Яд в крови

Я сидела на холодном бетонном крыльце, прислонившись спиной к белой колонне. Шесть таких колонн держали фасад бывшей администрации — белый кирпич, колониальный стиль, чужеродный памятник чьих-то амбиций посреди ржавых контейнеров, бараков и ангаров, собранных словно из мусора после катастрофы. Ветер нёс запах соли и гниющего металла. Где-то далеко лаяла собака. Противостояние длилось уже четыре месяца. Четыре месяца мы прятались, отстреливались, хоронили тех, кого ещё можно было похоронить. Тех, кто умирал по-настоящему. Сегодня в доме остались только мы — те, кого смерть обходила стороной. Те, кого она забыла забрать. Я смотрела на серое небо сквозь прищуренные веки. Тишина перед бурей всегда самая громкая. Она звенит в ушах, давит на грудную клетку, заставляет сердце биться медленнее, словно готовясь остановиться. Выстрелы прозвучали раньше, чем я успела их заметить. Они шли прямо на нас. Не прятались, не петляли между укрытиями — просто шли. Чёрные костюмы, чёрные маски, серебряная змея на рукаве — эмблема Кобры, хозяина этой войны. Они двигались как люди, которые точно знают, что уже победили. Как хозяева жизни. Первый выстрел — и из окна второго этажа вывалилось тело. Я узнала светлые волосы, мелькнувшие в воздухе. Новичок. Присоединился пять дней назад, молодой парень лет тридцати, ещё не до конца понимавший, во что ввязался. Его тело ударилось о землю с влажным хрустом, и я услышала, как что-то сломалось внутри него — рёбра, позвоночник, неважно. Он не был одним из нас. Он действительно умер. Второй выстрел я не услышала. Только почувствовала. Удар в грудь был похож на раскалённый лом, пробивший тело насквозь. Меня отбросило назад, затылок встретился с краем ступеньки, и мир на мгновение стал белым, потом чёрным, потом снова белым. Я лежала на холодной земле, и каждый вдох давался с таким трудом, словно лёгкие наполнились битым стеклом. Из дыры в груди толчками выходила кровь — тёмная, почти чёрная, горячая на холодном воздухе. Я не умру. Я не умру. Я не умру. Мантра, которую я повторяла каждый раз. Она не делала боль меньше, но помогала не сойти с ума от осознания того, что твоё тело сейчас — просто кусок мяса, который медленно сшивает себя обратно. Змеёныши зачищали здание. Я слышала их шаги, отрывистые команды, звуки выстрелов. Наши даже не пытались сопротивляться — это и не требовалось. Смерть не брала нас, но боль была настоящей. Всегда настоящей. Тела скидывали прямо рядом со мной. Сначала блондинчик, потом ещё кто-то — я не видела лиц, только слышала глухие удары. Потом ещё и ещё. Я считала про себя, потому что это давало хоть какую-то опору в реальности. Три. Четыре. Пять. На девятом теле сбрасывать перестали. Тишина. Шаги. Другие шаги — тяжелее, увереннее. Я услышала, как хрустит гравий под дорогими ботинками. Командир. Он обходил тела, и я чувствовала его приближение каждой клеткой кожи — холод, идущий от него, особый запах одеколона и оружейной смазки. Он остановился надо мной. Я не видела его лица, только чёрный силуэт на фоне серого неба. Он опустился на корточки, и я почувствовала холодное лезвие ножа, прижатое к рёбрам — точно между четвёртым и пятым. — Проверка, — сказал он спокойно. Голос был глухим из-за маски. Удар. Точный, профессиональный. Лезвие вошло в сердце, и на этот раз боль была такой, что я забыла, как дышать. Мир свернулся в точку, и эта точка была красной, пульсирующей, агонизирующей. Критические повреждения. На восстановление уйдут дни, а не часы. Я услышала, как он вытер нож о мою же куртку, встал и пошёл дальше. Такой же удар получил каждый из девяти тел. Контрольный. Чтобы даже бессмертие не помогло быстро. Зачистка заняла ещё минут пятнадцать. Потом звуки начали удаляться. Двигатели машин заурчали, затихли вдалеке. И наступила настоящая тишина. Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Тело восстанавливалось медленно, и каждый миллиметр срастающейся плоти отдавался тупой, выматывающей болью. Первое, что я смогла сделать — перевернуться на бок. Меня вырвало желчью и кровью. Грудь горела, спина горела, каждое движение напоминало, что несколько часов назад я была мертва. Я села. Мир качнулся, но устоял. Посмотрела на куртку — две дырки. Крови на ткани почти не осталось, регенерация втянула всё обратно. Тело само себя чинило, экономя каждую каплю. Остальные лежали вокруг — девять неподвижных тел. Я знала, что к утру они тоже встанут. Может, не все. Кто-то восстанавливался медленнее, кто-то быстрее. Блондинчик не встанет никогда. Нужно идти. Я поднялась на ноги, пошатываясь. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью, но идти было можно. Нужно было идти. В бар. В «Джекки и Ден». Бар был сделан из старого пассажирского вагона — ржавого снаружи, но удивительно уютного внутри. Он стоял глубоко в неподконтрольной зоне, там, куда змеи не совались без серьёзного повода. Слишком далеко, слишком опасно, слишком много таких, как мы. По пути я заметила, что один из складов вскрыт. Дверь болталась на одной петле, внутри было темно. Любопытство — порок, от которого я так и не избавилась за все свои долгие годы. Я надела зелёные очки — старая технология, позволявшая видеть то, что скрыто от обычных глаз. Внутри склад оказался странным. Кто-то втиснул кусок торгового центра в промышленную коробку из гофрированного металла. Кафельный пол, эскалатор, который никогда не заработает, стойки для кофейни, затянутые полиэтиленом. Мои потрёпанные берцы оставляли грязные следы на бежевом кафеле. Я прошла вглубь, в комнату, где планировали сделать что-то вроде кофетерия. Пластиковые стулья, сложенные в углу, стойка с ржавым кофейным аппаратом, меню на стене. Противостояние изменило планы многих. Я уже собиралась уходить, когда краем глаза заметила движение. Крысёнышь. Так мы называли тех, кто рыскал по заброшкам в поисках наживы. Худой парень в грязной одежде копался в коробках в дальнем углу. Он поднял голову, увидел меня, замер. В его глазах был страх — обычный человеческий страх перед тем, чего он не понимал. Я ничего не сказала. Просто вышла. Кто я такая, чтобы судить? Я не лучше. Дверь в «Джекки и Ден» была потрёпанной, железной, со следами пуль и ржавчины. Я постучала определённым образом — три быстрых, два медленных. Через минуту дверь приоткрылась. — Живая, — констатировала девушка, впуская меня внутрь. Коричневый кожаный жилет, высокие сапоги выше колена — её неизменный образ. Денни была здесь с самого начала, ещё когда этот вагон был просто баром, а не убежищем для тех, кого смерть забыла. — Получила свой пропуск на тот свет? — спросила она, кивая на стойку, где уже стояла пепельница и бутылка с водой. Алкоголь при регенерации был противопоказан — он замедлял процесс, иногда необратимо. — Ага, — я показала две дырки в куртке. — Даже дополнительный взяла. На будущее. Она хмыкнула, закурила. Дым поплыл по тесному пространству вагона, смешиваясь с запахом старого дерева и металла. Когда район перекрыли, змеи начали убивать всех по спискам. Кто составлял эти списки — неизвестно до сих пор. Но точно одно: ни одной светлой души там не было. Только те, кто имел контакт с бездной. Только те, кто уже умирал и возвращался. Только мы. Кобра и сам был тёмным ублюдком — хозяин элитного отряда наёмников, человек с репутацией, от которой кровь стыла в жилах даже у бессмертных. Но зачем ему уничтожать себе подобных? Слухи ходили разные. Одни говорили, что он ищет способ умереть по-настоящему и проверяет его на нас. Другие — что он собирает коллекцию бессмертных тел для каких-то ритуалов. Третьи — что он просто сумасшедший. Верить слухам было всё равно что верить предсказаниям старой сороки. Но смерть в списках Кобры имела один плюс. Если твоё имя числилось как «обезвреженный объект», контур не реагировал на тебя. Можно было проходить через защитные барьеры, не вызывая тревоги. Поэтому я и сидела на