпу. Жизнь простого люда казалась ему удивительной, совсем не похожей на чинные и холодные залы дворца. Блондин шел всё дальше, проталкиваясь сквозь ряды и заглядываясь на деревянные прилавки, как вдруг чья-то костлявая рука мертвой хваткой вцепилась в рукав его рубахи. Чонвон вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла местная шарлатанка — скрюченная старуха, вынырнувшая из зловонного тупика. Она была облачена в грязные, пахнущие болотной сыростью лохмотья, поверх которых каскадом свисали ржавые металлические цепи. При каждом ее движении железные звенья издавали противный, глухой скрежет. Но самое страшное было выше: на иссушенном, покрытом язвами лице предсказательницы не было глаз. Вместо них зияли две глубокие, абсолютно черные дыры, сочащиеся застарелой злобой. — Хочешь узнать, как ты умрешь, дитя? — проскрипела безглазая карга, подаваясь вперед и обдав его удушливым запахом тлена. Ужас, сковал грудь омеги. Картинка улицы перед глазами покачнулась. Он в испуге попятился назад, вырывая рукав из ее цепких пальцев, оступился о неровную брусчатку и со всего маху налетел на стоящего позади человека. В ту же секунду воздух над его головой взорвался нестерпимым жаром. Чонвон столкнулся с местным фокусником, который прямо в этот миг исполнял трюк, выдувая изо рта струю горючего масла на горящий факел. Огромный огненный всполох с ревом взвился к темнеющему небу, едва не опалив лицо принца. Горячий ветер лизнул его щеку, пахнуло паленой тканью. Громко пискнув от нахлынувшего страха, Чонвон бросился прочь, не разбирая дороги и расталкивая возмущенных горожан. А за его спиной, перекрывая шум бурлящего рынка, разносился сухой, торжествующий старческий смех безглазой ведьмы. Он спиной прижался к шершавой, каменной стене какого-то дома, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось в самые ребра, а перед глазами все еще стояли черные провалы глаз старухи и ревущее пламя факела. Вдруг чья-то тяжелая, широкая ладонь опустилась на его плечо. Принц громко, испуганно вскрикнул, готовый снова бежать, но знакомый голос заставил его замереть на месте: — Тихо, это я, мой принц, — раздалось над самым ухом прежде, чем Чонвон успел в темноте разглядеть чужое лицо под капюшоном. В ту же секунду до него донесся родной, ни с чем не сравнимый аромат полыни — горьковатый, терпкий, пахнущий свободой и бескрайней степью. Весь ужас безумного рынка мгновенно отступил. С тихим вздохом облегчения юноша буквально упал в объятия любимого, пряча лицо на его груди. — Почему так долго? Ты заставил меня ждать, — глухо пожаловался омега ему в плечо, крепко сжимая пальцами грубое сукно его чужой рубахи. Вдыхая сильный, успокаивающий запах полыни, Чонвон наконец почувствовал себя в полной безопасности. Хрупкое тело принца перестало дрожать. — Прости, солнце мое, меня задержали у ворот, — Чонсон нежно приподнял его лицо за подбородок и принялся бережно целовать мокрые от испуга и жары щеки блондина, а затем спустился к виску. Альфа крепко обнял его за талию, прижимая к себе так близко, словно пытался закрыть от всего мира. — Сильно испугался? — Еще чего, — хмыкнул омега, с притворным возмущением выпутываясь из цепких рук, хотя на самом деле ему не хотелось уходить. — Ты обещал мне что-то показать. Показывай. Чонсон лишь тихо усмехнулся этой напускной храбрости юного принца, в которой все еще сквозил недавний испуг. Он запустил ладонь под полы своего темного плаща, недолго пошуршал тканью и вытащил оттуда что-то блестящее и тихонько звенящее. — Что это? — не понял Чонвон, подаваясь вперед. В густой темноте переулка, куда едва долетал свет факелов с рынка, было трудно разобраться, что именно поблескивало в чужих пальцах. Чонсон мягко улыбнулся. Его теплая ладонь огладила нежную щеку омеги, а затем он мягко, но уверенно развернул принца спиной к себе. На мгновение пальцы брюнета коснулись легкого капюшона, сдвигая его назад. В ту же секунду Чонвон почувствовал на своей обнаженной шее прохладную, приятную тяжесть. Принц поднял руки и нащупал тонкую работу мастера: пальцы уловили безупречную округлость жемчуга и грани каких-то других, благородных и холодных камней. Сзади с негромким металлическим щелчком закрылся замочек ожерелья. Губы блондина сами собой тронула счастливая улыбка, а щеки вспыхнули румянцем, который, к счастью, скрывала ночная темень. — Оно единственное в своем роде. Такой красоты больше нет во всем мире, — тихо прошептал Чонсон. Он крепко обнял омегу сзади, утыкаясь носом в открытую шею и мягко целуя чувствительную кожу чуть пониже уха. Поцелуй пустил по телу Чонвона табун крупных, сладких мурашек, заставляя его окончательно растаять и откинуться назад, в эти надежные, крепкие объятия. — Такое же единственное, как и ты. Омега порывисто обернулся назад, почти вырываясь из кольца рук, и поймал обеими ладонями любимое лико. Пальцы принца зарылись в темные волосы альфы, и в следующую секунду они чувственно утонули в поцелуе. То был поцелуй, в котором смешались привкус топленного молока, горьковатый аромат полыни и сладкий, пьянящий жар этой душной ночи. Чонсон целовал его жадно, но бережно, словно хрупкий сосуд с редким сладким вином, а Чонвон лишь сильнее подавался вперед, доверчиво приоткрывая губы и теряя связь с реальностью в надежных объятиях. Когда они наконец нехотя отстранились друг от друга, тяжело дыша, Чонвон уловил доносящиеся со стороны рынка новые звуки. Сквозь привычный гул толпы пробилась бодрая, переливчатая музыка деревянных флейт и звон бродячих лютен, сопровождаемый громким восторженным шумом людей. Принц с живым, детским интересом покосился в сторону рыночной площади, вытягивая шею. Его глаза, все еще подернутые дымкой недавней нежности, восхищенно заблестели. — Хочешь посмотреть? — тихо спросил Чонсон, с полувзгляда прочитав мысли своего юнного принца. На его губах играла понимающая, мягкая улыбка. Чонвон прикусил нижнюю губу и взволнованно, по-королевски грациозно кивнул. Страх перед безглазой каргой окончательно испарился, уступив место вечной жажде приключений. Крепко сплетя пальцы, так что их ладони стали единым целым, они осторожно двинулись обратно к свету факелов, прочь из тени переулка. Выбравшись к краю площади, они увидели, вокруг чего собралась плотная толпа горожан. В самом центре, на скорую руку сколоченном деревянном помосте, разворачивалось представление бродячего кукольного театра. Две раскрашенные марионетки в крошечных тряпичных доспехах яростно колотили друг друга деревянными мечами под одобрительный хохот и свист пьяных портовых грузчиков и торговцев. Они подошли ближе, проталкиваясь сквозь потные, пахнущие протухшей рыбой плечи портовых работяг. Когда они замерли у самого края помоста, тряпичные рыцари с сухим стуком исчезли за ширмой. Вместо них из деревянного люка, качаясь на нитях, поднялся крошечный, грубо размалеванный престол. В следующую секунду под утрированное кряхтение кукольника на сцене появился сам правитель. С бумажной, криво сидящей короной на тряпичной голове он с театральным, протяжным вздохом наконец опустился на свое место. Чонвон замер, неосознанно прикусив щеку изнутри. Он с обострившимся интересом наблюдал, что же будет дальше, пока Чонсон осторожно прикрывал его своей широкой спиной от чужих толчков. Сбоку от ширмы на бочку вскочил бродячий рассказчик. Он яростно ударил по струнам лютни, извлекая из нее дребезжащий, шутовской мотив, и запел сиплым, пропитым голосом: — Слушайте, скоты и благородные господа, сказ о нашем великом короле-марионетке! Сидит наш венценосец на престоле, а яйца его высохли, как прошлогодний репей! Государством правят лорды из совета, золотом вертит хитрый Десница, а нашему государю осталась лишь одна малая услада — тискать омег в своих покоях до кровавого пота! Толпа простолюдинов вокруг дружно загоготала. Какой-то беззубый матрос одобрительно свистнул, сплевывая под ноги желтую слюну. — Но видит Кузнец, — рассказчик скорчил кислую мину и снова перебрал струны лютни, — даже над собственной ширинкой у нашего бедного короля нет истинной власти! Поглядите на благородную Королеву-матушку! На сцене появилась дородная кукла в парчовом платье со свирепо намалеванными бровями. Она яростно заколотила крошечными деревянными кулачками по лысине короля. Кукольник за ширмой тонким, визгливым голосом запричитал от лица королевы: — Сколько лет я раздвигаю ноги на королевском ложе, а этот старый мешок с костями не может разродиться наследником! Сможет ли королева разродиться в этот раз или опять выплюнет сухую слизь?! Как эта сучка-невестка, посмел выплюнуть из своей утробы крепкого альфу раньше меня?! В этот момент из-за ширмы выскочила тряпичная копия Джеюна, держа на руках крошечного кукольного младенца. Но следом за ней с деревянным хохотом вывалилась огромная кукла принца Хисына. Кукольный Хисын с размаху ударил куклу Джеюна по голове, отчего та покатилась по помосту, а на ее место опустился маленький, грязный деревянный щенок с облезлым хвостом — бастард Рики. Шут у бочки притворно зарыдал, подыгрывая кукольнику: — О, великий позор на весь замок! Наш доблестный принц Хисын узаконил своего бастарда, умыв законного супруга собственной кровью и дерьмом! Опустил принца-консорта ниже прикроватного коврика! А что же наш великий король?! Кукла короля на троне лишь испуганно затряслась, пряча тряпичную голову под мантию, пока кукольный Хисын мочился на его бумажную корону. Толпа вокруг взревела от похотливого хохота, портовые девки визжали от восторга, толкая друг друга локтями. — А король и пикнуть не смеет! Старый каплун даже на это не смог возразить своему бешеному сынку! — проорал шут, заглушая хохот черни, и его лютня выдала тревожный, зловещий перебор. — Но время идет, господа бродяги! Наш старик едва дышит. И если у королевы снова ничего не выйдет... кто же займет этот проклятый престол?! На сцене, яростно расталкивая друг друга, сошлись две новые куклы. С одной стороны стоял Хисын, размахивающий окровавленным кувшином вина, а с другой — изящная кукла с копной светлых шелковых волос, изображавшая Чонвона. Кукольник за ширмой заговорил басом от лица Хисына: — Я залью это королевство кровью, но ублюдки и омеги будут лизать мои сапоги! Корона моя по праву меча и распутства! Ему ответил звонкий, утрированно-нежный голосок куклы-Чонвона: — О нет, дядюшка! Я — любимчик нашего лорда-отца и истинная отрада всего королевства! Моя задница куда мягче твоих железных лат, и лорды выберут меня! Куклы сцепились в нелепой драке, тряпичный Чонвон изящно колотил Хисына по лицу, а толпа выла и улюлюкала, делая воображаемые ставки. — Весь замок превратился в один большой бордель, где каждый ублюдок готов перерезать горло брату, лишь бы сесть задницей на престол первым! — выкрикнул шут под оглушительный рев и топот ног. Чонвон не выдержал и бросил быстрый, взволнованный взгляд на Чонсона. Тот весь напрягся, его челюсти сжались так, что заходили желваки. Он широкими плечами стал грубо отпихивать в сторону пьяных, смердящих луком мужиков, закрывая собой принца. — Думаю, на сегодня достаточно, — спокойно произнес он, оттаскивая юношу в сторону. — Нет, я хочу досмотреть, — нахмурился Чонвон, упрямо пытаясь удержаться на месте и неосознанно цепляясь за рукав Чонсона. Ему было тошно, обидно и глубоко неприятно наблюдать за этим грязным зрелищем, где его имя выставляли на потеху пьяной черни. Ему просто хотелось понять, почему эти люди так его ненавидят, почему они смеются над ним и считают его лишь изнеженным дворцовым любимчиком. Как они вообще посмели выставить его жизнь на всеобщее обозрение? От удушливой смеси стыда и злости к горлу подступал ком. Подойти обратно и переварить свои мысли принц не успел. Из ночной темноты, оглушая площадь грохотом копыт по булыжникам, вылетели всадники на конях. Золотые плащи. Городская стража ворвалась на рынок стремительно и беспощадно, точно стая голодных псов. Они с ходу смяли толпу, конями повалив наземь хлипкий кукольный помост. Зрители с воплями бросились врассыпную. Все произошло в считаные мгновения.  