Созерцание.

Ужины в доме Ганнибала Лектера стали ритуалом. Каждую пятницу, ровно в восемь, Уилл подъезжал к безупречному таунхаусу в Балтиморе. Его старый Вольво, вечно пахнущий собаками и дешевым кофе, выглядел почти кощунственно на фоне отполированного фасада. Но Ганнибал никогда не комментировал это. Он встречал гостя у двери с бокалом вина — всегда разного, всегда подобранного под настроение вечера, которое Уилл еще даже не успевал осознать. Сегодня на столе стояла «корона из ягненка» — ребрышки, уложенные по кругу так, что напоминали терновый венец. Гарнир — пюре из сельдерея с трюфельным маслом, спаржа, обернутая в прошутто. Все безупречно, как всегда. — Впечатляет, — Уилл опустился на стул, чувствуя, как напряжение дня медленно отпускает его. — Откуда мясо? — Местный фермер, — Ганнибал улыбнулся одними уголками губ. — Я предпочитаю знать происхождение того, что ем. Прослеживаемость — это вопрос уважения. К животному. К себе. — И к тому, кого вы кормите. — Особенно к тому, кого я кормлю. В камине потрескивал огонь. Где-то наверху, в музыкальной комнате, играла пластинка — что-то барочное, с виолончелью, тягучее и печальное. Уилл отрезал кусок мяса — нож входил в плоть, как в масло, и на тарелку вытек прозрачный розоватый сок. — Вкусно? — спросил Ганнибал. — Вы знаете, что да. — Я хочу услышать это от вас. Уилл поднял глаза. В полумраке столовой лицо Ганнибала казалось вырезанным из мрамора — резкие скулы, точеный нос, губы, которые редко улыбались по-настоящему, но часто изображали вежливую заинтересованность. Сейчас на них играла другая улыбка — теплая, почти нежная. — Вкусно, — сказал Уилл. — Это... это лучшее, что я ел в своей жизни. — Я рад. Они ели в молчании. Уилл привык к этим паузам — они не были неловкими. Ганнибал умел создавать пространство, в котором тишина становилась комфортной, как старое кресло. Можно было думать. Можно было не думать. Можно было просто быть. — Вы когда-нибудь задумывались, Уилл, — начал Ганнибал, отставляя бокал, — о природе близости? — В каком смысле? — В самом прямом. Что делает двух людей близкими? Общие интересы? Физическое влечение? Время, проведенное вместе? Уилл пожал плечами: — Все вместе, наверное. Я не эксперт в этом вопросе. — Вы скромничаете. Ваша способность к эмпатии делает вас экспертом в человеческой природе, даже если вы не применяете эти знания к себе. — Моя эмпатия работает только с убийцами, — Уилл усмехнулся. — С нормальными людьми я теряюсь. — А я? — Ганнибал подался вперед, и свет от камина отразился в его глазах, превращая их в расплавленное золото. — Я нормальный человек? Вопрос повис в воздухе. Уилл чувствовал, что от ответа зависит что-то важное, но не мог понять, что именно. — Нет, — сказал он наконец. — Вы не нормальный. — И что же я? — Вы... — Уилл замялся, подбирая слова. — Вы единственный человек, рядом с которым я не чувствую себя сумасшедшим. Ганнибал ничего не ответил. Он просто смотрел — долго, изучающе, как смотрят на картину, в которой с каждым взглядом открываются новые детали. Потом встал, обошел стол и остановился за спиной Уилла. Его руки легли на плечи — тяжелые, теплые, уверенные. — Вы напряжены, — произнес он тихо, почти на ухо. — Позвольте мне. Пальцы начали двигаться — медленно, методично, разминая узлы мышц, которые Уилл даже не осознавал. Это было... Невыносимо... . Уилл закрыл глаза, позволяя себе раствориться в ощущениях. Впервые за долгое время он не думал о работе, о мертвых девушках, о грибах, прорастающих сквозь плоть. Существовал только этот момент, эти руки, это тепло. — Вы дрожите, — заметил Ганнибал. — Я не... — ему хотелось произнести "я не боюсь" но даже для самого себя такой ответ казался не уместным. — Я знаю, — пальцы скользнули выше, к шее, касаясь кожи под воротником рубашки. — Это не страх. Это что-то другое. Уилл резко встал. Стул отъехал назад с неприятным скрежетом. — Мне пора. — Уже? — Ганнибал не двинулся с места. — Мы еще не добрались до десерта. — Я... Мне нужно проверить собак. — Ваши собаки в порядке, Уилл. Вы звонили своему соседу час назад. Уилл сжал кулаки. Он ненавидел, когда его видели насквозь. Но еще больше он ненавидел то, что с Ганнибалом это было неизбежно. — Что вы от меня хотите? — вырвалось у него. Ганнибал медленно обошел стол и встал напротив. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. В полумраке его лицо казалось маской — прекрасной, но непроницаемой. — Я хочу, чтобы вы остались, — сказал он просто. — Я хочу, чтобы вы перестали убегать. От меня. От себя. От того, что происходит между нами. — А что между нами происходит? — Вы знаете. Уилл покачал головой: — Я ничего не знаю. Я больше ничего не знаю. С тех пор как вы появились в моей жизни, все... смешалось. Я не понимаю, где заканчиваюсь я и начинаетесь вы. Я не понимаю, что реально, а что — плод моего больного воображения. — Ваше воображение не больное, — Ганнибал сделал шаг вперед. — Оно просто видит больше, чем вам комфортно. Как и мое. Он протянул руку и коснулся щеки Уилла — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Уилл вздрогнул, но не отстранился. — Останьтесь, — повторил Ганнибал. — Позвольте себе почувствовать то, что вы чувствуете. Не анализируйте. Не убегайте. Просто... будьте. И Уилл остался. Они пили вино у камина. Говорили о музыке, об искусстве, о природе зла. Ганнибал рассказывал о Флоренции, о галерее Уффици, о картине Боттичелли «Рождение Венеры», которую он считал высшим воплощением красоты. Уилл слушал, и впервые за долгое время его разум был спокоен. Когда часы пробили полночь, Ганнибал проводил его до двери. — В следующую пятницу? — спросил он. — В следующую пятницу, — подтвердил Уилл. На пороге, уже собираясь уходить, он обернулся: — Ганнибал? — Да? — То, что вы сказали... о близости. Вы так и не ответили на свой вопрос. Ганнибал улыбнулся — на этот раз по-настоящему, и улыбка осветила его лицо, сделав почти человеческим. — Близость, Уилл, — это когда двое видят друг в друге то, что больше никто не видит. И не отворачиваются. Дверь закрылась. Уилл стоял на крыльце, вдыхая холодный ночной воздух, и думал о том, что только что переступил черту, с которой нет возврата. Он еще не знал, насколько прав. ---