Нить Мораны

      210 лет назад

      Дом Натана всегда пах богатством.       Не золотом — золото не пахнет. И не деревом, хотя стены были из дорогого дуба, привезённого из южных земель. Нет, этот запах был тоньше: смесь воска для полировки мебели, сушёных трав, что висели пучками под потолком, и чего-то ещё, сладковато-горького, что Натаниэль научился узнавать раньше, чем собственное имя.       То, что продавал его отец.       Натан был торговцем. Все в городе знали это. Уважали. Кланялись, когда он проходил по рынку в своём тёмно-синем плаще с серебряной пряжкой. Никто не спрашивал, почему его лавка работает допоздна. Никто не замечал, какие именно люди приходят к чёрному ходу после заката.       Никто, кроме десятилетнего мальчика с рыжими волосами и веснушками, который стоял сейчас на коленях в гостиной и пытался не дышать слишком громко. — Ты привлёк их, — голос отца был тихим. Это было страшнее крика. Когда Натан повышал голос, это означало, что он ещё контролирует себя. Когда переходил на шёпот — лучше было бежать. Но бежать было некуда. — Вчера. Стража. Они пришли с обыском. Ты что-то сказал, да? Кому-то из прислуги? Или просто стоял и смотрел на них своими коровьими глазами, и они что-то заподозрили? — Я ни… — голос Натаниэля сорвался. — Я никому ничего не говорил, отец. Я просто сидел в своей комнате. — Сидел, — Натан усмехнулся. Он стоял у камина, и в руке у него была кочерга. Не та, которой ворошат угли — тонкая, с острым крючком на конце. Раскалённая. Красная полоса на конце светилась в полумраке комнаты. — Ты всегда сидишь. Ты всегда тихий. И всё равно что-то в тебе… неправильное. Слабое.       Кочерга опустилась.       Натаниэль не закричал. Он научился не кричать несколько лет назад, когда отец впервые ударил его так, что остался шрам на спине. Крики только раздражали Натана. Крики продлевали боль.       Раскалённый металл коснулся плеча. Мальчик услышал шипение собственной кожи. Запах палёного мяса ударил в ноздри, и мир на мгновение стал белым. Но он не закричал. Только закусил губу до крови, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты позоришь меня, — прошептал Натан, наклоняясь к сыну. От него пахло травами — теми самыми, сладковато-горькими. Кочерга всё ещё прижималась к плечу, вжигая боль глубже, в самое нутро. — Если стража вернётся… если они найдут что-то в подвале… я буду знать, что это ты. И тогда я не остановлюсь на плече.       Он убрал кочергу. Натаниэль покачнулся, но устоял на коленях. На рубашке расплывалось тёмное пятно — там, где ткань приплавилась к коже. Боль пульсировала в такт сердцу.       В дверь постучали.       Натан выпрямился. Взглянул на окно — за ним уже темнело. Кто мог прийти в такой час? Не покупатели — те приходили только после полуночи. Не стража — те не стучатся. — Мэри! — крикнул он, не оборачиваясь. — Открой!       Мать Натаниэля появилась в дверях гостиной так тихо, что мальчик заметил её только по тени на полу. Мэри была красивой женщиной — блондинка с зелёными глазами, тонкими пальцами и лицом, которое когда-то принадлежало боярскому роду. Она сбежала из дома в семнадцать, чтобы выйти замуж за Натана. Её семья отреклась от неё. Теперь, глядя на мужа с кочергой в руке и сына, сжавшегося на коленях, она, наверное, в очередной раз пожалела об этом.       Но ничего не сказала. Никогда не говорила. Только кивнула и вышла в прихожую.       