Два стражника навалились на создателей театрального представления. Один из гвардейцев с силой скрутил руки рассказчика за спиной, впечатав его лицом в грязь, пока вокруг безумствовали и кричали испуганные люди. Второй стражник, не говоря ни слова, наступил шуту тяжелым кованым сапогом на затылок, левой рукой грубо рванул его за волосы назад, заставляя открыть рот, и коротким, зазубренным кинжалом одним махом отрезал тому язык. Площадь огласилась захлебывающимся, булькающим воплем, и на иссушенную летнюю землю хлынула густая черная кровь. Чонвон замер в полном, неописуемом ужасе. Разум отказывался верить в то, что прямо перед ним, на расстоянии нескольких шагов, живому человеку только что отрезали плоть. Крик застрял у него в горле, а ноги стали ватными. Люди вокруг бежали, топча упавших, повсюду звенело брошенное оружие и трещали ломающиеся лавки. Благо Чонсон не потерял голову ни на секунду. Он мертвой хваткой вцепился в хрупкое плечо омеги, силой рванул оцепенего принца на себя и, петляя между паникующими горожанами, стремительно увлек его прочь в лабиринт вонючих, спасительных трущоб. — С тобой все в порядке? — спросил брюнет, лихорадочно осматривая омегу в слабом свете луны на наличие каких-либо ран. Из зажатого между домами проулка рынок казался лишь далеким заревом факелов. Чонсон шумно, с облегчением выдохнул, поняв, что на блондине нет ни царапины, и глухо продолжил: — Прости. Не стоило тебя туда водить. — Зачем они так с ними? — Чонвон все еще мелко дрожал, его пальцы намертво вцепились в ладонь альфы, ища защиты в теплом запахе полыни. Глаза юноши были огромными от пережитого потрясения. — Это было жестоко… Брюнет помрачнел, осторожно увлекая его за собой вглубь кривых, остывающих после дневного зноя улочек. Они двинулись в сторону замкового холма, держась самых темных стен, где не было соглядатаев. — Палачи короны не знают милосердия к тем, кто распускает язык, мой принц, — негромко, но твердо ответил он, зорко вглядываясь в каждый поворот. — Для черни эти шутки — забава, а для тех, кто сидит на престоле — семена бунта. Отрезанный язык больше не споет дурную песню. — Но это же не правда… то, что они говорили? — Чонвон шел рядом, едва поспевая за его широким шагом, и его голос звучал совсем потерянно. Камни мостовой холодили ноги сквозь тонкую подошву поношенных сапог. — Про дядю, про Джеюна, про то, что замок стал борделем… Неужели люди за стенами видят нас именно такими? Монстрами, готовыми перерезать друг другу глотки? Чонсон на мгновение остановился на развилке двух глухих переулков, прислушиваясь к ночным шорохам. Убедившись, что погони нет, он повернулся к омеге и бережно накинул легкий капюшон обратно на его светлые волосы, скрывая блондина от случайных прохожих. — Чернь видит то, что ей позволяют видеть, мой принц.  Им нужна кровь и зрелища, чтобы забыть о голоде и налогах, — Чонсон заглянул в его испуганные глаза с бесконечной нежностью и грустью. — За стенами замка идет своя война, и она ничуть не чище той, что ведут рыцари в поле. Но тебе не нужно забивать этим голову. Мое дело — уберечь тебя от этой грязи. Они двинулись дальше по узкому, крутому подъему. Над головой, на вершине утеса, мрачным силуэтом высилась королевская твердыня. Чонвон шел молча, глядя под ноги. Слова бродячего шута и булькающий крик человека с отрезанным языком все еще стояли у него в ушах. Медленно, неосознанно принц коснулся пальцами жемчужного ожерелья под рубахой. Прохладные бусины слегка успокаивали, но внутри все равно ворочался тяжелый, холодный ком. — Чонсон… — тихо позвал омега, остановившись в тени раскидистого вяза. Брюнет тут же замер, настороженно оглядывая пустую тропу. Чонвон поднял на него свои ясные, полные тревоги глаза. — Если всё, что они пели — правда… Если лорд-отец уйдет в чертоги небес, а совет призовет меня… Если корона все же падет на мою голову… Скажи, смогу ли я удержать престол? Смогу ли править так, чтобы королевство процветало, а подданные не знали нужды? Чтобы палачи больше не проливали кровь на рыночных площадях? Чонсон посмотрел на него. В полумраке летней ночи его суровое лицо на мгновение смягчилось. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними, и осторожно взял того за обе руки. — Короли не даруют счастья, мой принц, — негромко, но весомо произнес он. — Добрый государь — это не тот, при ком чернь пляшет от радости. Это тот, при ком у них есть хлеб в закромах, крыша над головой в лютую стужу и уверенность, что завтра их поля не выжгут. В тебе есть то, чего лишены почти все в этой твердыне — милосердие. Ты чувствуешь чужую боль. — Но разве этого достаточно? — Чонвон горько усмехнулся, и на его губах на мгновение проступила обреченность. — Сегодня на площади я видел, как быстро праведность пасует перед сталью. Истинные короли должны быть высечены из камня и железа. Как Хисын. А я… я просто испугался шутовской марионетки и капли крови. Если я сяду на престол, лорды сожрут меня до наступления осени. — Камень трескается от сильного удара, а железо ржавеет от сырости, Чонвон, — Чонсон сильнее сжал его хрупкие ладони, заставляя принца вслушаться в каждое слово. — Хисын правит страхом, но страх — плохой фундамент для замка, он порождает лишь затаенную ненависть и новые заговоры. Рано или поздно этот вепрь наткнется на рогатину. А за тобой люди пойдут сами, потому что они увидят в тебе спасение, а не плаху. Ты сможешь удержать власть. Но для этого тебе придется научиться одной вещи. — Какой? — шепотом спросил блондин, подаваясь вперед. — Облачать свое сердце в броню, — Чонсон коснулся ладонью его щеки, большим пальцем стирая дорожку от высохшей слезы. — Будь мягким с теми, кто предан тебе. Но когда перед тобой окажется враг — твоя милость должна стать карающим мечом, а не признаком слабости. А если наступит день, когда тебе наденут эту корону… помни, что моя сталь всегда будет принадлежать только тебе. Я помогу тебе удержать этот мир или умру под его обломками. Чонвон прерывисто вздохнул, чувствуя, как слова любимого и его уверенный, сильный запах полыни возвращают ему почву под ногами. Ужас площади отступил, уступая место какому-то новому, суровому чувству долга. Он коротко кивнул и крепко прижался лбом к груди его. Они почти подошли к хозяйственным воротам королевской твердыни. Чонсон замер в густой тени крепостной стены, мягко увлекая омегу за собой, чтобы уберечь от факельного света караульных. — А пока тебе нужно вернуться и отдохнуть, мой принц, — негромко произнес брюнет, заглядывая под грубый капюшон блондина. — На сегодня потрясений слишком много. Спи спокойно. Вместо ответа Чонвон потянулся к нему, и они слились в коротком, отчаянном прощальном поцелуе, впитывая крохи тепла перед долгой разлукой. Омега неохотно отстранился, в последний раз вдохнул горьковатый аромат полыни и, натянув капюшон по самые глаза, бесшумно прошмыгнул через караульный пост, затерявшись среди возвращающейся в замок челяди. Он быстро пересек погружающийся в сон задний двор и скользнул к неприметной деревянной двери в замковой скале.  Внутри, в абсолютной темноте подземелья, Чонвон наощупь отыскал оставленную у входа сальную свечу и зажег ее от кремня. Тяжелая створка с глухим стуком закрылась, отрезая его от ночного города. Принц медленно поднимался по крутой каменной лестнице, и в его груди бушевал настоящий пожар из самых противоречивых чувств. Сердце все еще сладко трепетало от мимолетной радости встречи с любимым, но этот восторг тут же заглушался липким, первобытным страхом перед увиденной на рынке казнью. В голове набатом стучали издевательские кукольные реплики. Мысль о том, что вся чернь считает его лишь безвольной дворцовой игрушкой, выжигала изнутри. Наконец ступени закончились. Свеча в его руке уже исходила копотью и почти догорала, обжигая пальцы горячим воском. Чонвон затаил дыхание и постучал в каменную кладку муляжа: три раза подряд, четко и быстро, и последний удар — отдельно. Внутри все сжалось в тревожном ожидании. Однако привычного тяжелого скрежета отодвигаемого шкафа не последовало. Вместо этого потайная дверь распахнулась сразу же, без единого звука, словно его возвращения ждали с распростертыми объятиями. Удушливый, леденящий ужас мгновенно парализовал горло принца. В проеме стоял вовсе не Хаён. На Чонвона сверху вниз смотрели двое рослых латников в тяжелых доспехах с чеканными гербами короны. Покои Чонвона были залиты ярким, безжалостным светом десятка светильников. Вся летняя ночная прохлада мигом испарилась. В самом углу комнаты, опустив головы и дрожа от страха, стояли камеристки и слуги. Среди них, бледный как полотно, с залегшими под глазами тенями, замер Хаён. На него никто не поднимал руку, но по его покорной позе было ясно: тайна принца раскрыта. А на постели, сложив на коленях пальцы, заметно опухшие от позднего срока беременности и унизанные тяжелыми перстнями с аметистами, восседала сама Королева. Ткань ее роскошного шелкового платья цвета грозового неба натягивалась на круглом, большом животе, который она то и дело мягко охраняла ладонью, и мягкими складками ложилась на покрывало. На ее лице, застывшем будто мраморная маска, нельзя было прочитать ни единой ее мысли. Арым медленно подняла взгляд на сына, оценивая его грязную рубаху простолюдина и поношенные сапоги. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание испуганной челяди. Она ждала ответа. — Где ты был? — со стальной нотой в голосе задала вопрос матушка. Чонвон пока молчал. Он не знал, насколько много она знает, незнание сковывало язык крепче железных цепей. Юноша, не поворачивая головы, осторожно оглядел стражей Королевы. Обычно ее личный покой охраняли не меньше четырех тяжеловооруженных рыцарей, но сейчас в комнате находились только двое. Принц мог предположить, что Королева как-то да догадалась о ночных вылазках сына и приставила своих людей шпионить за ним на улицах. Но это было лишь предположение. Самого себя раскрывать, моля о прощении и оправдываясь, омега пока не собирался. Он стоял прямо, упрямо сжав губы. — Молчишь? — не отрывая своих цепких, каменных глаз, спросила женщина. Она сделала знак рукой, и одна из камеристок поднесла ей серебряную чашу. Королева сделала несколько медленных глотков, утоляя жажду, и поставила кубок обратно. Ее взгляд, казалось, видел сына насквозь. — Я… я просто гулял, матушка, — наконец нарушил молчание Чонвон, выбрав самую безопасную полуправду. В его голосе проступили вызов и гордость. — В замке душно. Я имею право дышать воздухом за пределами этих стен. Без твоего вечного надзора. Арым горько усмехнулась. Ее пальцы крепко сжали шелковое покрывало кровати. — Имеешь право? — она тяжело поднялась с постели, придерживая рукой поясницу. Стражники у дверей синхронно выпрямились. Королева подошла к сыну вплотную, ее голос дрожал от смеси гнева и разочарования. — Кто ты такой? — Я не делал ничего дурного, — Чонвон вскинул подбородок, глядя на нее в упор, защищая свое право. — Кто ты такой? — твердо повторила вопрос женщина. Чонвон, не понимая сути вопроса, молча сверлил мать взглядом, не зная, как ответить. — Ты законный сын короля, Чонвон. Единственный сын — принц этого королевства! Но вот только, к несчастью, ты забыл об этом! И начал развлекаться на городском рынке с нашими подданными, — Арым взяла его за подбородок своими теплыми, опухшими пальцами, заставляя посмотреть на нее. Тут же её цепкие глаза уловили блеск за грязными тряпками на шее сына. Ее взгляд сверкнул, а пальцы сжали тонкий металл ожерелья: — Если ты ходишь туда один — ты безумец. Если у тебя есть тот, кто уводит тебя из замка… моли небеса, чтобы я никогда не узнала его имени. Иначе его труп украсит городские ворота быстрее, чем наступит утро. Ты погубишь себя, Чонвон. И погубишь нас всех. Чонвон сглотнул горькую слюну, чувствуя, как внутри все леденеет. Матушка не знала про Чонсона. Пока не знала. Короева подалась вперед, готовая сорвать украшение. Но Чонвон наотмашь оттолкнул ее руку. Принц отступил на шаг, обеими ладонями судорожно прижимая драгоценный жемчуг