Нить Мораны

      Шли вторые сутки пути до королевства Мориам — Рэвена.       Дорога тянулась через холмы, поросшие чахлым кустарником, и редкие деревца, согнутые ветрами, напоминали стариков, уставших от жизни. Небо было серым, низким, обещало снег, но всё никак не решалось его подарить — будто сама природа замерла в ожидании, не зная, чего ждать от этого странного отряда. Отряд двигался медленно — принцы не спешили, и даже Морок, обычно молчаливый и терпеливый, начинал проявлять признаки нетерпения, то и дело касаясь поводьев своего вороного коня.       Натаниэль ненавидел каждую минуту этого путешествия.       Ненавидел снег под копытами, который скрипел так, словно лес оплакивал его возвращение. Ненавидел мерное покачивание седла, от которого начинала кружиться голова — хотя головокружение было единственным, что он ещё чувствовал. Ненавидел взгляды стражников, которые то и дело косились на него, будто ожидали, что он в любой момент превратится в чудище из детских страшилок. Один из них — молодой, с ещё не успевшим обрасти щетиной подбородком — постоянно шептал молитву, перебирая чётки. Натаниэль насчитал сорок семь раз за последний час.       Но больше всего он ненавидел то, во что был одет.       Ему выдали новую одежду. Прошлая — чёрные штаны, рубашка и бордовый кафтан — не пережила битвы с упырями. Ткань пропиталась кровью — не его, мёртвой, но от того не менее отвратительной — и пришла в негодность. Елена, когда ещё была жива, учила его: «Кровь нечисти въедается в ткань навсегда. Никакой травой не выведешь. Только сжечь». И теперь на нём была церемониальная мантия Мар.       Красная.       Алая, как закат перед бурей. Как кровь на снегу. Как платья, в которых умерли его сестры.       Натаниэль смотрел на неё с отвращением, которое не мог скрыть, даже если бы попытался. Оно сочилось из каждой поры его мёртвого тела, пульсировало там, где когда-то билось сердце. Мантия была тяжёлой, расшитой серебряными нитями — каждая из них, казалось, впивалась в плечи, напоминая о долге, который он не выбирал. Высокий воротник душил, хотя дышать ему не требовалось. Длинные рукава волочились по земле, собирая грязь и снег — символ того, как Мары, некогда чистые и светлые, теперь вынуждены месить эту мёрзлую жижу.       В ней было жарко — хотя жара он не чувствовал. В ней было неудобно — хотя неудобство было единственным, что ещё напоминало ему о былом существовании.       «Церемониальная мантия Мар», — сказал Рико, протягивая её. Глаза принца горели таким восторгом, будто он дарил не одежду, а реликвию. — «Мы хранили её двести лет. Ждали, когда она снова кому-нибудь понадобится».       Натаниэль хотел швырнуть эту тряпку в лицо принцу. Хотел сказать, что Мары не носят церемониальных одежд, потому что их церемония — это жизнь, а не мёртвые тряпки, которые двести лет пролежали в чьём-то сундуке, пропитавшись нафталином и чужими надеждами. Хотел закричать, что красный цвет теперь для него — цвет смерти. Собственной смерти. Смерти сестёр, которые кричали, когда обрывались их нити.       Но он промолчал.       «Дарёному коню в зубы не смотрят», — подумал он и принял мантию. Пальцы, когда он брал её, дрожали — не от холода, а от той самой ненависти, которую он научился прятать глубоко внутри, туда, где раньше жила надежда.       Переодевался он в одиночестве, за скалой, куда отошёл, чтобы никто не видел его тело. Тело, которое больше не было живым. Луна взошла, когда он стянул пропитанную кровью рубашку — старую, дырявую, ту, что дали ему в отряде, даже не спросив, удобно ли. Лунный свет был холодным, беспощадным, он не скрывал недостатков — он подчёркивал их.       Натаниэль замер.       Кожа была неестественного оттенка — бледно-серая, с синеватым отливом, как у утопленника, пролежавшего в воде несколько дней. Трупный цвет. Под лунным светом она казалась почти прозрачной — можно было разглядеть тёмные вены, которые больше не несли кровь, а просто лежали под кожей, как высохшие русла рек. На этом фоне шрамы выделялись ещё резче — белые полосы на груди, на рёбрах, на плече, где когда-то коснулась раскалённая кочерга отца. Смерть не забрала их. Смерть только подчеркнула, сделала более рельефными, более… правильными, что ли. Будто эти шрамы были единственным, что в нём осталось по-настоящему живым.       