Натаниэль слышал, как открылась дверь. Как мать охнула — негромко, но удивлённо. А потом в гостиную вошли они.       Шесть женщин.       Они не походили ни на кого, кого мальчик видел раньше. Одежды их были простыми — тёмные плащи, кожаные доспехи, сапоги, запачканные в дорожной грязи. Но лица… лица были древними. Не старыми — древними. Глаза смотрели так, будто видели то, что скрыто от обычных людей. И, возможно, так оно и было.       Старшая из них — высокая, с седой прядью в чёрных волосах — перевела взгляд с Натана на мальчика, стоящего на коленях, на кочергу в руке мужчины, на тёмное пятно на плече ребёнка. Её глаза сузились. Воздух вокруг словно стал горячее от злобы и осуждения, что сквозили в этом взгляде — Мы ищем ту, кого коснулась Морана, — сказала она. Голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила, от которой Натан невольно сделал шаг назад. — Нить привела нас сюда. — Здесь нет никакой «той», — Натан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Моя жена — Мэри. Моя прислуга — несколько девушек. Но они… — Нить ведёт не к женщине, — перебила другая мара, помоложе, с рыжими волосами, заплетёнными в тугую косу. Она шагнула вперёд и посмотрела прямо на Натаниэля. Сквозь тонкую ткань рубашки она уже видела ожог — свежий, ещё не остывший. Её пальцы сжались в кулаки. — Она ведёт к нему.       Тишина стала плотной, как вода в пруду. — К мальчику? — седая мара нахмурилась. — Этого не может быть. Мары — всегда девушки. Морана не ошибается. — Морана не ошибается, — подтвердила третья, с лицом, испещрённым мелкими шрамами. — Значит, это не ошибка.       Они приблизились к Натаниэлю. Он не смел поднять головы. Только чувствовал, как их взгляды скользят по нему — по рыжим волосам, веснушкам, по свежему ожогу на плече, который всё ещё сочился сукровицей. — Дитя, — старшая мара опустилась перед ним на корточки. Её голос вдруг стал мягче, но в глазах всё ещё горел холодный гнев — обращённый не на него. — Подними голову.       Натаниэль поднял.       В её глазах он увидел что-то, чего никогда не видел во взгляде отца. Не гнев. Не презрение. Жалость? Нет, не жалость. Понимание. И ещё — едва заметную дрожь ее рук. Она была в ярости. Просто умела это скрывать. — Как тебя зовут? — спросила она. — Н-натаниэль, — выдохнул он. — Натаниэль, — мара кивнула. Её взгляд на мгновение скользнул к его плечу, и она вытянулась от напряжения, как струна. — Ты знаешь, почему мы здесь?       Он покачал головой. — Богиня выбрала тебя, — сказала мара. — Морана, хозяйка зимних ветров, повелительница нитей жизни. Она коснулась твоего лба, когда ты спал. И теперь ты — один из нас. Мара. — Он не пойдёт ни с кем, — голос Натана прозвучал резко, но в нём чувствовался страх. — Он мой сын. Моя собственность. Я не отдам его какой-то шайке…       Старшая мара повернулась к нему так быстро, что Натан попятился к стене. Она не сказала ни слова. Просто смотрела. Но кинжалы в её руке — тонкие, серебряные, смертоносные — потянулись к торговцу, не касаясь. Просто обещая.       Натан побледнел. Кочерга выпала из его руки и с грохотом покатилась по паркету. — Я… я воспитываю его, — пробормотал он. — Как отец.       Никто ему не ответил. Одна из мар сделала шаг в его сторону — просто шаг, без угрозы, но Натан вжался в стену, как нашкодивший пёс. Нити внутри него — грязные, с налётом чёрного — дрожали. Марам не нужно было говорить вслух. Натан и так всё понял.       