к своей шее, будто щит, защищающий его последнюю тайну. В его глазах горело опасное упрямство. — Ты видишь измену в каждом шорохе, матушка! — в его голосе больше не было покорности. — Ты сама заперла себя в этих удушливых залах, окружила себя шпионами и думаешь, что весь мир жаждет нашей крови. Ты принесла свою жизнь в жертву этому вечному долгу, но я не стану заживо гнить в золотой клетке, которую ты для меня построила! Арым на мгновение онемела от такой дерзости. Ее лицо, обычно хранившее царственное величие, побелело, став похожим на известняк замковых башен. Взгляд Королевы потяжелел, в нем проступил холодный, непоколебимый расчет. — Я выдам тебя замуж. И сделаю это как можно скорее, пока грязные слухи о распутной и тайной жизни принца не разлетелись по трущобам столицы. Мудрый союз — единственное, что спасет твою голову. Юный принц вскинул подбородок, в его голосе звенел яростный протест: — Этому не бывать! Я не вещь, которую можно отдать лордам ради твоих политических союзов! — Твое мнение меня не интересует. Я уже приняла решение, — ледяным тоном отрезала Королева. Она медленно повернулась к замершей в углу челяди. Ее взгляд скользнул по бледному Хаёну, который стоял на коленях, едва смея дышать. — С этой секунды ты лишаешься всех своих слуг. Всех до единого. — Не трогайте их! — Чонвон сделал шаг вперед, но стражники тут же преградили ему путь. — Рыжего отдайте в услужение бастарда. Остальных отправить на самые низкие службы в замковые подвалы, к прачкам и свинарям, — непреклонно скомандовала Арым. Двое новых слуг, зашедших вместе с ней, безмолвно заняли свои места у стен. Королева устремила на них свой царственный взор. — Теперь вы будете служить вашему принцу. Ему строго запрещено покидать эти покои и дворец. Вы отвечаете за него своими головами. Арым повернулась и в последний раз посмотрела на Чонвона. Принц стоял посреди залитой светом комнаты — потерянный, разбитый, с искусанными губами. При виде такого состояния сына у Королевы на мгновение сжалось сердце, и глухая материнская боль отозвалась в груди. Ей хотелось обнять его, уберечь от грядущей бури. Но Арым знала: она поступает правильно. Жестокость — это единственная броня, которая защитит ее хрупкого мальчика прежде, чем враги за стенами успеют сделать ему по-настоящему больно. Перед тем как величественно покинуть покои, Королева придержала рукой поясницу и сухо бросила страже и слугам: — И снимете уже с него эти лохмотья. Тяжелая дубовая дверь с глухим стуком закрылась за ее шлейфом. В замочной скважине скрежетнул тяжелый железный засов, отрезая Чонвона от внешнего мира. Принц остался стоять один среди чужих, безмолвных слуг, по-прежнему крепко сжимая жемчуг на шее. 𓇢𓆸 Хаён покорно шёл следом за Королевой, стараясь ступать как можно тише. Ноги его плохо слушались, а в ушах всё ещё звенел суровый приговор Арым. Для Хаёна, выросшего подле Чонвона, это было тяжёлым ударом, но омега понимал: остаться в верхнем замке подле бастарда — его единственный шанс выжить и, быть может, когда-нибудь помочь своему запертому господину. Королева шла неторопливо, тяжело дыша из-за душного летнего тепла. Её бледные пальцы то и дело устало оглаживали круглый, большой живот. Арым полностью игнорировала присутствие рыжего омеги, не удостаивая его даже мимолётным взглядом или словом. Она вела негромкую беседу со своей старой, доверенной камеристкой прямо на ходу, пока их шаги эхом отзывались под высокими каменными сводами галерей. Они держали путь на левое крыло замка: — Надо же, как далеко Джеюн упрятал этого мальчишку, — со злорадной, едва приметной усмешкой произнесла Арым, когда они свернули в длинный коридор левого крыла. — Запер пасынка на самой окраине, подальше от своих парадных покоев. Думал, если уберёт бастарда с глаз долой, то сможет стереть само его существование? Какая глупость. Но даже так ему от него теперь не избавиться. Старая служанка, семенившая чуть позади Королевы и придерживавшая полы её тяжелого аметистового платья, согласно закивала: — Вы правы, Ваша Милость. Но во дворце поговаривают, что дело зашло куда дальше. Псари и повара шепчутся, будто принц Хисын в ярости отобрал у Джеюна его собственного сына. Лично вырвал маленького Тэвона из рук и приказал привезти его жить сюда, на левое крыло, прямо по соседству с Рики. Теперь оба мальчика под одной крышей. Хаён почувствовал, как по его спине пробежал ледяной мороз. Сердце омеги пустилось вскачь, а пальцы судорожно сжались на грубой ткани робы. Нить дворцовых интриг затягивалась в один тугой узел, грозящий задушить каждого из них под этой крышей левого крыла. Наконец они дошли до тяжелых дубовых дверей. Но у самого входа в покои, помимо пары обычных стражников в чеканных доспехах, стояла еще одна фигура, заставившая Хаёна затаить дыхание. Это был сир Сонхун. Омега хорошо помнил этого статного гвардейца по редким, чинным прогулкам своего принца и принца-консорта в замковом саду — сир Сонхун всегда преданной тенью следовал за Джеюном, охраняя его покой. Что рыцарь принца-консорта забыл здесь, на левом крыле, у дверей незаконнорожденного сына Хисына? Королева Арым удивленно вскинула бровь, остановившись. Рыцарь не дрогнул под её тяжелым взором. Он прижал бронированную руку к стальной нагрудной пластине и низко, с безупречным почтением склонил голову перед матерью принца. — Моя королева, — глухо, из-за опущенного забрала, раздался его бархатный голос под каменными сводами галереи. Арым окинула его ледяным, проницательным взглядом, а затем многозначительно покосилась на свою доверенную служанку. На ее губах заиграла едва заметная, ядовитая усмешка. — Сир Сонхун, — властно произнесла Королева, опустив пальцы на свой огромный, круглый живот. — Признаться, я не ожидала увидеть здесь человека из личной гвардии принца-консорта. Разве принц Хисын не издал ясный приказ? Разве он не запретил Джеюну даже на вершок приближаться к этим детям? Рыцарь выпрямился. Его чеканная сталь зловеще блеснула в полумраке коридора, но лицо оставалось абсолютно невозмутимым. — Официального приказа короля на этот счет не было, Ваша Милость, — спокойно, без тени страха ответил Сонхун. Его слова прозвучали твердо, как замковый фундамент. Пока король молчал, гварделец защищал своего лорда Джеюна всеми правдами и неправдами. Королева молча, издевательски хмыкнула. Под её тяжелым, давящим взглядом сир Сонхун медленно отступил в сторону, уступая дорогу. Арым едва заметно кивнула стражникам у входа. Латники дружно налегли на железные ручки и с глухим, раскатистым скрипом толкнули тяжелые створки, открывая путь внутрь комнаты. Помимо младенцев, здесь находилась лишь одна низкорослая служанка, чья маленькая голова буквально утопала в огромном, крахмальном чепце. Но всё внимание Хаёна мгновенно приковал к себе принц-консорт. Джеюн стоял спиной к вошедшим у высокого окна. Вид у него был потрёпанный, лишенный всякого дворцового величия — широкий шелковый рукав безвольно соскользнул с одного плеча, обнажая бледную кожу. Принц-консорт медленно, мерно покачивался из стороны в сторону, баюкал на руках маленького Тэвона и, видимо, кормил ребёнка из груди.  В паре шагов от него, в соседней деревянной колыбели, заливался судорожным, надрывным плачем маленький Рики. Джеюн не вздрогнул, когда тяжёлые двери распахнулись. Казалось, он вовсе не заметил, что в комнате появились новые посетители.  Он не обращал ни малейшего внимания на заходящегося в крике бастарда. Закончив кормить своего первенца, принц-консорт бережно, с бесконечной тоской поцеловал Тэвона в лоб и аккуратно передал дитя в руки низкорослой няньки. Только после этого он наконец повернулся и медленно подошел к колыбели Рики. Джеюн замер, намертво сжав пальцами резную деревянную перекладину колыбели, и просто смотрел на плачущего младенца сверху вниз. Прошло, наверное, несколько долгих, звенящих секунд. Напряжение в комнате стало настолько густым, что Хаёну показалось, будто у него перехватило дыхание. Рыжий омега со страхом вглядывался в застывшее лицо принца-консорта — неужели обезумевший от горя родитель, у которого только что отобрали права, решился сделать что-то плохое беззащитному ребёнку? Но Джеюн лишь тяжело вздохнул и медленно, с поразительной осторожностью поднял плачущего Рики на руки. Хаён впервые увидел незаконнорожденного сына порочного принца. По его внешности теперь, в младенчестве, сказать, что мальчик был бастардом, было бы трудно. На багровом от долгого крика, заплаканном лице младенца особенно контрастно выделялись редкие, но удивительно светлые, почти серебряные пряди волос — истинная отметина королевской крови. Из своего угла Хаён почувствовал, как Королева Арым резко, испуганно шагнула в их сторону, готовая защитить дитя, если принц-консорт проявит жестокость. Но к общему, ошеломленному удивлению… Воздух в душных покоях левого крыла внезапно изменился. Сырость и гарь отступили, вытесненные густым, ласковым и невероятно сладким ароматом спелых яблок, смешанным с тёплым материнским молоком. Джеюн закрыл глаза и укрыл этим ароматом плачущего Рики, как мягким меховым одеялом, заставляя всю комнату на мгновение затихнуть. Маленький Рики постепенно перестал заходиться в крике. Его судорожные вздохи становились всё реже, пока багровое личико наконец не разгладилось. Младенец доверчиво уткнулся носом в шёлк на груди принца-консорта, жадно впитывая ласковый, спасительный аромат спелых яблок. Убедившись, что тот полностью затих, Джеюн бережно и медленно опустил его обратно в колыбель. Он поправил легкое льняное покрывальце над мальчиком, даже не взглянув на замершую у дверей Королеву, словно её и не было в этих покоях. — Он сыт? — негромко, уставшим, но ровным голосом спросил Джеюн, поворачиваясь к низкорослой няньке в огромном чепце. — Когда его кормили в последний раз? Та открыла было рот, готовая залепетать ответ, но ответить она так и не успела. — Тебе не о его брюхе надо заботиться, — издевательски встревала Королева Арым, делая тяжелый шаг вперед. Женщина остановилась у колыбели Рики. Она упивалась тем, в каком жалком, раздавленном положении сейчас оказался принц-консорт. На её губах играла тонкая, ядовитая усмешка. Брат её мужа, яростный принц Хисын, только что нанес сокрушительный удар по гордости своего супруга, и Арым не собиралась упускать случая посильнее вонзить шпоры в эту рану. — Посмотрите-ка на него, — протянула она, оглядывая потрёпанный вид Джеюна с приспущенным с плеча рукавом. — Ещё вчера ты мнил себя хозяином этих чертогов, а сегодня баюкаешь ублюдка своего мужа на левом крыле, куда тебя сослали, как побитую собаку. Какое трогательное смирение. Джеюн медленно выпрямился. Он поправил сползший шелковый рукав, возвращая себе бесстрастный вид. — Я забочусь о детях королевской крови, Ваша Милость, — тихо, но с леденящим достоинством ответил омега, — Мой долг — оберегать их от замковой грязи и чужой злобы. Арым лишь презрительно фыркнула, сделав еще шаг ближе. Напряжение между ними стало настолько осязаемым, что притаившийся у дверей Хаён затаил дыхание, боясь пошевелиться. — Твоя праведность умиляет, Джеюн, но здесь она тебе не поможет, — Королева опустила взгляд на спящего Рики, а затем вновь посмотрела на принца-консорта. — Сам увидишь: в этих пропитанных ядом золотых стенах сердце и совесть — не советчики. — Своё сердце я всегда буду слушать, — упрямо вскинул подбородок Джеюн, глядя ей прямо в глаза. Королева Арым горько и сухо рассмеялась, в ней послышался скрежет железа. Она шагнула к нему почти вплотную, так что её огромный живот едва не коснулся его одежды, а её темные глаза сверкнули: — Хочешь всю жизнь быть невинным ангелом? — прошептала она, — Теперь ты тоже родитель. И твои белые крылья однажды запачкаются. А руки обогрит кровь. — Вам не стоит судить меня по себе, Ваша Милость, — с отчетливостью произнес Джеюн. Он сделал полшага вперед, заглядывая в самое лицо Королевы, и на его бледных губах появилась едва заметная улыбка. — Моя совесть чиста. Мой первенец выжил, вопреки чужим молитвам и яду. Я еще не брал на душу столь черных грехов, Моя Королева.  