Натаниэль провёл пальцами по груди.       Ничего.       Никакого биения. Никакой вибрации. Никакого намёка на то, что когда-то здесь теплилась жизнь. Сердце лежало в груди мёртвым камнем — он чувствовал его тяжесть, но не слышал. Лёгкие не требовали воздуха — он вдохнул по привычке, и лёгкие послушно расширились, но не получили ни облегчения, ни удовлетворения. Живот не просил еды — последний раз он нормально ел 200 лет назад. Холод, который он не чувствовал, был внутри — не снаружи, а там, где раньше жила жизнь.       Он смотрел на своё отражение в тусклом лезвии кинжала, который сунули ему в руки перед выходом, и думал о том, что стал тем, кого всегда ненавидел. Нечестью. Ходячим мертвецом. Тем, кого Мары должны были отправлять на перерождение, а не тем, кто должен их лечить.       Тем, кого он сам убивал сотнями. — Что бы сказала Богиня, — прошептал он в пустоту, и голос его прозвучал глухо, будто из могилы, — узнав, что один из служителей и сам стал нечестью?       Слова повисли в холодном воздухе. Никто не ответил. Только ветер шевельнул ветки ближайшей сосны, и Натаниэлю показалось — на мгновение, — что он слышит смех. Свой собственный смех. Тот, которым он смеялся когда-то, двести лет назад, когда мир был другим, а он — живым.       А потом из темноты — из-за скалы, где никто не мог стоять, потому что там была только стена, покрытая мхом и вековой пылью — раздался голос. Глухой, с металлическими нотками, словно говорил не человек, а само железо, скрежещущее по камню. — Твоей Богине плевать.       Натаниэль вздрогнул — впервые за два дня. Резко обернулся, и рука сама потянулась к кинжалу — туда, где раньше висели ножны. Но ножен не было. Оружие у него забрали после боя с упырями.       Морок стоял в трёх шагах, прислонившись к скале с таким видом, будто ждал здесь целую вечность. Чёрная маска лисы смотрела прямо на него, и в прорезях для глаз чернела такая глубина, что у Натаниэля перехватило горло — хотя горло тоже не нуждалось в воздухе. Он не слышал, как тот подошёл. Не чувствовал его нити — потому что у Морока не было нити. Только пустота. Такая же, как у него самого. — С чего ты взял? — спросил Натаниэль раздражённо. Голос прозвучал резче, чем он хотел, но он не стал смягчать его. Он вообще перестал смягчать голос для кого бы то ни было. — Откуда тебе знать, что думает Богиня? Ты с ней разговаривал? Или Тень шепнула тебе на ухо?       Морок не ответил. Он стоял неподвижно, и чёрная маска не выражала ничего, но Натаниэль почему-то почувствовал, что слуга Тени усмехается. Просто — беззвучно, внутри себя, там, где у нормальных людей бьётся сердце. Это чувство было странным — не магическим, не нитяным, а каким-то… животным. Интуитивным. — Кожа вернёт себе нормальный оттенок, — сказал Морок вместо ответа. Голос его был сухим, будто он перечислял факты, не имеющие к нему никакого отношения. Будто речь шла о погоде или о цене на хлеб. — Через несколько недель. Может быть, через месяц. Сердце тоже начнёт биться — не сразу, но начнёт. Магия, которую я вложил в тебя, постепенно восстанавливает тело. Ты будешь дышать, есть, чувствовать тепло. Неотличим от обычного человека. — А внутри? — спросил Натаниэль, натягивая красную мантию. Ткань скользнула по плечам, тяжёлая, как саван. Она пахла лавандой — кто-то явно старался сохранить её свежей. Этот запах был отвратителен в своей искусственности. — Внутри я тоже стану обычным? Буду бояться? Любить? Ненавидеть? Или ненависть — это единственное, что осталось?       Морок промолчал. — Вот и ответ, — сказал Натаниэль, застёгивая пряжку на вороте. Пальцы слушались плохо — мёртвые мышцы не хотели работать. — Богине плевать. Или не плевать. Ты просто не знаешь. Никто не знает. Даже она, наверное, уже забыла, что мы существуем.       Он вышел из-за скалы, даже не взглянув на Морока.       Но он чувствовал его взгляд на своей спине. Тяжёлый. Неотступный. Как удавка, которая связывала их теперь навсегда.

