Созерцание.

Он никогда не чувствовал себя комфортно среди людей. Эта мысль не покидала Уилла Грэма с того самого дня, как Джек Кроуфорд впервые вытащил его из затхлой тишины Вулф Трэпа. В аудиториях Квантико Уилл мог часами разглядывать трещины на потолке — они казались ему картой чьей-то изломанной души, понятней и честней, чем лица слушателей. Его дар — его проклятие — заключался не просто в умении понимать убийц. Он становился ими. Впускал их в себя, как впускают в дом непрошеного гостя, который остается, разбрасывает вещи, переставляет мебель, а потом, уходя, оставляет после себя запах — липкий, чужой, который не выветривается неделями. Сейчас, стоя над телом Элизы Николс, Уилл чувствовал, как тьма вновь подступает к горлу. Девушка лежала на лесной поляне, окруженная грибами — оленьими рожками, вешенками, строчками, — которые проросли сквозь ее плоть. Создатель этой инсталляции называл себя Садовником. Он закапывал своих жертв заживо, оставляя лишь дыхательные трубки, и ждал, пока мицелий прорастет сквозь еще теплую плоть. — Что ты видишь, Уилл? Голос раздался сзади — мягкий, с легким акцентом, который невозможно было точно определить. Литовский? Датский? Что-то северное, холодное, но обернутое в бархат. Уилл не обернулся. Он и так знал, кто это. — Я вижу любовь, — произнес он медленно, слова падали, как капли с крыши после дождя. — Он их не убивает. Он их... сажает. Выращивает. Каждая смерть — это рождение чего-то нового. Он считает, что дарует им бессмертие. — В этом есть своя поэзия, — Ганнибал Лектер подошел ближе, его туфли ручной работы почти не оставляли следов на влажной земле. — Смерть как трансформация. Разложение как акт творения. Уилл наконец повернулся. Доктор Лектер стоял в нескольких футах от него — безупречный костюм-тройка цвета антрацита, платок в нагрудном кармане, сложенный с геометрической точностью. Среди лесной гнили и запаха смерти он выглядел как драгоценный камень, случайно оброненный в грязь. — Вы не обязаны быть здесь, доктор Лектер, — Уилл потер переносицу. Головная боль, ставшая его постоянной спутницей, снова дала о себе знать. — Джек попросил меня присмотреть за вами, — Ганнибал слегка наклонил голову. — Он беспокоится. Я тоже. — Вам не о чем беспокоиться. — Правда? — в голосе психиатра проскользнула интонация, которую Уилл не смог расшифровать. Насмешка? Забота? Любопытство? — Вы не спали трое суток. Ваши руки дрожат. И, — он сделал паузу, втягивая воздух, — от вас пахнет страхом. Уилл усмехнулся криво, невесело: — Это не мой страх. Это ее. Он кивнул в сторону тела. — Я чувствую то, что чувствовала она. Я не могу это выключить. Ганнибал подошел еще ближе — теперь их разделяло не больше фута. Уилл почувствовал запах его одеколона: сандал, бергамот, что-то еще, травяное, почти лекарственное. Впервые за долгое время чужое присутствие не вызывало желания отшатнуться. — Ваш дар, Уилл, — произнес Ганнибал тихо. — Он разрушает вас. Но он же делает вас уникальным. Вы видите красоту там, где другие видят лишь ужас. Вы чувствуете то, что не дано чувствовать никому. — И что же я, по-вашему, чувствую сейчас? Ганнибал помолчал. Его глаза — темные, почти черные, но с янтарными искрами, которые загорались, когда он говорил о чем-то, что его действительно интересовало, — изучали лицо Уилла с интенсивностью, от которой становилось не по себе. — Одиночество, — сказал он наконец. — Глубокое, всепоглощающее одиночество существа, которое видит слишком много и не может разделить это бремя ни с кем. Уилл ничего не ответил. Да и что тут было говорить? Этот человек, которого он знал всего несколько недель, видел его насквозь — видел так, как не видел никто и никогда. Это пугало. Пугало так, что каждая частица тела трепетала только от мысли о первой букве его имени. Когда они возвращались к машинам, Ганнибал коснулся его плеча — легко, почти невесомо. — Приходите сегодня на ужин, Уилл. Я приготовлю что-то особенное. — Я не голоден. — Это не просьба, — в голосе появилась сталь, но тут же исчезла, сменяясь привычной мягкостью. — Вашему телу нужна пища, даже если ваш разум отвергает ее. И, возможно, вам нужна компания, даже если вы в этом не признаетесь. Уилл посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в этом человеке было не так. Что-то ускользало, пряталось за безупречными манерами и отточенными фразами. Но сейчас, стоя на опушке леса, пропитанного смертью, Уилл понял, что пойдет. Не потому что хотел есть. Не потому что нуждался в компании. А потому что впервые за много лет кто-то посмотрел на него и не отвернулся. ---