Арым мгновенно изменилась в лице. Ее мраморная маска дрогнула, она судорожно сжала искусанные губы в тонкую нить. Ее опухшие, унизанные перстнями пальцы с силой, до побелевших ногтей, впились в ткань платья на круглом животе. То был инстинктивный, животный жест — она пыталась физически закрыть, защитить своего еще не рожденного младенца. Джеюн больше не проронил ни слова. Смерив Королеву последним взглядом, принц-консорт развернулся и размашистым, плавным шагом покинул покои левого крыла. Маленький Тэвон остался тихо спать в своей колыбели, бок о бок с убаюканным Рики. Низкорослая нянька в огромном крахмальном чепце испуганно засеменила следом за своим господином, а замыкал их шествие сир Сонхун. Железные латы гвардейца грохотали под каменными сводами галереи, унося его прочь подле принца-консорта, пока тяжелая створка двери не захлопнулась. В комнате повисла удушливая, мертвая тишина, прерываемая лишь свистящим, неровным дыханием Королевы. Прошло несколько долгих, невыносимых мгновений, прежде чем Арым заставила себя оторвать руку от живота. Она выпрямилась, возвращая лицу привычную маску высокомерия, хотя в её глазах всё ещё метались искры пережитого. Не удостоив Хаёна даже мимолетным взглядом, Королева величественно развернулась. Окруженная своими камеристками и верными гвардейцами, она шумно покинула покои, оставив за собой лишь шлейф тяжелых благовоний и шорох дорогих тканей. Тяжелая дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком. Хаён остался стоять в углу покоев, боясь сделать даже вдох. Только теперь, когда эхо королевских шагов затихло в коридоре, омегу накрыло волной сокрушительного, липкого страха. Подавленность сковала его тело, точно сырые железные кандалы замковых темниц. Он чувствовал себя полностью беспомощным, брошенным на растерзание в самом эпицентре чужой, безжалостной войны. Хаён понимал: один неверный шаг будет стоить ему головы. Из потерянного состояния Хаёна вырвал резкий скрежет засова. В комнату, пнув дверь, завалились двое слуг с деревянным котлом, полным воды, и грязными тряпками. Одна из них — толстая баба постарше — остановилась, окинула Хаёна брезгливым взглядом с ног до головы и буркнула: — Ты, что ли, новый слуга тут? Хаён лишь слабо кивнул. — Ну так че встал? Начинай работать, — прикрикнула она, швыряя тряпку на пол. Спорить не хотелось. Хаён опустился на колени и вместе со вторым, худощавым парнем принялся отмывать каменные плиты. Руки быстро заныли от грязной воды, а пот заливал глаза. Вдруг под дубовым шкафом что-то блеснуло. Хаён запустил руку в щель и вытащил тяжелую рубиновую брошь в виде граната. Он замер, разглядывая драгоценность, но толстая сразу это заметила. Она подошла, выхватила камень из его пальцев и нахмурилась: — Тьфу ты, это же брошь принца Джеюна. Он её вечно таскает. Если утащим — его «Жнец» с нас шкуру спустит. Кого именно под «Жнецом» имел ввиду служанка, омега не понял. Она сунула рубин обратно в мокрую ладонь Хаёна и кивнула на дверь: — Давай, раз уж ты такой глазастый, тащи её в его покои. Живо, пока стражу не подняли. Проглатывая недовольство и злость, Хаён смолчал. Он устало вытер пот со лба тыльной стороной ладони, поднялся с колен и пошел прочь из комнаты, сжимая брошь в кулаке. Путь лежал на противоположную сторону замка. Замковые коридоры уже поглотила глухая, безлунная ночь. Лишь редкие факелы, догорая в железных кольцах, отбрасывали на каменные стены дрожащие, уродливые тени. Хаён пробирался сквозь этот мрак в противоположное крыло замка — туда, где располагались покои принца-консорта. Из темноты галереи бесшумно, точно призрак, соткался силуэт. Хаён едва не вскрикнул, но вовремя разглядел блеск начищенной стали и эмблему на плаще. Перед ним стоял сир Чонсон. Рыцарь сразу узнал личного слугу принца Чонвона и едва заметно, кивнул, проходя дальше. Хаён затравленно огляделся по сторонам. Убедившись, что в черных проемах арок никого нет, а шаги стражи звучат далеко на нижних ярусах, он сделал шаг вперед и лихорадочно зашептал: — Сир... Королева обо всем узнала. Чонсон замер. Омега видел, как под сукном походного плаща напряглись широкие плечи рыцаря. — Она узнала об тайных встречах, — выдохнул омега, едва сдерживая дрожь. — Принц Чонвон заперт в своих покоях под замком. Королева в ярости. Она собирается насильно выдать его замуж, чтобы смыть позор. Лицо Чонсона, обычно напоминавшее суровую каменную изваяние, на мгновение исказилось от подступившего ужаса. Кровь отлила от его щек, а в глазах вспыхнуло яростное, беспомощное пламя. Схватив Хаёна за локоть железной хваткой, рыцарь без церемоний оттащил его в глубокую нишу за тяжелую гобеленовую ткань, скрывая от возможного патруля. — Я напишу ему, — глухо, с трудом сдерживая бурю внутри, отрывисто произнес альфа. — Ты доставишь письмо Чонвону. Чего бы это ни стоило. Ты его человек. — Я больше не в услужении у принца, сир, — тихо ответил он, опустив глаза на свои испачканные в золе и мыльной воде руки. — Но... ради принца я сделаю все, что смогу. Я попытаюсь передать весть. Рыцарь внимательно вглядывался в его лицо, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Хаён поспешил добавить, пока их не накрыли: — Есть кое-что еще. Королева пока не знает вашего имени. Ей неизвестно, с кем именно принц встречался. Но ее ищейки уже рыщут по замку. Она ведет дознание, сир. Скоро они нападут на ваш след. Брюнет крепко сжал челюсть, так что на скулах заходили желваки. — Плевать мне на мою жизнь, — отрезал рыцарь, и в его голосе прорезался металл. — Возвращайся сюда ровно через час. На этом же самом месте. Я передам письмо. Хаён согласно кивнул. Заклинание молчаливого уговора было скреплено во тьме. Отпустив локоть слуги, сир Чонсон растворился в темноте коридора так же незаметно, как и появился. Хаён перевел дух, покрепче сжал в кулаке спрятанную рубиновую брошь и, стараясь не шуметь сапогами, поспешил дальше — в покои принца-консорта. Усталость навалилась на юношу свинцовым грузом, а сердце в груди колотилось так неистово, словно пыталось пробить ребра. Он замер посреди заброшенной галереи, тяжело опираясь на холодную каменную стену. Рядом, в густой тени, чернел старый чулан для рухляди, а прямо за ним круто уходила вниз узкая винтовая лестница. Из её темного, глубокого колодца тянуло сыростью, плесенью и мышами — этот спуск вел к заброшенным подвалам, куда челядь заглядывала лишь в самые суровые зимы за старыми дровами. Хаён прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Он глубоко, судорожно вздохнул, заставляя себя успокоиться, и уже собирался продолжить свой путь. Вдруг из-за тяжелой дубовой двери кладовки донесся странный звук. Хаён похолодел и затаил дыхание, прижавшись спиной к кладке. Сначала послышался глухой, прерывистый шорох, будто кто-то ворошил солому или старое тряпье. А затем сквозь щели старых досок пробился едва различимый, сдавленный стон, за которым последовал тяжелый, хриплый мужской вздох. Кто-то запертый внутри отчаянно пытался не выдать своего присутствия. — Твой запах так изменился, — донесся из-за зазоров старых досок глухой, бархатный голос. Вслед за ним послышался влажный, постыдный звук поцелуя. — У тебя скоро течка. Хаён в смущении прикрыл рот ладонью, чувствуя, как предательский, пунцовый румянец заливает щеки. Ему не следовало здесь находиться. За такие подслушанные тайны лишают ушей, а то и языка. Юноша хотел было незаметно, на цыпочках уйти, но первый голос показался ему смутно, до дрожи знакомым. Вдобавок в затхлом воздухе коридора начала разливаться густая, пьянящая сладость. — Отпусти... не здесь, — раздался в ответ чужой, прерывистый стон, полный сладостного страха. — Если кто-нибудь увидит... нам конец. — Успокойся, — мягко, но властно перебил его первый. — В эту богом забытую кладовую не заглядывают даже крысы. Затем из-за двери донесся хлесткий, влажный шлепок, за которым последовал протяжный, сплетенный воедино выдох наслаждения. И тут до носа замершего Хаёна донеслась тяжелая волна ароматов, пробивающаяся сквозь щели: сочные, перезрелые сладкие яблоки, смешанные со свежестью омытой грозовым дождем зелени. В одно мгновение пазл в его голове сложился. Поняв, чью именно порочную тайну он только что разделил, Хаён в ужасе зажал рот обеими руками и принялся пятиться назад. Страх ослепил его. В темноте он не рассчитал шаг, резко ударился спиной об узкую каменную стену и вздрогнул. Из его онемевших пальцев выскользнул тяжелый рубин. Драгоценность принца с глухим, звонким стуком покатилась по каменным плитам. — Что это?! — испуганно пискнул за дверью Джеюн, и в его голосе сквозила чистая паника. В ту же секунду в кладовой поднялась торопливая возня и зашуршали тяжелые ткани. Наплевав на проклятую брошь, Хаён, подгоняемый животным ужасом, бросился к крутому спуску. Не разбирая дороги, он спешно сбежал вниз по винтовой лестнице прямо в сырую, удушающую темноту подземелья. Юноша забился в узкую нишу под каменным выступом, едва дыша и вжавшись в покрытую плесенью стену. Наверху, с противным скрипом несмазанных петель, старая дубовая дверь кладовой тяжело распахнулась, являя ночной темноте разгоряченных любовников. — Крыса? — испуганно выдохнул Джеюн, его голос сорвался на высокой, звенящей ноте. — Тише, — глухо приказал второй.  Сонхун.  Хаён сразу узнал этот леденящий, надменный тон, от которого у челяди обычно подгибались колени. Послышался шорох кожаных сапог, а затем металлический стук — Сонхун наклонился и подобрал с каменного пола оброненную брошь. — Это же мой гранат, — в изумлении прошептал омега. — Как он здесь оказался? Зажавшись в ледяной нише подземелья, Хаён зажмурился. Он неистово молил, чтобы его не нашли. Наверху раздались тяжелые, размеренные шаги. Они удалялись, пока окончательно не потонули в глухом безмолвии замковых коридоров. Кажется, ушли. Юноша тяжело взглотнул, пытаясь протолкнуть застрявший в горле ком. Он повернулся и посмотрел вниз, вглубь винтовой лестницы. Там царила кромешная, удушающая тьма. Спуститься еще ниже, чтобы поискать другой выход, мешал липкий, первобытный страх перед подземными лабиринтами и их обитателями. «Соберись!», — мысленно выругал он себя. Прикусив до крови губу, юноша двинулся обратно. Он ступал едва слышно, на цыпочках, прижимаясь к склизкой кладке стены. Сердце ухало где-то в самом горле. Слава богу, у входа в кладовую никого не было. Запах яблок и дождя почти выветрился, сменившись привычной затхлостью. Хаён облегченно выдохнул, занося ногу над последней ступенью, чтобы ступить на плиты галереи, как вдруг из-за темного угла плавно выросла высокая фигура. — Кто тебя подослал? — наклонившись к самому его лицу, тихо, но леденящим кровь шепотом процедил альфа. От Сонхуна веяло свирепой, хищной силой, а в его темных глазах отражался безжалостный огонь, палача. Хаён задрожал всем телом под удушающим, невыносимым давлением. Железные пальцы альфы мертвой хваткой вцепились в ворот его поношенной одежды, прижимая спиной к выступу арки. — Я... я заблудился, — едва сумел выдавить из себя омега, отчаянно пытаясь унять крупную дрожь в подбородке. — Искал выход... к правому крылу…  — он резко запнулся, понимая, что звучит жалко, а придумать более складное оправдание онемевший от страха разум просто не успевал. — Это же слуга принца Чонвона, — раздался из темноты тихий, потрясенный голос. Принц Джеюн прикрыл пухлые, искусанные губы бледными, изящными пальцами, другой рукой плотнее укутываясь в помятые полы своего богатого платья. На его лице, обычно мягком и безупречном, теперь читался чистый ужас. — Я ничего не расскажу... клянусь. Я ничего не видел! — из глаз юноши беспомощно покатились жгучие слезы, оставляя чистые дорожки на испачканных в замковой пыли щеках. Сонхун, не ослабляя хватки, медленно оглянулся на стоящего позади омегу. Джеюн лишь сильнее прикусил раскрасневшиеся от недавних поцелуев губы и в панике, словно загнанная в силки лань, смотрел на Хаёна. Каждые несколько секунд этого гробового, звенящего молчания казались Хаёну изощренной пыткой на дыбе. Судьба его сейчас висела на волоске, тонком, как паутина. Наконец, альфа снова повернулся к нему. На холодном лице Сонхуна сыграла непринужденная, но пугающе холодная усмешка. — Ничего личного, — негромко произнес альфа, и в его голосе прозвучал смертный приговор. Мужчина с силой рванул Хаёна на себя, а затем наотмашь толкнул его назад, выпуская из пальцев ворот одеяний. Омега даже не успел вскрикнуть. Земля мгновенно ушла из-под ног. Вслепую взмахивая руками, Хаён полетел спиной назад, в черную пустоту пролета. Первым же ударом о край каменной ступени ему выбило весь воздух из легких, а затем тело тяжело покатилось вниз, пересчитывая ребрами острые углы кладки. В самом низу лестницы, где винтовой спуск резко обрывался, раздался глухой, костяной треск — Хаён на полной скорости врезался затылком в гранитный пол подземелья. Тьма перед глазами взорвалась багровыми искрами и тут же окончательно погасла, оставив в сыром воздухе лишь эхо затихающего падения. 