***

      Привал закончился через час.       Солнце клонилось к закату, когда Ичиро подозвал Натаниэля жестом — резким, властным, не терпящим возражений. Стражники сняли с него кандалы. Металл был холодным — холоднее, чем тело Натаниэля. Он потёр запястья, на которых остались красные полосы — единственное живое пятно на всей его серой коже. — Мы решили, — сказал Рико с той своей мальчишеской улыбкой, которая начинала раздражать Натаниэля всё сильнее. В ней было что-то от щенка, который приносит хозяину палку и ждёт похвалы. — Что в кандалах нет необходимости. Ты доказал свою преданность, а Морок не даст тебе наделать глупостей. — Я ничего не доказывал, — ответил Натаниэль, даже не глядя на принца. Он смотрел на свои запястья — на красные полосы, которые медленно, очень медленно начинали бледнеть. — Я просто не дал Мороку умереть. Это разные вещи. Если ты перепутал — это твои проблемы.       Рико хотел возразить, но Ичиро перебил его. Старший принц был практичнее младшего — он не верил в сказки и не ждал благодарности. — Кандалы сняты, — сказал он. — Но лошадей на всех не хватило. Ты поедешь с Мороком.       Натаниэль посмотрел на лошадь, которая везла его два дня — гнедую кобылу с длинной мордой, сонными глазами и торчащими рёбрами. Животное выглядело так, будто его не кормили неделю. Потом перевёл взгляд на Морока, который уже сидел в седле своего вороного, держась с такой прямотой, будто его позвоночник был сделан из стали. Вороной конь фыркнул и ударил копытом — он явно не горел желанием делить седло с кем-то ещё. Свою лошадь было откровенно жаль, поэтому действительно было бы лучше оставить её в этом постоялом дворе. Её подлечат, напоят и приведут в порядок. Но мысль о том, что придётся ехать в одном седле с Мороком - угнетала. — С ним? — переспросил Натаниэль. — С ним, — подтвердил Ичиро. — Не нравится — можешь плестись пешком.       Натаниэль вздохнул — глубоко, как учили сёстры, когда нужно было успокоиться. «Дыши, мальчик, дыши. Даже если нечем — дыши. Это помогает думать». Подошёл к вороному коню, взялся за луку седла и одним движением забросил себя на круп, позади Морока.       Неловкость была мгновенной.       Он не знал, куда деть руки. Держаться за седло было неудобно — конь шёл шатко, и Натаниэля бросало из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Держаться за Морока было… неправильно. Слуга Тени сидел так, будто его тело было вырезано из дерева, и любое прикосновение к нему казалось кощунством — словно прикасаешься к чему-то священному и запретному одновременно. — Если ты упадёшь, — сказал Морок, не оборачиваясь, — я не буду тебя ловить. — Не просил. — Хорошо.       Они тронулись.       Конь шёл ровно, но Натаниэль всё равно чувствовал каждую кочку, каждый камень на дороге, каждую выбоину, которую копыта вороного находили с завидным упорством. Чтобы не упасть, ему пришлось схватиться за пояс Морока — пальцы сомкнулись на жёсткой коже плаща, пахнущей дымом и чем-то ещё, неуловимым, похожим на запах грозы.       Слуга Тени напрягся. Натаниэль почувствовал это — как стальная пружина сжалась под его руками. Каждая мышца Морока стала твёрдой, как камень. — Не любишь прикосновений? — спросил он. — Не люблю живых, — ответил Морок. — Я не живой. — Знаю. Поэтому и терплю.       Они ехали молча. Ветер свистел в ушах, трепал полы красной мантии, бросал в лицо колючие снежинки. Где-то впереди, во главе отряда, Рико обернулся — его черные волосы развевались, как знамя — и крикнул, перекрывая ветер: — Натаниэль! Я распоряжусь найти для тебя белого коня! Как в легендах! Красная мара на белом коне — это же то, что нужно! Люди будут падать ниц!       Натаниэль не ответил. Только покачал головой — медленно, устало. — Он всегда такой? — спросил он у Морока. — Он верит в сказки, — ответил слуга Тени. В его голосе не было презрения — только констатация факта. Будто он говорил: «Солнце встаёт на востоке. Рико верит в сказки. Вода мокрая». — Верит, что Мары — это надежда. Что вы можете всё. Что вы — свет в конце тоннеля. — А мы не можем? — Ты сам знаешь ответ.       Натаниэль замолчал. Ветер нёс запах приближающегося города — дым, кожу, хлеб, навоз, тысячи тел, спрессованных в каменных мешках. Тысячи нитей жизни, сплетённых в один огромный клубок. Он почти чувствовал их — это было похоже на головокружение, на тошноту, на желание закрыть глаза и никогда не открывать. «Сколько из них я оборву, прежде чем умру снова?» — подумал он. И не нашёл ответа.