Старшая мара снова повернулась к мальчику. — Если ты согласишься пойти с нами, — сказала она тихо, чтобы слышал только он, — ты больше никогда не вернёшься в этот дом. Ты готов?       Натаниэль посмотрел на отца. На мать, которая стояла в дверях, прижимая платок к губам и не произнося ни слова. На свои колени, которые уже затекли от долгого стояния. На плечо, которое всё ещё горело. — Я готов, — сказал он. — Тогда вставай. Твоя новая семья ждёт.       Он встал. Ноги дрожали, но он устоял. Сделал шаг к старшей маре — и ни одной слезы не пролил.       В дверях гостиной Мэри открыла рот. Потом закрыла. Её зелёные глаза блестели, но она промолчала. Она всегда молчала. Никогда не защищала сына. Никогда не уходила от мужа. Просто стояла и смотрела, как её мальчик уходит с незнакомками в ночь.       Натаниэль не обернулся к ней.       Он знал, что она не последует за ним.       Когда они вышли в прихожую, он услышал тихий всхлип — не из комнаты, где остались родители. Сбоку, из-за угла коридора, ведущего на кухню. Он узнал бы этот звук из тысячи.       Кейтлин.       Она стояла в тени, прижимая ладони ко рту, чтобы не зарыдать в голос. Ей было восемь лет. Рыжие волосы растрепаны, передник перепачкан мукой — она помогала на кухне, когда услышала шум. Голубые глаза — такие же, как у него, хотя никто никогда не говорил об этом вслух — были красными от слёз. Слуги шептались, что Кейтлин — незаконнорождённая дочь Натана от какой-то служанки, которую он выгнал. Правды не знал никто. Но Натаниэлю было всё равно. Для него она была просто Кейтлин. Лучшая подруга. Единственный человек в этом доме, кто разговаривал с ним не как с вещью.       Они встретились взглядами. Она хотела броситься к нему — он видел это по тому, как её ноги напряглись, как тело подалась вперёд. Но она не побежала. Только прижала ладони к губам сильнее, чтобы не закричать.       Натаниэль покачал головой — едва заметно. Не сейчас.       Она поняла. Кивнула. И осталась стоять в тени, провожая его глазами.       Они вышли на улицу. У калитки, когда Мары уже ждали, отпустив его вперёд, Кейтлин всё-таки выбежала следом. Босиком, по снегу, в тонком платье — она не успела надеть ничего тёплого. Догнала его у самой калитки, схватила за руку. — Натаниэль! — выдохнула она, и голос её сорвался на шёпот, потому что кричать она тоже разучилась. — Не уходи. Пожалуйста. Кто меня защитит, когда ты уйдёшь?       Он посмотрел на неё — маленькую, дрожащую от холода и страха. Её нить была яркой, золотистой, такой живой. Совсем не такой, как у отца. — Я вернусь за тобой, — сказал он. — Обещаю.       Она шмыгнула носом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Снежинки запутались в её рыжих волосах, и она вдруг показалась ему старше — намного старше своих восьми лет. — Обещаешь? — спросила она. — Обещаю.       Она сжала его пальцы так сильно, что побелели костяшки. Потом разжала. Отступила на шаг. — Тогда иди, — прошептала она. — И возвращайся скорее.       Натаниэль кивнул. Повернулся и пошёл к марам, которые ждали его в темноте, за воротами.       Он не обернулся. Боялся, что если обернётся — не сможет уйти.       А Кейтлин стояла у калитки, обхватив себя руками, и смотрела, как он исчезает в снежной мгле. Плакала. Но не кричала.       Она тоже научилась не кричать.