𓇢𓆸 Тяжелая сургучная печать с тиснением родового герба остывала на пергаменте, будто капля запекшейся крови. Сир Чонсон устало выдохнул. Письмо для Чонвона было готово, а вместе с ним — и весь план спасения. За этот безумный час рыцарь успел сделать невозможное: нашел нужных людей в замке и нащупал верные рычаги.  Побег из столицы был назначен на следующий вечер — времени оставалось в обрез, но план был тверд. Благо хоть в этот раз пригодился весомый авторитет его отца, над которым тот слепо, наплевав на собственных детей, работал всю свою жизнь. Теперь имя его дома служило золотым ключом, открывающим нужные двери и покупающим молчание. Не долго думая, Чонсон решился на этот отчаянный шаг. Он всей душой надеялся и молил небес, что на следующий вечер его возлюбленный согласится бросить все, переступить через гордость и бежать с ним в ночную глушь. Накинув прямо на разгоряченное, взмокшее от волнения тело легкую рубашку и походный плащ, альфа спешно шагал по спящему замку в направлении левого крыла. Холодный сквозняк из узких окон-бойниц приятно студил кожу, но внутри у рыцаря все горело от тревоги. Письмо нужно было передать срочно. Наконец дойдя до условленного места в полутемной галерее, Чонсон резко остановился. Вокруг царила гробовая тишина. Никого. Коридор был пуст, лишь факел на стене потрескивал, роняя горячие капли воска. Успокоив бешеное волнение и списав все на королевские патрули, из-за которых слуге пришлось прятаться в переходах, рыцарь прислонился к стене и стал ждать. Минуты тянулись, как часы на плахе. Прошло уже слишком много времени, отведенный час давно иссяк, но приметной рыжей макушки Хаёна нигде не было видно. Чонсон выругался про себя, сжимая в кулаке непереданное письмо. Первой его мыслью было пойти в правое крыло самому и прорваться к любимому. Но идея была сомнительной, если не безумной. Раз уж Королева обо всем проведала, покои принца наверняка теперь охранялись с удвоенной стражей, и появление рыцаря посреди ночи вызвало бы слишком много вопросов.  Он подумал было о потайном ходе, который вел за гобелен в оповальнях Чонвона, но, вспомнив слова рыжего слуги, понял, что и это не вариант — ищейки могли караулить и там. Он простоял в душном напряжении до самого раннего рассвета, когда иссиня-черное небо за узкими бойницами начало неохотно сереть. Погрузившись в свои мрачные мысли, он совсем не заметил, как из предрассветного полумрака галереи бесшумно соткалась знакомая тонкая фигура. — Сону? — позвал он, вглядываясь в бледное лицо своего младшего брата. Но тот, облаченный в белоснежное ночное платье, струящееся по полу точно саван, шел мимо с совершенно закрытыми глазами. Лицо Сону было безмятежным и неподвижным, словно высеченным из белого мрамора, а руки безжизненно висели вдоль тела. Он будто не слышал зова, продолжая свой ровный, пугающий шаг в никуда. — Куда ты идешь? Что с тобой? — спросил Чонсон снова. По спине рыцаря пробежал неестественный холодок. Он шагнул вперед, настиг брата и осторожно перехватил его за локоть. — Сжечь… сжечь… — как в бреду шептали побелевшие губы омеги, едва заметно шевелясь в предрассветной полутьме. Нахмурившись, рыцарь развернул брата лицом к себе, силясь удержать его на месте. — Сону, очнись. — он сжал широкие плечи омеги чуть сильнее, надеясь вернуть его блуждающий разум обратно в тело. В ту же секунду Сону резко, сдавленно вдохнул и открыл глаза. Тьма лунной болезни мгновенно сошла с его лица, сменившись полнейшим недоумением. Он растерянно огляделся по сторонам, дичась суровых каменных сводов чужого коридора и не понимая, как очутился здесь в одной лишь ночной сорочке. — Чонсон?.. Где я? — сонно и испуганно прошептал он, кутаясь в тонкую ткань и потерянно глядя на старшего брата. Голос его дрожал от утренней сырости и внезапного пробуждения. Чонсон тоже растерялся. Он сам понятия не имел, что привело сюда брата посреди ночи, но в эту секунду липкий страх за Чонвона вытеснил все остальные мысли. Его резко осенило. Судьба сама вела Сону к нему в этот предрассветный час. Рыцарь разжал пальцы на плечах омеги, перехватил его тонкую ладонь и крепко сжал ее между своих ладоней, словно молился перед алтарем небес. — Я понимаю, что для тебя это будет внезапно, — глухо произнес он, и в его глазах Сону увидел невиданную прежде отчаянную решимость. — Я никогда у тебя ничего не просил, мой милый братец. И на этот раз это будет моя первая и последняя просьба. Сону непонимающе уставился на Чонсона, хмурясь от холода и странного тона старшего брата. — О чем ты? — тихо спросил он. — Пожалуйста… мне нужна твоя помощь, — взмолился рыцарь. Свободной рукой он лихорадочно залез в карман походного плаща и вытащил на свет пергаментный сверток, скрепленный сургучом. Он вложил его в дрожащие пальцы младшего и сжал их сверху, связывая брата нерушимой кровной тайной. 𓇢𓆸 За окном давно перевалило за полдень, но замок словно вымер. Солнце немилосердно пекло сквозь узкие окна, превращая комнату в раскаленную ловушку. — Что-то никого не видно, — взволнованно прикусил губу Джеюн, убирая неоконченную вышивку в сторону. Изящные пальцы, испачканные шелковой нитью, заметно дрожали. Все беды свалились на его голову за один только вечер. Всю ночь он так и не смог сомкнуть глаз: стоило прикрыть веки, как перед глазами вспыхивал багровый рубин на холодном полу и испуганное лицо беглого слуги. Теперь, совершенно разбитый, запершись в четырех стенах душных покоев, принц-консорт ожидал хоть каких-то новостей. Вдобавок ко всему его мучила странная, свинцовая слабость. Тело налилось тяжестью, он стал куда нервознее и на все реагировал слишком остро, едва сдерживая подступающие к горлу слезы и злость. Сонхун был прав там, в сырой кладовой: кровь предательски густела, а в воздухе вокруг него начинал едва уловимо зарождаться сладкий яблочный шлейф. Близилась течка, самое уязвимое время для омеги, когда чувства обнажены, как сорванная кожа. Джеюн тяжело выдохнул и потер переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.  Замковая жизнь всегда кипела интригами, но сегодня все будто сквозь землю провалились. Время шло к обеду, а за порог его опочивальни не переступила ни одна живая душа. Не пришел обычно надоедливый, знающий все дворцовые сплетни Сону, не заглянул вечно скучающий, ищущий компании принц Чонвон. И Сонхуна... Сонхуна тоже нигде не было видно. От этой неизвестности под ложечкой противно сосало. — Да, тихо сегодня, — согласилась Ёнхи. Верная служанка, согнувшись в три погибели, продолжала монотонно разбирать сундуки у стены, даже не повернув головы к господину. Тревога когтями скребла грудь, и Джеюн понимал: дело было не только в приближающейся течке. Он ужасно, до физической боли скучал по своему малышу. Никогда прежде ему так сильно не хотелось прижать к сердцу своего крошечного сына, вдохнуть его родной запах и спрятать от всего мира. Этот ребенок был его сокровищем, его уязвимостью и его единственной истинной радостью в этом холодном замке. Не выдержав больше этих мук и гнетущей неизвестности, Джеюн резко поднялся с кресла. — Я пройдусь, — бросил он, даже не глядя на служанку. Омега решительно перешагнул порог покоев. С него хватит. Он смертельно устал, словно паршивая крыса, втайне подкрадываться к собственному сыну, вымаливая у судьбы короткие минуты встреч. Слишком много бед и загадок свалилось на замок за это короткое время, и обострившаяся интуиция подсказывала — что-то огромное, зловещее и беспощадное уже поджидает их на самом пороге.  В такие моменты львица прячет львят, а птица укрывает гнездо. Джеюну хотелось раз и навсегда забрать малыша, вернуть его в свои покои и больше никогда, ни перед кем не оправдываться за свою любовь. Сердце глухо стучало в ушах, пока он шел по длинным переходам коридора. Охваченный родительской решимостью, он шагал прямо в покой своего супруга. Стражники отступили в сторону открывая  тяжелые двери. Набрав в грудь воздуха он выдохнул через рот и шагнул за порог. Джеюн замер, не веря собственным глазам. На огромной, зашторенной шелком кровати его супруга, прямо среди разбросанных меховых покрывал, блаженно развалившись, лежал какой-то незнакомый юноша. Каштановые кудри незнакомца красивой волной струились по смятой постели. Услышав скрип петель, омега лениво, с томной полуулыбкой повернул голову в сторону входа. Из-под шелкового одеяла виднелись его обнаженные плечи, а в воздухе покоев отчетливо витал чужой, приторно-сладкий аромат, от которого у Джеюна мгновенно потемнело в глазах. — Вы уже вернулись, мой принц? — кокетливо хихикнул юноша, потягиваясь, словно сытая кошка. Но в ту же секунду его смех резко оборвался. Парень испуганно замолк и сжался, когда разглядел на пороге вовсе не Хисына, а законного супруга принца — бледного от ярости Джеюна, чьи глаза сейчас горели опасным багровым огнем, совсем как алый рубин. — Да как ты посмел… — зло шепнул Джеюн непонятно кому, чувствуя, как ногти до крови впиваются в собственные ладони. В глазах помутилось от подступившей к горлу желчи. Незнакомец на кровати торопливо зашевелился, испуганно подтягивая к груди расшитые золотой нитью простыни, чтобы скрыть наготу. Сползая с высокой постели на холодный пол, он поспешно склонил голову, боясь поднять глаза на разгневанного господина. — Извините, милорд, — едва слышно пискнул юноша, и его голос задрожал от страха перед гневом благородного. — Я... я не знал, что это вы. — Мой принц, — процедил сквозь зубы Джеюн, звук напомнил скрежет стали о сталь. — Для тебя, невежественная потаскуха, я — твой принц! Юноша испуганно прикусил пухлую губу, беззвучно проклиная свой длинный язык. В прежние дни Джеюн никогда не отличался спесью. Высший титул законного супруга принца казался ему скорее тяжким бременем и долгом перед собственным великим домом, нежели поводом для гордости.  Но прямо сейчас он сгорал в огне безумной ярости. Ему до поломанных ногтей хотелось исцарапать это смазливое лицо, осквернившее его достоинство. Хотелось перерезать глотку самому Хисыну — за то, что этот напыщенный принц позволил безродной шлюхе нежиться на шелках, к которым сам Джеюн едва смел прикасаться! Однако, позволить эмоциям взять верх означало проиграть войну за собственное чадо. Джеюн медленно разжал сведенные судорогой пальцы. Сделав глубокий вдох, он заставил себя отвернуться от кровати и подошел к тяжелому письменному столу мужа из красного дерева. Там, среди свитков и чернильниц, всегда стоял серебряный кувшин с крепким бордоским вином. Джеюн твердой рукой налил темно-рубиновую жидкость в кубок. Сделав долгий, иссушающий глоток, он повернулся к замершему фавориту. На его бледное лицо вернулась маска напускного, леденящего спокойствия: — Прочь, — ровно и тихо повелел он. — Да, мой принц, — испуганно поклонился омега. Хватая на ходу свои побросанные шелковые одежды, он шмыгнул мимо Джеюна и растворился за дверью. Кубок опустел, оставив на губах горьковато-сладкий привкус. Джеюн смиренно замер у стола, буравя взглядом закрытую дверь и ожидая, когда же его распутный супруг соизволит явиться. Нервы были на пределе. От гнетущего ожидания он наверняка осушил бы весь кувшин до последней капли, но наконец тяжелые дубовые створки со скрипом отворились. На пороге показалась статная, широкоплечая фигура альфы. — Не ожидал тебя здесь увидеть, мой дорогой супруг, — цокнул языком Хисын. В его голосе сквозила привычная, раздражающая вальяжность. Не обращая внимания на застывшего в комнате омегу, он небрежным жестом сбросил с себя дорогую полотняную рубашку, испачканную на рукаве чем-то темным — то ли вином, то ли кровью…  Джеюн тяжело взглотнул. Против воли его щеки слегка опалило жаром, и он поспешно отвел взгляд от мускулистого, обнаженного торса мужчины.  