Созерцание.

Месяцы шли, и что-то внутри Уилла менялось. Он чувствовал это физически — как будто под кожей поселилось что-то новое, чужеродное и одновременно родное. Словно вторая душа, которая прорастала сквозь его собственную, как мицелий сквозь плоть жертв Садовника. Случаи становились все более жестокими, все более изощренными, и Уилл с тревогой замечал, что понимает их. Не просто анализирует — понимает. Красота смерти, которую Ганнибал так часто обсуждал за ужином, перестала быть абстрактной концепцией. Она обретала плоть и кровь — в буквальном смысле. — Вы боитесь себя, — сказал Ганнибал однажды вечером. Они сидели в его кабинете — не за обеденным столом, а в кожаных креслах, разделенные журнальным столиком с нетронутой шахматной доской. Уилл пришел не на ужин — пришел потому что не мог не прийти. Потому что его собственная голова стала тюрьмой, и только здесь, в этом доме, стены раздвигались. — Я боюсь того, кем становлюсь, — поправил Уилл. — А кем вы становитесь? — Тем, кого вы хотите во мне видеть. Ганнибал откинулся в кресле, сложив руки на коленях. Сегодня на нем был бордовый свитер — цвет запекшейся крови, подумал Уилл, и тут же одернул себя за эту мысль. — Я никого не хочу в вас видеть, кроме вас самого, — произнес Ганнибал. — Я лишь помогаю вам снять слои... социальных условностей, страхов, чужого мнения... которые скрывают вашу истинную природу. — И какова моя истинная природа? — Вы знаете. Уилл вскочил с кресла: — Хватит! Хватит говорить со мной загадками! Каждый наш разговор — это гребаная шахматная партия, в которой я даже не знаю правил! Он почти кричал. В висках стучало. Энцефалит, который Ганнибал так заботливо скрывал от него, пожирал мозг, искажая реальность, превращая дни в лихорадочный сон. Но Уилл не знал этого. Он думал, что сходит с ума. Ганнибал поднялся. Медленно, плавно, как хищник, который не хочет спугнуть добычу. Подошел к Уиллу и остановился так близко, что их дыхание смешалось. — Вы не сходите с ума, Уилл, — сказал он тихо. — Вы пробуждаетесь. И это пугает вас, потому что пробуждение всегда болезненно. Кокон рвется. Крылья, еще влажные, расправляются впервые. Это больно. Но это необходимо. — Крылья? — Уилл горько усмехнулся. — Я не бабочка, Ганнибал. Я убийца. Я чувствую их всех — всех этих чудовищ, за которыми охочусь, — и я понимаю их. Я понимаю, почему они делают то, что делают. И часть меня... часть меня хочет сделать то же самое. — Вот оно, — выдохнул Ганнибал, и в его глазах загорелся тот самый янтарный огонь. — Вот что я ждал услышать. — Вы... ждали этого? — Я ждал, когда вы признаетесь себе. Мне. В том, кто вы есть на самом деле. Уилл отшатнулся, но Ганнибал схватил его за запястье — сильно, до боли. — Отпустите. — Нет. Вы бежите от меня с первого дня нашей встречи. Хватит. Он притянул Уилла к себе. Их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Уилл чувствовал запах вина в дыхании Ганнибала, видел крошечные морщинки в уголках его глаз, замечал, как бьется жилка на его шее — размеренно, спокойно, как метроном. — Чего вы боитесь больше, Уилл? — прошептал Ганнибал. — Что я причиню вам боль? Или что вам это понравится? Ответа не последовало. Да он и не требовался. Ганнибал сократил оставшееся расстояние и поцеловал его. Это не было нежно. Это не было похоже на романтические сцены из фильмов, где влюбленные замирают в трепетном касании губ. Это было жестко, требовательно, почти жестоко — как укус. Зубы впились в нижнюю губу, и Уилл почувствовал вкус собственной крови. Он должен был оттолкнуть. Должен был ударить, убежать, позвать на помощь. Вместо этого он ответил. Его руки сами легли на плечи Ганнибала, сминая дорогую ткань свитера. Он вцепился в эту ткань, как утопающий хватается за спасательный круг, и поцеловал в ответ — так же жадно, так же отчаянно. Мир сузился до этой точки контракта. До двух тел, прижатых друг к другу. До вкуса крови и вина на губах. Ганнибал толкнул его к стене. Спина ударилась о книжные полки — что-то упало, разбилось, но ни один из них не обратил на это внимания. Руки Ганнибала скользнули под рубашку Уилла — горячие ладони на холодной коже, контраст, от которого перехватывало дыхание. — Ты дрожишь, — выдохнул Ганнибал, оторвавшись от его губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее, к ключице. — Я... я не... — Не боишься. Я знаю. Это возбуждение. Его зубы сомкнулись на коже чуть выше ключицы — не укус, но обещание укуса. Уилл застонал, сам не ожидая от себя такого звука. Ганнибал в ответ издал низкий, довольный звук — почти мурлыканье. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал он, и его дыхание обожгло влажную от поцелуев кожу. — Как долго я смотрел на тебя и думал... каков ты на вкус. — И каков же? Ганнибал поднял голову. Его зрачки были расширены, почти полностью поглотив радужку — два черных колодца, в которых Уилл видел свое отражение. — Как спасение, — ответил он. — Как грех, который стоит совершить. Он опустился на колени. Уилл закрыл глаза. Его пальцы вплелись в светлые волосы Ганнибала, сжимая их, направляя. Комната наполнилась звуками — влажными, непристойными, — и Уилл думал, что никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Это было неправильно. Это было грязно. Это было самое чистое, самое честное, что с ним когда-либо случалось. Когда все закончилось, они остались лежать на ковре перед камином. Огонь почти догорел, угли мерцали алым, отбрасывая на стены причудливые тени. Ганнибал лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Уилла с выражением, которое тот не мог расшифровать. Собственничество? Нежность? Голод? — О чем ты думаешь? — спросил Уилл. — О том, что я хочу сохранить тебя, — ответил Ганнибал. — Навсегда. — Ничто не длится вечно. — Нет. Но некоторые вещи... некоторых людей... стоит сохранить. В памяти. В искусстве. На тарелке. Уилл не понял последней фразы. Он был слишком измотан, слишком опустошен, чтобы анализировать. Он просто закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — впервые за долгие месяцы, без кошмаров. Когда он проснулся на следующее утро, Ганнибала рядом не было. На журнальном столике стоял поднос с завтраком: омлет с трюфелями, свежевыжатый апельсиновый сок, кофе в фарфоровой чашке. И записка, написанная каллиграфическим почерком: «Ты ушел до рассвета. Я не держу тебя. Но знай: дверь всегда открыта. Г.» Уилл смял записку и бросил в камин, где еще тлели угли. Бумага вспыхнула и сгорела за секунды. Но слова остались. Выжженные в памяти, как клеймо. ---