***

Два года спустя. Обитель Мар       Храм стоял в глубине леса, там, где сосны смыкали кроны так плотно, что даже в полдень царил сумрак. Древние камни стен помнили ещё первых Мар — тех, кого Морана выбрала тысячу лет назад. Натаниэль привык к этому месту. Привык к запаху мха и старых книг, к тихому пению сестёр по вечерам, к тому, что его никто не бил.       Два года. Два года он учился быть Марой. — Корень зверобоя сушат в тени, — говорила Ирина, его наставница, перебирая пучки трав, развешанные под потолком её комнаты. — На солнце он теряет силу. Запомнишь? — Запомню, — кивал Натаниэль, и правда запоминал.       Он оказался способным учеником. Травы, ягоды, грибы — всё это имело свои голоса, свои цвета, свои секреты. Натаниэль учился различать поганку от сыроежки по запаху, волчью ягоду от черники — по тому, как дрожит их лист под пальцами. Лекарства, настойки, припарки — Ирина говорила, что он схватывает быстрее, чем любая из её прежних учениц. — Мальчишка, а туда же, — ворчала Мария, самая строгая из сестёр, но в её голосе не было злобы. Только суровая справедливость. — Смотри, Натаниэль, если перепутаешь болиголов с дудником — я заставлю тебя самому пробовать отвар.       Он не перепутал.       Елена, самая воинственная из его сестёр, учила его обращаться с ножами. — Ты мара, а не воин, — говорила она, кружа вокруг него с двумя клинками. — Но иногда нить нужно резать, а не рвать. И для этого нужна сталь.       Она была быстра, как змея. Натаниэль получал синяки и ссадины, но с каждым месяцем держался дольше. Елена хвалила редко, но когда хвалила — на душе становилось тепло. В её редких улыбках было что-то родное — то, чего он никогда не видел в доме отца.       Яна и Ясвена, самые молодые из сестёр, относились к нему как к младшему брату. Таскали за собой в лес, показывали, как отличить след упыря от следа дикого кабана, как обойти логово лешего, не потревожив. — Лешие, они безобидные, — объясняла Ясвена, пока они сидели на поваленном дереве. — У них череп вместо головы и рога — большие, ветвистые. Страшные, да. Но они просто хотят, чтобы их лес не трогали. — А ты видела лешего? — спрашивал Натаниэль. — Видела. Он подарил мне корзину морошки. Представляешь? Череп с рогами — и корзина ягод.       Натаниэль тогда засмеялся — впервые за много месяцев. Ясвена улыбнулась, и он заметил, что у неё нет двух передних зубов — она потеряла их в схватке с утопленником. Это делало её похожей на ребёнка, хотя ей было уже восемнадцать.       Яна была тише. Она больше наблюдала, чем говорила, но её молчание не было холодным. Она просто слушала — по-настоящему, всем существом. Иногда Натаниэлю казалось, что Яна слышит даже его мысли.       Но больше всего он любил проводить время с Айрой.       Самой старой из Мар. Той, что с седой прядью в чёрных волосах — теперь седых волос стало больше, почти половина. Айра сдала за последние два года. Двигалась медленнее, говорила тише, иногда забывала, где оставила свои травы. Сёстры готовились к тому, что скоро богиня заберёт её душу в перерождение. Они не плакали — Мары не плакали о тех, кто уходит к Моране. Но они дежурили у её постели по очереди, и Натаниэля тоже просили присматривать за старушкой.       Он сидел у её ног, положив голову ей на колени, и слушал. — Мороки, — говорила Айра, перебирая его рыжие волосы слабыми пальцами. — Слуги Тени. Ты их бойся, мальчик. Не потому, что они злые — они не злые. Они просто другие. Мары провожают души к свету. Мороки забирают их во мрак. Мы работаем на одной земле, но разными дорогами. — А под маской у них правда чернота? — спрашивал Натаниэль, вспоминая деревенские шепотки. — Кто знает, — Айра усмехалась, и морщины вокруг её глаз собирались в лучики. — Я встречала одного Морока, когда была молодой. Он так и не снял маску. Но глаза у него были… печальные. Очень печальные.       