Запах Хисына — тяжелый, с нотами пламя и хвойного леса — мгновенно заполнил покои, вступая в яростную борьбу с едва уловимым яблочным ароматом самого Джеюна. Приближающаяся течка делала тело беззащитным перед этим присутствием, но разум омеги оставался холодным. Пока что. — Я пришел с благими вестями, — через силу выдавил из себя улыбку Джеюн, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко. Он сделал шаг вперед, пряча дрожащие пальцы в складках своего платья. — И с одной просьбой… — Я догадываюсь, о чем, — сухо ответил Хисын, даже не глядя на него. Альфа вальяжно подошел к сундуку и принялся натягивать чистую рубашку из тонкого батиста. Джеюн испустил едва слышный, разочарованный вздох и мысленно ущипнул себя за руку. — Но сначала я бы хотел услышать, какую благую весть принесла мне пташка, — добавил принц, затягивая шнуровку на вороте. Джеюн прикусил изнутри губу, подавляя вспышку обиды, и сделал несколько шагов вперед. Он подошел к супругу почти вплотную, так, что почувствовал жар его тела. — Лекари предупредили меня... что совсем скоро начнется моя течка, — тихо произнес он. Щеки омеги все еще горели смущенным, жарким румянцем. Джеюн посмотрел снизу вверх, встречаясь взглядом с холодными, темными радужками мужа. Голова на мгновение закружилась, когда он увидел, как хищно сверкнули чужие глаза при этих словах. Омежье естество внутри него предательски затрепетало. — Я бы... я бы ждал вас в своих покоях в эти дни, мой принц, — выдохнул он. Неожиданно Хисын сделал резкое движение. Его широкая, мозолистая ладонь по-хозяйски, грубо сжала ягодицу Джеюна сквозь дорогую ткань платья. Омега, совершенно не ожидавший такой фамильярности после стольких месяцев холодного отчуждения, вздрогнул и испуганно замер, окончательно растерявшись. — Да что ты? — протянул альфа, на губах которого заиграла издевательская, торжествующая ухмылка. Он наклонился к самому уху Джеюна, обжигая кожу дыханием. — Ты правда ждешь меня, мой дорогой супруг? Или этого ждет твой почтенный отец? Джеюн нахмурился, чувствуя, как от возмущения и стыда у него перехватило дыхание. Воздух в покоях вдруг показался невыносимо горячим. Хисын же, глядя на его растерянность, залился громким, раскатистым хохотом. Казалось, чужая беспомощность его искренне забавляли, как забавляет кота пойманной в силки мыши. — Разве не может законный супруг проводить столь хрупкий период вместе со своим мужем? — сдавленно возмутился Джеюн, пытаясь вернуть себе остатки ускользающего достоинства. Хисын, отсмеявшись, небрежно отпустил его. Альфа ленивой, хищной походкой подошел к дубовому столу, взял кувшин и до капли вылил оставшееся темно-рубиновое вино в серебряный кубок. — И как же ты справлялся все это время?— не оборачиваясь, с легкой усмешкой спросил он, прежде чем сделать долгий глоток. Джеюн поспешно опустил взгляд в пол, рассматривая узоры на ковре. Хотя мужчина стоял к нему спиной, омега до судорог побоялся, что Хисын обернется и прочтет в его глазах истинный, смертельно опасный ответ. — Вы были так заняты… что совсем обделили меня вниманием, — тихо произнес Джеюн. Он сам удивился тому, почему его голос прозвучал так непритворно, горько и обиженно. Ложь сплелась с застарелой, настоящей болью омеги, которого когда-то заперли в этом браке без любви, словно дорогую вещь в сундуке. — И ты готов раздвинуть ноги перед ненавистным тебе альфой, лишь бы вернуть Тэвона? — Хисын обернулся, и на его губах играла пугающе сытая, жестокая усмешка. Он сделал глоток и покачал головой, — По-моему, роды что-то делают с рассудком омег. Вы все безумны. Джеюн недовольно поджал губы, больше не пытаясь скрыть клокочущее внутри раздражение. Маска примерного супруга окончательно треснула, обнажив горделивость. — Я вас не ненавижу, мой принц, — прошипел он, резким движением убирая со лба прилипший каштановый локон. Глаза его метали молнии. — Но вы как будто целенаправленно пытаетесь этого добиться. Вы же сами теперь отец! Быть в разлуке с собственным ребенком — это непереносимая пытка! Хисын остался глух к этой вспышке. Он отставил кубок, подошел к тяжелому сундуку и сухим, будничным движением натянул на плечи серебряный кафтан с вышивкой, явно собираясь покинуть комнату. — Ну что ж, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — Это послужит тебе хорошим уроком. Для тебя это не должно стать проблемой, ты ведь и так привык подчиняться, пташка? Твой отец хорошо тебя выдрессировал. Джеюн просто вскипел. Кровь бросилась в голову, стирая последние капли благоразумия. Он открыл рот, готовый совершить ужасную, непоправимую ошибку и высказать в лицо принцу всю ту ядовитую, смертоносную правду, что скопилась в его сердце. Как дверь покоев резко распахнулась, оборвав Джеюна на полуслове. На пороге стоял Сонхун. Его плащ был слегка помят, а лицо казалось бледнее обычного, но взгляд альфы мгновенно впился в замершего Джеюна. — Сонхун, — Хисын по-дружески приветливо хлопнул рыцаря по плечу и небрежно кивнул себе за спину, на застывшего у стола Джеюна. — Принц-консорт не в себе. Отведи его в его покои. Он наклонился к самому уху Сонхуна и нарочито громко, так, чтобы Джеюн расслышал каждое слово, прошептал: — И присмотри за ним хорошенько, чтобы не натворил глупостей. Омежье безумие, сам понимаешь. Джеюн готов был поклясться, что он и вправду сейчас взорвется. Кровь яростно стучала в висках, ногти до мяса впились в нежную кожу ладоней, а зубы скрипели противнее старого, ржавого металла. Хисын вальяжно исчез в полумраке коридора, оставив после себя лишь тяжелый шлейф высокомерия. Стоило шагам принца чуть отдалиться, как Сонхун сделал шаг вперед и едва заметно, мимолетным движением коснулся напряженного кулака Джеюна, призывая его к благоразумию. — Я его убью, — ядовито прошипел омега, из последних сил борясь с диким желанием закричать на весь замок и крушить дорогую утварь. — Клянусь, я сам перережу ему глотку… — Успокойся, умоляю тебя, успокойся, — тихо взмолился брюнет. Его бледное лицо оставалось суровым и сосредоточенным. — Где мальчик? — озабоченно спросил омега, тяжело и прерывисто дыша. Его тонкие пальцы мертвой хваткой сжали белоснежный шерстяной плащ рыцаря. — Он очнулся? Сонхун ничего не ответил. Храня зловещее молчание, он увлек Джеюна за собой по запутанным переходам, пока они не оказались у той самой богом забытой кладовой, где еще ночью их настиг проклятый слуга. Рыцарь толкнул скрипучую дверь, впуская его внутрь. Джеюн в ужасе прикрыл рот ладонью и зажмурился, едва не вскрикнув от открывшегося зрелища. В полумраке чулана, поверх пыльных, изъеденных молью старых портьер, лежало изломанное тело рыжеволосого юноши. Омега был без сознания, его лицо казалось мертвенно-бледным, а на затылке запеклась густая, темная кровь, пропитавшая ворот куртки. — Сонхун… что ты наделал…? — выдохнул Джеюн, и по его спине пробежал леденящий речной холод. — Убрал проблему, — глухо и отрывисто бросил альфа, даже не взглянув на лежащего. — Он же совсем ребенок! — Джеюн резко повернулся к любовнику, его глаза округлились от подступивших слез и паники. — Так еще и личный слуга принца Чонвона! Чем ты только думал, безумец?! — Я думал о нас, — Сонхун сделал шаг вперед, и в его глазах полыхнуло яростное, темное пламя. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я просто молча смотрел, как этот мальчишка бежит к своему хозяину и выкладывает все, что увидел в темноте? Чтобы завтра наши головы украсили пики над Королевскими Воротами? — Господи… Что ты наделал… — Джеюн заметался по тесной кладовой, точно пойманная в силки птица, в кровь прижимая ладони к губам. — Как нам теперь отмыться от этого греха… Господа ради, как… — Успокойся, — приказал альфа, перехватив его за локоть. — Его уже ищут в замке? — Не знаю… — покачал головой принц, судорожно сглатывая. — Двор словно вымер, никто не выходит из комнат… — Тогда к чему эти страдания? — в голосе Сонхуна отчетливо зазвенело раздражение. — А что, если он очнется?! — сорвался на шепот Джеюн, указывая дрожащим пальцем на бесчувственное тело. — Что, если он проснется и расскажет обо всем Королеве? А если его хватятся, сопоставят факты и догадаются, кто последним был в этом крыле… — Захотим мы этого, и мальчик больше никогда не откроет глаза, — ледяным тоном перебил его Сонхун. На его породистом лице не дрогнул ни один мускул. — С ним легко справиться. Джеюн замер. Он долго, не мигая, смотрел на Сонхуна, чувствуя, как внутри все цепенеет от ужаса. — А с моим мужем? — едва слышно, севшим голосом спросил Джеюн. Брюнет благоговейно прижался губами к его ладони, а затем бережно погладил его пылающую щеку. — Если иного выхода не останется, — с тихой твердостью произнес альфа, — то я начну войну. О нас напишут песни и баллады, любовь моя... «Война за постель Джеюна», — губы его тронула непринужденная, дерзкая насмешка. Хлесткий звук пощечины эхом прорезал тесное пространство кладовой. Джеюн вложил в этот удар всю свою ярость, всю накопившуюся за день обиду и страх. Однако Сонхун лишь тихо, лениво рассмеялся, даже не поведя бровью. Обезумев от этого высокомерия, Джеюн со всей силы толкнул альфу в грудь, но тот остался стоять на месте, словно гранитная скала, продолжая забавляться его бессильным гневом. — Как ты можешь быть таким безрассудным?! — задыхаясь от нахлынувших слез и паники, вскричал Джеюн, пытаясь толкнуть его еще раз, гораздо сильнее. Но Сонхун легко поймал его запястье. Одним стремительным, отточенным движением он развернул омегу спиной к себе и намертво прижал к своему телу. Джеюн оказался в капкане: крепкая, закованная в невидимую броню грудь альфы плотно прижалась к его лопаткам. — Отпусти! Пусти меня! — рванулся он, но все его попытки высвободиться были тщетны. — Никогда, — горячо прошептал ему прямо в ухо Сонхун. — Ты мой, Джеюн. Только мой. Рыцарь властно прижался губами к его обнаженной шее, и его зубы слегка, поцарапали нежную кожу, заставляя омегу вздрогнуть. В воздухе опасно вспыхнул аромат яблок. — Я не твой, Сонхун. Я замужем. И у меня есть от него ребенок. Руки Сонхуна на его талии сжались с такой силой, что у Джеюна перехватило дыхание. Кажется, ребра готовы были хрустнуть. — Вы оба знаете, что это лишь жалкий спектакль — мираж семьи, в который никто не верит, — злобно зашипел Сонхун, и его маска благородства окончательно сползла. — Хисын даже метку тебе не удосужился поставить за все это время! Он мой друг, Джеюн, и он все поймет. Ему ничего не стоит развестись с тобой, расторгнуть этот проклятый брак перед богами и отдать тебя мне — тому, кто по-настоящему любит тебя и дорожит каждым твоим вздохом. Обжигающее дыхание альфы опаляло ухо Джеюна. Принц лишь сильнее нахмурился, чувствуя, как его окутывает безумие этих речей. Развод для королевских особ был почти невозможен — это означало позор на весь континент. — У нас будет семья. Настоящая, — продолжал шептать Сонхун, и его голос вдруг стал мягким, убаюкивающим, похожим на бред безумца. — Я заберу тебя из этого змеиного логова в Оулдтауэр. Ты станешь лордом Паком, будешь править моим замком и нарожаешь мне очаровательных, благородных детишек... Сонхун зарылся носом в карамельные, пахнущие сладостью пряди Джеюна и ласково прижался щекой к его макушке. Именно эта секундная слабость альфы позволила Джеюну собраться с силами. Он резко дернулся вперед, выкручивая запястье, и наконец с трудом вырвался из удушающей хватки Сонхуна. Тяжело дыша, омега отступил к стене, подальше от лежащего без сознания Хаёна. — Ты безумец, Сонхун! — выкрикнул Джеюн, с ужасом глядя на любовника и качая головой. — Это абсурд! Дикий, смертельно опасный абсурд, который погубит нас всех! Джеюн резким, лихорадочным движением собрал тяжелый подол своего расшитого платья. Он бросил последний взгляд на изломанного юношу, лежащего на пыльных шторах. Подбородок омеги крупно, беспомощно дрожал, выдавая бушевавший внутри ужас, но, несмотря на это, он заставил свой голос прозвучать с леденящим холодом: — Избавься от него, и дело с концом. Он развернулся и выскочил из душного полумрака кладовой. Из его глаз покатились горячие, непрошеные слезы, оставляя влажные дорожки на бледных щеках. Закусив губу почти до крови, чтобы сдержать рвущийся наружу всхлип, омега стремительно свернул в дальний, заброшенный и менее людный коридор правого крыла. Он шел, не разбирая дороги, моля лишь об одном — чтобы никто в этом проклятом дворце, не увидел его растерзанный, раненый вид.  