***

      Когда до Рэвена остался день пути, Морок исчез.       Просто — растворился в лесу, как тень, которая вдруг вспомнила, что ей не обязательно быть привязанной к телу. Оставил Натаниэля одного на коне. Стражники засуетились, зашептались, принцы нахмурились. Ичиро приказал остановиться, Рико начал что-то говорить о предательстве.       Но через час слуга Тени вернулся.       И не один.       За ним шла белая кобыла.       Чистая, как первый снег, с длинной гривой, которая струилась на ветру, и умными тёмными глазами, в которых отражалось небо. Она ступала легко, почти не касаясь земли — казалось, что она парит над дорогой. И смотрела на Натаниэля без страха. С любопытством. С доверием, которого он не заслуживал. — Откуда? — спросил Натаниэль, слезая с вороного и подходя к ней. — У одного торговца, — коротко ответил Морок. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и маска его была повёрнута к кобыле с чем-то, похожим на удовлетворение. — Он был должен мне за одну услугу. — Какую услугу? — Не твоё дело.       Кобыла ткнулась носом в ладонь Натаниэля. Тёплая. Живая. Её дыхание было влажным и пахло сеном. Её нить была золотистой, яркой — совсем не такой, как у него самого. Она пульсировала, как маленькое солнце, и Натаниэль вдруг понял, что скучал по этому чувству — по живому теплу, по биению жизни, которое можно потрогать руками. — Привет, — тихо сказал он, проводя рукой по её морде. — Привет, красавица. Ты не боишься меня? Я похож на мертвеца.       Кобыла фыркнула и мотнула головой, будто говоря: «Мне всё равно. Ты гладишь меня правильно».       Натаниэль улыбнулся.       Не той кривой усмешкой, которой он встречал принцев. Не той холодной полуулыбкой, которую дарил Мороку. А настоящую. Тёплую. Живую. Такую, какой он не улыбался двести лет — с тех пор, как попал на попечение к сёстрам. — Ты умеешь это делать, — сказал Морок. Натаниэль поднял взгляд. Слуга Тени стоял в трёх шагах, чёрная маска смотрела на него, и в прорезях для глаз — нет, не чернота. Что-то другое. Что-то, похожее на удивление. Или даже — на зависть. — Что именно? — Улыбаться. Натаниэль хотел ответить что-то колкое — про то, что Морок, наверное, забыл, как это делается, про то, что улыбка — это привилегия живых. Но передумал. Вместо этого он легко запрыгнул на кобылу — она даже не шарахнулась, только переступила копытами и довольно всхрапнула. — Поехали, — сказал он. И они поехали.