Айра рассказывала ему и о других: о водяных, что топят путников в полнолуние, об утопленниках, которые встают из болот, чтобы забрать живых с собой, о призраках, застрявших между мирами. Натаниэль слушал, открыв рот, и запоминал каждое слово.       Но главное, чему он научился за два года — это видеть нити. Тонкие, золотые, тянущиеся от каждого живого существа. Айра говорила, что у него талант. — Ты чувствуешь их глубже, чем мы, — сказала она однажды. — Может быть, потому что ты — первый. Мужчина-мара. Морана знала, что делала.       Натаниэль не был уверен, что богиня знала, что делала. Но он был благодарен. Благодарен этим женщинам, которые стали ему семьёй. Ирине, с её добрыми глазами и шрамами на лице — она никогда не рассказывала, откуда они, но Натаниэль догадывался, что не от хорошей жизни. Елене, с её клинками и редкими улыбками. Яне и Ясвене, с их детским смехом и взрослой серьёзностью, когда дело касалось нечисти. Марии, суровой и справедливой. И Айре — мудрой, старой, уходящей.       В тот вечер Айра не вышла к ужину. — Она ушла в царство Богини, — тихо сказала Ирина, выходя из комнаты старушки. Её глаза были красными, но сухими. — Сегодня. На закате.       Натаниэль замер. В груди что-то сжалось — не так, как от боли отцовской кочерги. Иначе. Глубже. Это была первая потеря, которую он почувствовал всем существом. Айра была для него не просто наставницей — она была бабушкой, какой у него никогда не было. Она рассказывала сказки. Гладила по голове. Знала ответы на все вопросы, даже те, которые он боялся задать. — Она… она больше не вернётся? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Её душа переродится, — ответила Мария, стоявшая в дверях. В её голосе не было мягкости — только правда. — Может быть, через сто лет. Может, через тысячу. Мы не узнаем.       Натаниэль не плакал. Он разучился плакать задолго до того, как попал в обитель. Но в ту ночь он долго сидел у окна, глядя на звёзды, и думал о том, что Айра теперь где-то там — или не там, а внутри этих холодных огней. Он думал о том, успела ли она сказать всё, что хотела. Успела ли она проститься.       Ему казалось, что нет. Что всегда остаётся что-то недосказанное. Слова, которые застревают в горле и никогда не находят выхода.       А на рассвете Ясвена вбежала в его комнату растрёпанная, с горящими глазами. В её руках был факел — она явно только что вскочила с постели и даже не успела заплести косу. — Натаниэль! Зов! Мы чувствуем новый зов!       Он спустился в главный зал, где уже собрались все сёстры. Даже Елена, которая обычно не покидала тренировочный двор, стояла у алтаря Мораны, сжимая в руке свой любимый кинжал. На алтаре горела свеча — её зажгли в память об Айре, и пламя отбрасывало танцующие тени на лица сестёр. — Морана выбрала новую, — сказала Мария. Её голос звучал торжественно, но в нём чувствовалась усталость. Потеря Айры забрала часть и её силы. — Мы должны найти её. — Я иду с вами, — сказал Натаниэль.       Сёстры переглянулись. Ирина шагнула вперёд и положила руку ему на плечо. Её пальцы были тёплыми — живыми. — Идём, — мягко сказала она. — Ты теперь часть нас. Айра бы хотела.       