𓇢𓆸 Весь день прошел как в тумане. Аппетит пропал напрочь, уступив место лихорадочному бреду, а чистый рассудок окончательно покинул Джеюна. К вечеру замок накрыли густые сумерки, и омега уже просто корчился на постели от невыносимой, выкручивающей суставы боли. Внизу живота тянуло так, словно туда залили расплавленный свинец. Ему катастрофически, до безумия не хватало присутствия альфы — сильного, тяжелого запаха, который мог бы унять эту природную пытку. Но Сонхуна он больше за весь день не видел, и просить принести хотя бы пропитанный чужим мускусом плащ было некого. Джеюн исступленно проклинал свое слабое, зависимое тело омеги, запертое в железные тиски физиологии. — Господи, как же больно… — хрипло корчился в постели принц-консорт, разрывая ногтями дорогие шелка. Лежать было невыносимо. Сидеть — больно, стоять и ходить — еще хуже. Он уже смертельно устал от этих удушающих побочных качеств течки и в ужасе не мог даже представить, как переживет оставшиеся дни. Кое-как поднявшись, Джеюн сел на матрасе и мертвой хваткой сжал тяжелое покрывало под рукой. Он весь взмок от лихорадочного пота, а душные покои до самого потолка пропахли его концентрированными, отчаянными феромонами перезрелых, забродивших яблок. Ёнхи — единственная оставшаяся рядом служанка Джеюна (всех остальных испуганный принц выгнал еще днем) — едва сдерживалась, чтобы не прикрыть нос ладонью. Густой, сладкий запах буквально душил ее, выжигая легкие. Низкорослая служанка с глубоким сожалением и страхом смотрела на своего господина, совершенно не зная, как еще облегчить его страдания. — Хотите… я принесу вам еще макового молока, мой принц? — тихо спросила она. И тут же Ёнхи испуганно прикусила язык. Кааждый мейстер знал, что нельзя принимать столько порций этого дурмана за один день. Маковое молоко дарило забвение, но забирало разум и вызывало страшную зависимость, превращая людей в безвольных теней. Однако больше помочь несчастному омеге было нечем. — Неси… — болезненно простонал Джеюн и снова со стоном скрутился на постели, прижимая колени к груди. — Неси, ради бога, быстрее… Ёнхи выбежала в коридор и порывисто прижала пальцы к губам, беззвучно проклиная свой глупый, длинный язык. Не стоило так бездумно предлагать господину маковое молоко, даже если бы он сам умолял на коленях. Этот чертов дурман имел слишком страшные побочные свойства, способные окончательно помутить рассудок омеги в лихорадке. Молодая девица несколько долгих минут потерянно стояла перед дубовой дверью, а затем, заранее прося у господина пощады и отчаянно чертыхаясь, со всех ног бросилась в сторону совсем другого крыла — вовсе не к лекарю. Внутри покоев Джеюн плотно прижал подушку к лицу, глухо крича и ругаясь от ярости и собственной беспомощности. Горькие слезы жгли глаза. Не выдержав, он с силой швырнул подушку прямо в сторону входа. В то же мгновение тяжелая створка с тихим скрипом распахнулась. Джеюн, даже не поднимая отяжелевшей головы с матраса, слезно и надрывно вопросил: — Почему так долго?! — Извини, не знал, что дела у тебя так плохи, птенчик. От низкого голоса Джеюн резко вскинул голову и тут же, против воли, блаженно зажмурился. В душный, пропитанный яблочной сладостью воздух комнаты мощной волной хлынул чужой аромат. Это был запах дикого, векового леса после грозы — густой аромат сырого мха, кедровой коры, прелой хвои и мокрой папоротниковой зелени.  Джеюн никогда прежде не чувствовал такого Хисына. В этом шлейфе не было привычной удушающей агрессии альфы, высокомерия или издевки. Лесной аромат омывал разгоряченное тело принца, точно прохладный горный ручей, мгновенно унимая выкручивающую боль внизу живота. Древний, первобытный запах властно подчинял себе измученное омежье естество, заставляя мышцы расслабиться, а мечущийся разум — смиренно затихнуть в присутствии властного альфы. — Как горят твои глаза… — певуче, с утробной хрипотой протянул блондин. Он приближался к постели медленно, точно хищный лесной кот к загнанной лани. Джеюн, опираясь на ладони и колени, застыл посреди растрепанных шелков на четвереньках. Он не мог оторвать затуманенного взгляда от альфы, чей тяжелый мускусный запах кружил голову и дурманил разум почище любого макового молока. Хисын подошел почти вплотную. Цепкие пальцы омеги уже коснулись кожаного пояса штанов, но в самый последний момент мужчина резко замер, так и не сделав решающего шага к ложу. Он остался стоять у края, глядя на омегу сверху вниз с пугающим превосходством. — Почему вы не подходите, мой принц? — жалобно, с животным нетерпением заскулил Джеюн. Теряя остатки благородной спеси, он сам пополз на четвереньках по мягкому матрасу, ведомый непреодолимым зовом плоти. Напряжение в душной комнате достигло предела. Они в упор разглядывали друг друга: казалось, их взгляды скрестились, как клинки, одновременно притягивая и отталкивая. Хисын не мог наглядеться.  Когда коротышка—служанка с бледным от страха лицом прибежала в его покои, умоляя о помощи, принц даже представить не мог, какое зрелище его здесь ждет. Таким разгоряченным, страстно-пылким и… абсолютно беззащитным он видел своего законного супруга впервые. Обычно гордо вздернутый острый подбородок шатена сейчас покорно опустился, а бесстрастные глаза горели диким, первобытным пламенем, сочась слезами желания. Что ж… это зрелище пробуждало в альфе самую темную, охотничью жестокость. — Вы боитесь? — сладко, с вызовом простонал омега, наконец достигнув самого края матраса и утыкаясь лицом в колени мужа. — Чего мне бояться? — хрипло выдохнул Хисын. Он до белых налившихся желваков сжал челюсти, отчаянно борясь с диким, почти ослепляющим желанием запустить пальцы в растрепанные карамельные пряди Джеюна, и тяжело, шумно сглотнул. Горло альфы пересохло, словно после долгой скачки по полуденному зною. Джеюн, блаженно прикрыв глаза, подался вперед. С тихим, утробным вздохом он горячим носом медленно прошелся по крепкому бедру мужчины сквозь тонкую ткань домашних штанов. Он льнул ближе, ведомый одним лишь животным чутьем, и жадно вдыхал особенно концентрированный, пьянящий запах альфы в самом сокровенном, горячем месте между его ног. Рассудок Хисына окончательно повело от неприкрытой, грязной пошлости этой картины. Высокомерный мальчишка еще днем плевался ядом и грозился перерезать ему глотку, сейчас ползал у его ног, как течная сука, и слепо искал его семя. Плотная плоть альфы под тонким сукном окончательно налилась тяжелой, болезненной кровью, готовая разорвать швы. — Ты сам напросился, птенчик, — рыкнул Хисын, теряя остатки благообразия. Он мертвой хваткой вцепился в каштановые волосы Джеюна, безжалостно рванув его голову вверх и заставляя омегу широко открыть рот в немом, сладостном испуге. В ту же секунду Хисын свободной рукой грубо рванул завязки на своих штанах, освобождая разгоряченный, пульсирующий член, и бесцеремонно толкнул его прямо в податливое, сочащееся слюной тепло чужого рта. Омега судорожно сглотнул, давясь тяжелым, горьким мускусом, но пальцы его слепо и крепко впились в сильные бедра альфы. Он подавался навстречу каждому движению, выгибая шею и прерывисто хрипя, пока Хисын, тяжело дыша, двигался в его рту. Лесной аромат окончательно заполнил покои, вытесняя липкий страх и унимая ноющую боль внизу живота. Когда блондин с тихим рыком вытащил разгоряченный член, Джеюн изнеможденно упал лицом в матрас, тяжело ловя ртом воздух. Губы его блестели, а по подбородку стекла тонкая струйка слюны. Но альфа не собирался даровать ему передышку. Хисын грубо перехватил Джеюна за бедра, рывком подтягивая его к краю кровати и заставляя снова встать на колени. Тонкая ткань ночного платья с треском порвалась в его широких ладонях, обнажая бледные, покрытые мурашками ягодицы принца-консорта. От жара течки Джеюн уже весь исходил прозрачной, липкой смазкой, которая пахла забродившими, приторно-сладкими яблоками. — Смотри на меня, — приказал Хисын, запуская пальцы в его мокрые от пота каштановые пряди и заставляя повернуться вполоборота. Джеюн оглянулся, его затуманенный, безумный от вожделения взгляд встретился с темными, хищными глазами мужа. Хисын пристроился сзади, упираясь налившейся плотью в сочащуюся щелку омеги, и без всяких прелюдий, наотмашь толкнулся внутрь. Глухой, влажный шлепок и истошный, полный острого наслаждения крик Джеюна слились воедино.  Омегу буквально прошибло током от этого грубого, безжалостного проникновения. Он намертво вцепился зубами в край подушки, чтобы не закричать еще громче, на весь спящий замок. Хисын двигался в нем яростно и быстро, как дикий зверь на охоте, вбивая супруга в матрас с каждым новым толчком. Их тела сталкивались с хлёстким, постыдным звуком, а душный воздух комнаты превратился в сплошное варево из пота, секса и животных феромонов. Джеюн плакал от разрывающего его изнутри удовольствия, полностью подчиняясь первобытной, очищающей силе, что заставляла его забыть обо всем на свете. — Ну что, Шим, нравится тебе так жадно сжимать в себе королевский член? — низко прорычал принц, всем весом вдавливаясь в обмякшего под ним шатена. В ответ Джеюн лишь издал невнятный, задушенный стон, в котором сладость течки смешалась с болью. Этот лепет Хисыну не понравился. О лояльности и покорности не шепчут бездумно. Он резко запустил пальцы в волосы омеги, грубо сжал в широкой ладони его мягкие щеки и заставил повернуть голову, встречаясь взглядами: — Отвечай мне, — процедил альфа и, наклонившись, со всей силы прикусил эти пухлые, дерзкие губы, которые еще днем позволяли себе бросать ему вызов. — Да... — всхлипнул омега, теряя остатки рассудка от запаха хвои и дикого леса. Податливое тело само потянулось навстречу, требуя заполнить его до предела. — Что-то не очень ты благодарен, — Хисын ухмыльнулся и с хлёстким, влажным хлопком толкнулся в него наотмашь, вбивая омегу в матрас, пока его ягодицы не покрылись багровыми отметинами. Джеюн громко, истошно вскрикнул, выгибаясь дугой. В ту же секунду Хисын резко вышел из него, оставив омегу на мгновение пустым и дрожащим от холода. Не теряя времени, принц перевернулся на спину и сильным рычагом потянул супруга на себя, заставляя того оседлать его крепкие бедра. — Покажи, как сильно ты этого хочешь. Ну же. Хисын прикусил губу, его глаза хищно сузились. Раздался громкий, утробный стон альфы, когда Джеюн, закатив от невыносимого наслаждения глаза, сам направил сочащуюся плоть мужа внутрь себя и резко опустился вниз, принимая тяжелый, налитый кровью член до самых яиц. Беспамятно отдавшись бушующей страсти в удушливом тумане феромонов, они совсем не заметили, как тяжелая дубовая дверь в покои приоткрылась лишь на короткое мгновение, прежде чем так же бесшумно захлопнуться снаружи. Сонхун, наконец добравшийся до замка под покровом вечерней тьмы, чувствовал себя опустошенным. Руки еще помнили тяжесть изломанного тела рыжего слуги, от которого он только что избавился, заметая следы их общего греха. Рыцарь спешил в покои любимого, снедаемый тревогой за его безопасность. Но стоило ему подойти ближе и услышать за дверью глухой грохот мебели и болезненный, надрывный стон Джеюна, как сердце его пропустило удар.  