том крыльце, поэтому и позволила себя убить. Я взяла спальник, забралась в дальний угол вагона, где Денни устроила что-то вроде ночлежки — несколько матрасов на полу, одеяла, пахнущие пылью и чужими телами. Закрыла глаза. Регенерации нужно было время. К рассвету я стояла на границе защитного барьера. Боль почти ушла, осталась только тупая ноющая тяжесть в груди и спине. Дырки в куртке я зашила кое-как найденной в баре ниткой. Серое утро накрывало город — спокойные улицы, мусор, гонимый ветром, редкие прохожие, которые старались не смотреть друг на друга. Город, привыкший к войне. Я шла в направлении военной части, где базировались змеи. Одна из многих, но эта была особенной — здесь находился центр водоснабжения для нескольких кварталов, включая казармы. Мы не хотели зла. Мы просто хотели существовать. Но они вынудили нас. Яд берёт всех. Яд из крови теракотовых — так нас называли — берёт даже бессмертных. Словно чума, он разъедает каждую клетку, каждый сантиметр плоти, и никакая регенерация не спасает. Мы не злые. Но мы тьма. А тьма не прощает. Задняя часть территории была плохо охраняема — слишком много уверенности, слишком много веры в защитный контур. Я обошла посты, нашла канализационный люк, вскрыла его и прыгнула в темноту. Внизу пахло дерьмом, химикатами и сыростью. Вода доходила до щиколоток, холодная, вязкая. Я включила фонарик и двинулась по лабиринту труб, сверяясь с картой в голове — мы готовились к этому. Третий поворот налево, потом направо, потом прямо до развилки, где труба маркирована старой жёлтой краской. Вот она. Водопровод, идущий прямо в казармы. Я достала пилку по металлу и принялась работать. Звук был громким, отдавался эхом от влажных стен, но здесь, на глубине, меня никто не мог услышать. Минута, две, пять. Металл поддавался медленно. Руки болели. Наконец появилась щель — тонкая, но достаточная. Из неё начала сочиться вода, холодная, чистая на вид. Я сделала глубокий вдох. Потом достала нож и полоснула по левому запястью — глубоко, до самой вены. Кровь хлынула тёмным потоком, и я прижала рану к щели в трубе. Капля за каплей. Смерть за смертью. Кровь смешивалась с водой, растворялась, уходила в систему. Я представляла, как она течёт по трубам, поднимается в краны, в душевые, в кухни. Как змеи умываются ею по утрам, варят кофе, чистят зубы. Как яд проникает в их организм — незаметно, неотвратимо. Через несколько минут порез начал затягиваться. Регенерация — проклятие, которое сегодня стало оружием. Я сделала ещё один надрез. Ещё. И ещё. Пока голова не закружилась от потери крови, пока перед глазами не поплыли чёрные точки. Достаточно. Я оторвала руку от трубы, замотала предплечье обрывком ткани. Вода продолжала течь, унося мою смерть тем, кто её заслужил. Я бежала. Но не в свой район — возвращаться было нельзя, слишком опасно. Бежала дальше, в неизвестные кварталы, где меня никто не знал, где можно было затеряться. Буду хорониться здесь. Чтож, голуби — тоже крысы. Только крылатые. Прошло три дня. Я сидела на крыше заброшенного здания, смотрела на город внизу. Ветер трепал волосы, приносил запахи гари и разложения. Где-то вдалеке выли сирены — больше, чем обычно. Больше, чем в любой другой день. Эпидемия. Вспышка неизвестной болезни в рядах элитного отряда Кобры. Смертность — сто процентов. Я закурила сигарету. Дым горчил, но это было приятно — хоть что-то настоящее в мире, где даже смерть стала разменной монетой. Мы не злые. Мы просто крысы, выбравшиеся из клеток. Тьма, которая научилась давать сдачи. Где-то там, в своём бункере, Кобра, возможно ищет способ спасти своих. Возможно, уже понял, что натравил на себя не просто бессмертных, а носителей чумы, для которой нет противоядия. Но мне было всё равно. Я сделала последнюю затяжку, бросила окурок вниз — маленькая искра, исчезающая в серости рассвета. Война продолжалась. И я собиралась в ней выжить. Даже если для этого придётся умирать снова и снова