Они вышли из обители ранним утром. Лес встречал их птичьим гомоном и запахом оттаявшей земли — весна в этом году пришла рано. Снег почти сошёл, только в низинах ещё белели островки прошлогодней стужи. Натаниэль шёл рядом с Ириной, вдыхая полной грудью. — Ты скучаешь по дому? — спросила Ирина, когда они углубились в чащу.       Натаниэль помолчал. Дом. Странное слово. Для него домом теперь был храм. Но в памяти всё ещё жили запахи — воска, трав, дыма. И голоса. — По Кейтлин, — сказал он. — По матери. Но не по нему.       Ирина кивнула. Её лицо с мелкими шрамами — на скуле, на подбородке, у виска — ничего не выражало, но в глазах теплело. Натаниэль никогда не спрашивал, откуда у неё эти шрамы. Ему казалось, что это было бы жестоко — лезть в прошлое, которое она явно не хотела вспоминать. Но иногда, глядя на неё, он думал, что они похожи. Не внешне — внутренне. — Ты сильный, — сказала она. — Сильнее, чем знаешь. — Я не уверен, — тихо ответил Натаниэль. Иногда по ночам ему снился отец. И кочерга. И он просыпался в холодном поту, сжимая простыни так, что трещала ткань. — Я уверена, — твёрдо сказала Ирина. — Ты помогаешь Яне и Ясвене, хотя они старше. Ты не жалуешься на тренировках у Елены, хотя она тебя в кровь разбивает. Ты учишь травы, хотя это скучно. Ты не стал злым, Натаниэль. А мог бы.       Он не знал, что ответить. Поэтому просто шёл дальше.       Они шли ещё несколько часов. Дорога вилась между холмами, пересекала ручьи, выходила на просёлочные тракты. Натаниэль не сразу понял, куда они направляются. Только когда вдалеке показались знакомые очертания города, когда запахло дымом и кожей, когда улицы стали узнаваемыми — его сердце пропустило удар. — Нет, — сказал он, останавливаясь. — Нет, не может быть. — Может, — Ирина встала рядом. — Зов привёл нас сюда, Натаниэль. К твоему дому.       Он смотрел на улицу, которую знал как свои пять пальцев. Вот лавка мясника, где он однажды украл кусок колбасы для голодной Кейтлин. Вот колодец, из которого она вытащила его кота — кота, которого отец потом утопил. А вот и дом. Дом Натана. Высокий, крепкий, с дубовыми ставнями и кованой калиткой. Ворота были закрыты, но из трубы вился дым — кто-то внутри жил. — Кейтлин, — выдохнул Натаниэль. — Ей десять. Как раз тот возраст. Десять лет — когда Морана приходит.       Он посмотрел на Ирину. Глаза его горели — впервые за два года. Не болью, не тоской. Надеждой. Такой яркой, что она почти жгла. — Это она, да? Это Кейтлин?       Ирина улыбнулась — редко, тепло, по-матерински. В её улыбке было что-то от Айры — та же мудрая грусть, то же знание того, что счастье всегда недолго. — Да, — сказала она. — Я чувствую её нить. Она яркая. Сильная. И очень знакомая.       Натаниэль рванул вперёд, но Ирина схватила его за руку. Её пальцы сжались крепко — не больно, но уверенно. — Не беги. Мы должны войти вместе. Как Мары.       Он кивнул, с трудом сдерживаясь. Ноги дрожали от нетерпения. Два года. Два года он ждал этого момента. И вот теперь он снова стоял перед этим домом — но уже не жертвой, а тем, кто пришёл спасать.       Сёстры выстроились за спиной Марии — теперь старшей, после ухода Айры. Она первая подошла к калитке и постучала.       Дверь открылась почти сразу. Слуги — старые и новые — высыпали на крыльцо, глядя на незваных гостей с испугом и любопытством. Натаниэль узнал кухарку Марту — она стала ещё толще, и передник её был измазан тестом. Узнал конюха Генриха — тот поседел на висках. Узнал поварёнка Тома, который когда-то тайком подкармливал их с Кейтлин пирожками.       И среди всей этой суеты, в дверях, за спинами слуг, стояла она.       Кейтлин.       