Решив, что на принца-консорта напали, Сонхун, не раздумывая, ворвался внутрь, готовый обнажить сталь против любого врага. Даже против самого принца. Даже против своего названого брата по оружию. Но увиденное заставило землю уйти у него из-под ног. Джеюн, его нежный, карамельный омега, который еще пару часов назад клялся ему в ненависти к мужу, сейчас безумно выгибался, оседлав Хисына, и стонал от грязного, животного удовольствия, растворяясь в чужом лесном аромате. Сонхун застыл, не веря собственным глазам. Он не хотел, отчаянно отказывался верить в это предательство. Разум его помутился, а рука, сжимавшая эфес меча, бессильно опустилась. Охваченный полным, сокрушительным опустошением, рыцарь попятился назад и выскочил в темный коридор так же бесшумно, как и вошел, оставив любовника в объятиях законного мужа. В ту же секунду дикая, слепая ярость охватила Сонхуна, заставляя кровь бурлить в жилах точно раскаленная смола. Рука сама рванула меч из ножен. Он был готов повернуть назад, вышибить эту проклятую дверь и вонзить сталь глубоко в грудь Хисына, прекратив его надменный смех раз и навсегда. Но остатки холодного воинского рассудка вовремя остановили его.  Рыцарь понимал: в таком неуравновешенном состоянии, ослепленный ревностью, он может причинить вред и самому Джеюну. До белых судорог сжав рукоять меча, Сонхун развернулся и тяжелым, размашистым шагом направился вглубь замка, к нижним ярусам, где гвардейцы и челядь обычно глушили тоску кислым элем. Ему нужно было утолить эту выжигающую изнутри боль и выпустить пар, пустив кому-нибудь кровь или разбив пару пьяных морд. Пока он шёл по переходам, краем уха рыцарь уловил странное оживление. Замковая тишина вмиг разлетелась вдребезги: повсюду копошились слуги, звенели ведра, а по галереям, задрав полы мантий, испуганно бегали лекари и повитухи. — Королева разрешается от бремени! Пошли небеса ей легкие роды! — испуганно пискнула одна молодая служанка другой, проносясь мимо с охапкой чистых простыней. Но Сонхун слышал это лишь физически. Разум его был глух к рождению новых принцев — он был заполнен стонами Джеюна, отдающегося другому альфе. Выйдя во внутренний двор, рыцарь жадно глотнул свежий ночной воздух, но и он не принес спасения. Ослепленный гневом, проходя мимо факелов и заспанной стражи, Сонхун со всей силы столкнулся с кем-то плечом. Незнакомец, с головой укутанный в темную дорожную накидку, коротко и яростно взглянул на него из-под капюшона, но почему-то смолчал и попытался быстро пройти дальше, явно не желая привлекать к себе внимания. Но Паку нужен был лишь повод. Он уже был готов пролить кровь. — Куда прешь, падаль? — прорычал Сонхун. Он мертвой хваткой сжал плотный ворот чужого плаща, с силой оттащил незнакомца назад и с размаху, вложив всю свою ярость, врезал ему кулаком прямо по челюсти. Раздался глухой, костяной треск. Мужчина отлетел на каменные плиты. Сонхун с глухим рыком повалил противника на спину, вбивая его затылком в каменные плиты. Он занес кулак для сокрушительного удара, готовый окончательно превратить чужое лицо в кровавое месиво. В этот миг тусклый свет факела упал на искаженные яростью черты незнакомца. Сонхун замер, и его кулак дрогнул в воздухе. Из-под разбитой брови, тяжело и прерывисто дыша, на него смотрел сир Чонсон. Тот воспользовавшись секундным замешательством соперника, со всей силы ударил Сонхуна лбом прямо в переносицу. Послышался хруст, и Сонхуна отшатнуло назад. — Чонсон?! — выплюнув скопившуюся во рту кровь, прохрипел он, утирая нос тыльной стороной окровавленной ладони Стоило Сонхуну вглядеться в разбитое, залитое кровью лицо и узнать в нем сира Чонсона, как между ними кордоном выросли замковые гвардейцы. Поняв, что перед ними не пьяная челядь, а сыновья великих лордов, стражники скрестили древки копий и с трудом растащили рыцарей в разные стороны. — Пошли назад! Живо! — прикрикнул старший караула, с силой вбивая древко алебарды между окровавленными рыцарями. Два латника навалились на Сонхуна, удерживая его за плечи, пока тот пытался вырваться, а еще двое грубо оттолкнули Чонсона назад, в полумрак замковой арки. — Остыньте, сиры! — гаркнул капитан стражи, вставая между ними и тяжело дыша. — Мне плевать, из каких вы великих домов и кто ваши отцы. Если вы поубиваете друг друга прямо под окнами Короля, с меня первого снимут голову. Нам только рыцарской резни во дворе не хватало, когда наверху Королева кровью исходит! Живо по норам, пока я не запер обоих в подземелье! Сонхун тяжело, с хрипом дышал через рот, сплевывая на холодные плиты вязкую кровь из разбитой губы. — К черту всё, пусти, — глухо бросил он, дернув плечом и заставляя стражников ослабить хватку. Он утер рукавом сопливую багровую юшку под носом, в последний раз мазнув ледяным взглядом по фигуре Чонсона. Мысли альфы всё еще крутились вокруг запертых покоев, поэтому странная дорожная сумка соперника и его паника отпечатались в памяти лишь смутным, тревожным узлом. Он почуял неладное, но уязвленная гордость и клокочущая внутри ревность не позволили разуму докопаться до истины прямо сейчас. Для него это был просто еще один безумный дворянин, ищущий неприятностей в самую неподходящую ночь. Капитан стражи, убедившись, что лорды больше не кинутся друг на друга с кулаками, недовольно сплюнул на плиты и махнул своим людям: — Разойдись. По постам, живо. А вы, сиры, убирались бы отсюда от греха подальше. 𓇢𓆸 Час тянулся за часом, превращаясь в изощренную пытку, а Чонвон все сидел у узкого окна-бойницы, вглядываясь в предрассветный туман. Нервное ожидание высушивало губы. Чонсона все никак не было, он ужасно, смертельно задерживался. Торговый галеас, на котором они выкупили каюту, должен был сняться с якоря и отплыть уже через час. Позади на полу покоев покоились туго набитые кожаные мешки — не все, но самые нужные вещи и фамильные драгоценности были упакованы, чтобы обеспечить им спокойную, беззаботную жизнь за морем. Он с содроганием вспоминал те короткие, но казавшиеся вечностью дни своего заточения в этой золотой клетке. Когда Королева приказала запереть засовы, Чонвон думал, что остался совсем один, преданный всеми, и его судьба окончательно разрушена. Но спасение пришло оттуда, откуда он меньше всего ожидал. Ранним утром, когда стража у дверей сменилась, к нему в опочивальню бесшумно скользнул Сону. Успокоив сотрясающегося от беззвучного горя принца, омега огляделся и торопливым жестом извлек из-под пышных складок нижних юбок пергаментный сверток. О, небеса, это было истинное чудо. Судьба даровала им единственный, призрачный шанс. Чонсон, его отважный рыцарь, его любовь, обещал ему спасение. От принца требовалось лишь согласие и абсолютное, слепое доверие. С полной, взрослой серьезностью Чонвон тогда понял: он уйдет с ним хоть на край света, хоть в пасть к подземным богам. Быстро взяв себя в руки, он внимательно вчитался в неровные строки, заучил место и время встречи, после чего без колебаний сжег письмо в пламени догорающей свечи. Обсудив с Сону последние детали тайных переходов, Чонвон благодарно поцеловал брата своего возлюбленного в круглые, бледные от страха щеки и горячо пообещал, что вовек не забудет его благодеяния. И вот теперь самое, казалось бы, трудное — побег из запертых покоев — осталось позади. Ему чудом удалось обмануть бдительность стражи и проскользнуть по темным, заброшенным переходам замка. Но самым невыносимым испытанием оказалось это глухое, одинокое ожидание во тьме. Чонвон изо всех сил пытался не сомневаться в своем альфе, не поддаваться ядовитым мыслям — мелким демонам, что настырно шептали ему в ухо, будто Чонсон струсил, не придет или их уже предали. Но Чонвон упрямо отгонял черную гарь из мыслей. До белых суставов сжимая в руках тяжелое жемчужное ожерелье, он истово молился, чтобы его Чонсон добрался в целости и сохранности. — Вы уже готовы, мой принц? — тихо спросил капитан торгового галеаса, заглядывая в тесную, пахнущую дегтем и сыростью каюту. Его обветренное, изрезанное шрамами лицо было хмурым.  — Прилив начался. Матросы уже на веслах. Пора отплывать, если мы не хотим, чтобы нас прижали к скалам королевские дромоны. — Подождем еще немного, — взмолился омега, резко вставая со скрипучего сундука. Сердце его бешено колотилось, а пальцы мертвой хваткой вцепились в подол плаща. Чонвон едва удерживал себя, чтобы не выскочить на палубу, не броситься обратно по шатким сходням на берег и не побежать в замок, чтобы самому отыскать альфу. Эта неизвестность была хуже пыточных тисков. Моряк лишь глухо проворчал что-то себе в бороду, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой тяжелую дощатую дверь. Чонвон остался один. Каюта казалась ему теснее могильного склепа. Он принялся мерить комнату шагами, ходя по кругу от переборки к переборке. С каждым его шагом лодка едва заметно покачивалась на черных волнах гавани. Сердце принца недобро сжималось, а в груди мертвым грузом застряло предчувствие беды, словно болотная жижа. — Пусть все пройдет хорошо… — шептал он, кусая губы до крови и продолжая бесцельно кружить по каюте. Жемчужные бусины в его кулаке нагрелись от лихорадочного тепла ладони. Чонвон сделал еще пару отчаянных кругов по тесной каюте. Наплевав на осторожность, капитанский запрет и страх быть узнанным, он решительно шагнул к выходу, готовый сойти на берег. Но стоило его пальцам коснуться дверного кольца, как дубовая створка с грохотом распахнулась. Прямо перед ним, заполняя собой весь проем, выросла королевская гвардия. Блеск начищенной стали и белые тяжелые плащи ослепили принца. Чонвон в испуге попятился назад, едва не опрокинув мешки с вещами. Замирая от ужаса, он лихорадочно выискивал за железными плечами гвардейцев одно-единственное, знакомое и родное лицо. Но Чонсона там не было. Там стоял сир Донхён — суровый ветеран с проседью в бороде. — Не подходите! — сорвался на яростный рык юный принц, выхватывая из-за пояса кинжал. Рука его дрожала, но лезвие хищно блеснуло в полумраке. — Я не вернусь в ту клетку! Назад, или я пущу вам кровь! Сир Донхён даже не прикоснулся к рукояти своего меча. Он лишь тяжело вздохнул, и в его обычно бесстрастных глазах Чонвон неожиданно разглядел нечто, заставившее его похолодеть — глубокую, искреннюю скорбь.Рыцарь медленно опустился на одно колено, преклоняя голову перед беглым принцем. — Ваше величество зовет вас, мой принц, — глухо произнес гвардеец. — Его величество король... он требует вашего немедленного возвращения в замок. — Я никуда с вами не пойду! — выкрикнул Чонвон, плотнее прижимаясь спиной к деревянной переборке и выставляя вперед кинжал. — Передайте моей матушке, что она может сковать меня кандалами, но душой я больше не принадлежу её двору! Я уплываю! — Прошу вас, мой принц, опустите сталь и возвращайтесь во дворец, — мягко, но настойчиво повторил сир Донхён, поднимая на него печальный взор. — Весь замок сейчас погружен во тьму. Это дело государственной важности. Государство лишилось своего сердца. — О чем вы говорите? При чем тут я? — Чонвон нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается новое, куда более зловещее предчувствие, перед которым мерк страх быть пойманным. — Что произошло сир Донхён? Отвечайте! Рыцарь в белом плаще опустил взгляд на грязные доски пола, словно не решаясь произнести слова: — Примите мои глубочайшие соболезнования, мой принц... — его голос дрогнул от почтения и скорби. — Небеса забрали её душу этой ночью. Её величество королева Арым... она не сумела пережить эти тяжелые, проклятые роды. Она скончалась на рассвете. Чонвон застыл в полнейшем шоке и неверии. Кинжал со звоном выскочил из его обессилевших пальцев, вонзившись в деревянную палубу. Воздух в каюте вдруг стал свинцовым, не давая сделать выдох.  Весь мир, который Чонвон знал, вся его понятная ненависть и страхи в одно мгновение рассыпались в прах, оставляя после себя лишь оглушающую, зловещую пустоту. Шальные черти в его голове наконец замолчали.