Десять лет. Рыжие волосы отросли и вились по плечам. Голубые глаза — точно такого же оттенка, как у него — смотрели на прибывших с удивлением и недоверием. Она была бледнее, чем помнил Натаниэль. И тише. Под глазами залегли тени — она плохо спала. Но это была она. — Кейтлин! — не выдержал он, вырываясь вперёд.       Она посмотрела на него. На секунду в её глазах вспыхнуло узнавание — а потом слёзы хлынули градом. — Натаниэль? — прошептала она. — Ты… ты вернулся? — Я обещал, — сказал он, подходя ближе.       Она бросилась к нему, обхватила за шею, и он почувствовал, как она плачет — беззвучно, как училась когда-то. Её нить пульсировала золотом, таким ярким, что у него закружилась голова. Она пахла хлебом и дымом — так же, как два года назад. Так же, как дом. — Морана выбрала тебя, — сказал он ей на ухо, чтобы никто больше не слышал. — Ты теперь будешь с нами. Навсегда.       Она отстранилась, не понимая. Её глаза были красными, щёки мокрыми от слёз. Но сёстры уже приближались. Мария, Елена, Яна, Ясвена, Ирина. Они смотрели на девочку с уважением и теплом — как когда-то смотрели на него. — Здравствуй, Кейтлин, — сказала Мария. — Мы давно тебя ждали.       Натаниэль оглянулся. Сердце его колотилось где-то в горле — он искал мать. Мэри. Блондинка с зелёными глазами, которая всегда молчала, но иногда по ночам заходила в его комнату и гладила по голове, думая, что он спит. Она никогда не защищала его при отце. Но по ночам — по ночам она приходила. И это что-то значило.       Он не нашёл её.       В дверях, в глубине прихожей, стоял Натан. Отец. Он почти не изменился за два года — разве что морщин прибавилось, а волосы стали тоньше. В руке у него не было кочерги. Только стеклянный стакан с чем-то тёмным — наверное, тем самым, сладковато-горьким.       Натан смотрел на сына без удивления. Будто ждал. — Ищешь мать? — спросил он. Голос был ровным, почти спокойным, но Натаниэль знал этот тон. Знакомая тишина перед бурей. — На кладбище ищи. Западный склон, под старой берёзой. Она умерла в прошлом году. Лёгкие отказали.       Натаниэль вздрогнул. Ноги стали ватными. Мир качнулся.       Мать умерла. Мэри, которая так и не сказала ни слова, так и не защитила его, так и не ушла от мужа — умерла. Одна. На кладбище. Под берёзой. Он представил её — худую, бледную, с зелёными глазами, которые уже ничего не видели. Она звала его перед смертью. А он не пришёл. — Она… — начал он, но голос сорвался. — Она часто спрашивала о тебе, — перебил Натан. — Перед смертью. Всё звала. Но ты же не пришёл. Ты был занят своими ведьмами. — Замолчи, — сказала Ирина.       Она шагнула между Натаниэлем и отцом, заслоняя мальчика собой. Её нити взвились вокруг, серебряные и острые. На её лице — том самом, в шрамах — не было страха. Только холодная решимость. — В этом доме больше нечего делать, — сказала она, не оборачиваясь. — Кейтлин, ты готова идти с нами?       Девочка шмыгнула носом, вытерла слёзы и посмотрела на Натана. Тот не сказал ни слова. Не попрощался. Не благословил. Просто стоял в дверях со своим стаканом и смотрел. — Готова, — сказала Кейтлин твёрдо. В её голосе не было страха. Только усталость. — Тогда идём.       Ирина взяла Кейтлин за руку, другой рукой обняла Натаниэля за плечи и вывела их за калитку. Остальные сёстры двинулись следом, плотным кольцом замыкая процессию.       Натаниэль не обернулся. Он смотрел прямо перед собой — на дорогу, на лес, на обитель, которая теперь стала его домом.       Но в ушах всё ещё звучал голос отца: «На кладбище ищи».       Мать умерла. Он так и не сказал ей ничего важного. Не попрощался. Не простил.       И теперь уже никогда не скажет.

***

      Кейтлин отмыли в горячей воде — смыли с неё кухонную золу, муку, запах дыма, который пропитал её волосы за десять лет жизни в доме Натана. Вода в купели стала бурой от грязи, и Ясвена трижды меняла её, пока Кейтлин наконец не стала похожа на человека — бледного, худого, с прозрачной кожей и огромными голубыми глазами.       Одели её в простую льняную рубаху — такую же, в какую когда-то одели Натаниэля. Уложили спать в комнату, где когда-то спала Айра. Кейтлин уснула почти сразу, свернувшись калачиком, поджав колени к груди — так спят дети, которые привыкли защищать себя сами. Устала от дороги, от слёз, от новой жизни, которая обрушилась на неё.       Натаниэль сидел на подоконнике в коридоре и смотрел, как луна пробивается сквозь кроны сосен. Ночь была тихой — только ветер шуршал в листве да где-то далеко кричала сова.       Ирина нашла его там. — Не спишь? — спросила она, присаживаясь рядом. Она была без верхней одежды, в простом платье, и выглядела почти обычной женщиной — если бы не шрамы и не серебряные нити, что плясали в её глазах. — Не могу, — ответил он. Помолчал. Потом сказал, глядя в пол: — Ирина, можно тебя спросить? — Спрашивай. — Кейтлин… она правда моя сестра? Я хочу знать. По-настоящему. Можно ли как-то это понять?       Ирина долго молчала. Луна светила на её лицо, подсвечивая мелкие шрамы — на скуле, на подбородке, у виска. Натаниэль смотрел на них и думал: кем нужно быть, чтобы носить такие отметины и не озлобиться? Не стать жестокой, как его отец? — Это было понятно с первого взгляда, — тихо сказала Ирина. — Даже когда мы пришли за тобой в первый раз. У неё твои глаза, Натаниэль. Твои волосы. Твоя нить — она не такая, как у чужих людей. Она переплетается с твоей.       Натаниэль замер. — Так значит… — Да, — Ирина кивнула. — Она твоя сестра. По крови. По отцу. И может быть, поэтому Морана выбрала её. Богиня любит забирать детей из домов, где им не место. Как забрала тебя. Как забрала её.       Натаниэль закрыл глаза. Где-то глубоко внутри пустота — та, которая появилась после того, как он понял, что мать никогда не защитит его — наполнилась чем-то тёплым. Не счастьем. Не радостью. Чем-то другим.       Знанием, что он не один.       В этом мире есть человек, который связан с ним не только магией Мораны, но и кровью. Человек, который понимает, каково это — расти в доме Натана. Который видел то же, что и он. Который выжил. — Она знает? — спросил он. — О том, что мы… что отец… — Не знаю, — честно ответила Ирина. — Но когда будет время — ты сам ей расскажешь. Или не расскажешь. Это твой выбор.       Натаниэль кивнул. Потом спросил: — А мама? Она… она знала?       Ирина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была грусть — такая старая, что, казалось, она помнит её всегда. — Думаю, да, — сказала она. — Женщины всегда знают такие вещи. Даже если молчат. — Почему она молчала? — вырвалось у него. Это мучило его больше всего. Не удары отца. Не ожог. А материнское молчание.       Ирина вздохнула. Положила руку ему на плечо — туда, где когда-то был ожог. Теперь на этом месте остался только бледный рубец. — Потому что иногда любовь и страх живут в одном сердце, Натаниэль. И не всегда побеждает любовь. Это не делает её плохой. Это делает её человеком.       Он не знал, утешило ли его это. Но что-то внутри — та самая пустота — чуть-чуть уменьшилось. — Спасибо, — сказал он.       Ирина погладила его по голове — так же, как делала это на протяжении двух лет. — Спи, Натаниэль. Завтра начнётся новая жизнь.       Он кивнул, слез с подоконника и пошёл в свою комнату. Но перед этим заглянул в комнату Кейтлин.       Девочка спала, поджав колени к груди, и во сне что-то шептала. Волосы разметались по подушке рыжим облаком. Натаниэль прислонился к дверному косяку и долго смотрел на неё.       В груди было странное чувство — смесь радости и печали. Радость от того, что она здесь. Печаль от того, что им пришлось пройти через такое, чтобы оказаться здесь.       Он прикрыл дверь и улыбнулся — впервые за много дней.       У него была сестра.       И пока это было правдой — всё остальное могло подождать.