***

      Рэвен встретил их запахами.       Город разросся за двести лет. Натаниэль помнил его маленьким — деревянные дома, кривые улочки, грязь, которую не вывозили месяцами, и запах реки, в которую сливали все нечистоты. Теперь здесь были каменные здания в три-четыре этажа, мощёные площади, высокие шпили соборов, уходящие в небо, и фонтаны с чистой водой. Людей стало больше. Гораздо больше. Они копошились внизу, как муравьи, каждый со своей нитью, со своей судьбой, со своей маленькой трагедией.       И они смотрели.       Натаниэль чувствовал их взгляды — сотни глаз, провожающих отряд. Кто-то крестился, кто-то шептался, кто-то отворачивался, боясь встретиться с ним взглядом. Дети тыкали пальцами, матери прижимали их к себе, старики качали головами. — Мары вернулись, — слышал он. Голоса были разными — испуганными, злыми, любопытными. — Мёртвые ходят по земле. Это знак. Конец близко. — Она ведьма. Смотрите, красная мантия. Как в старых книгах. — Не ведьма. Мара. Это хуже. Говорят, они крадут души детей. — А это мальчишка? Почему мара — мальчишка?       Натаниэль сидел на белой кобыле прямо, держа голову высоко. Красная мантия струилась по бокам коня, и он вдруг понял, что сейчас выглядит в точности как те картинки, которые когда-то рисовали в книгах о Марах. Только на картинках Мары улыбались. А он — нет. — Мне стоило бы нести собственную голову в руках, — сказал он громко, так, чтобы слышали и стражники, и принцы, и толпа. В его голосе не было горечи — только усталая насмешка. — Чтобы подтвердить мнение народа.       Рико обернулся, не понимая. Его светлые брови сошлись на переносице. — Это из небылиц, — объяснил Натаниэль, не глядя на принца. — Про Мару, которая ходит без головы. Детишкам рассказывают, чтобы не шалили. Представляете, каково это — стать детской страшилкой, когда ты всю жизнь спасал этих детей от настоящих чудовищ?       В этот момент из толпы прилетел помидор.       Точный бросок — прямо в лицо. Натаниэль успел прикрыться полой мантии. Красный сок брызнул на алую ткань, и он, к своему ужасу, не сдержал смеха.       Смех вырвался из него — громкий, хриплый, почти истерический. Он смеялся, потому что это было смешно. Потому что после двухсот лет в могиле помидор в лицо казался вершиной абсурда. Потому что он понятия не имел, как ещё реагировать на то, что его, Мару, служителя богини смерти, забрасывают овощами. — Идеально, — сказал он, отряхивая мантию. Пальцы оставляли красные разводы на красной ткани — сок смешивался с тканью, и было уже не понять, где пятно, а где узор. — Красное на красном. Даже пятен не видно. Прямо судьба — быть красным, чтобы помидоры не портили вид.       Морок фыркнул — коротко, резко, будто подавился смехом. Это был первый раз, когда Натаниэль услышал от него хоть какой-то звук, кроме слов. — Несладко тебя встречает публика, — заметил слуга Тени. — Я никогда не был любимцем толпы, — ответил Натаниэль. — Даже когда был жив. Особенно когда был жив.       Они проезжали мимо овощного лотка. Продавщица — дородная женщина с красным от гнева лицом и руками, перепачканными в земле — замахнулась гнилой репой, но не бросила, встретившись взглядом с Натаниэлем. Замерла с открытым ртом, так и не решившись. — Повезло же мне, — протянул Морок. В его голосе появилась странная нотка — не жалоба, нет, скорее… усталое восхищение. — Оживить самую дерзкую из Мар. — Ты не оживлял меня по доброй воле, — напомнил Натаниэль, не оборачиваясь. — Ты выполнял заказ.       Морок ничего не ответил. Только кобыла под Натаниэлем всхрапнула, будто соглашаясь.

***

      Дворец Рэвена был огромен.       Мраморные колонны, золотые лепнины, высокие окна из цветного стекла, которые отбрасывали на пол разноцветные тени. Натаниэль чувствовал себя чужим в этом великолепии — слишком ярком, слишком живом, слишком… человеческом. Каждый камень здесь кричал о жизни, о богатстве, о власти. А он был мёртв. Мёртв, и красная мантия волочилась за ним по мраморному полу, оставляя невидимый след — след того, что в этот дворец пришла смерть.       У входа Морок остановился. — Я не пойду дальше, — сказал он. — И так натерпелся компании высокородных особ. У них лица, которые хочется содрать. Вместе с кожей. — Боишься, что снимут маску? — спросил Натаниэль. — Узнают, кто ты на самом деле?       Морок не ответил. Просто развернул коня и уехал в сторону конюшен, оставив после себя только запах дыма и грозы.       Натаниэля тут же схватили за руки — не больно, но крепко, как берут провинившегося пса. На запястья снова надели кандалы. Железо было холодным и тяжёлым.       Он фыркнул, но ничего не сказал. Бесполезно.       Стража повела его по длинным коридорам, мимо портретов древних королей — все они смотрели на него с высоты своих веков, и в глазах их было что-то похожее на осуждение. Мимо статуй — мраморных богинь и героев, которые не могли ему помочь. Мимо слуг, которые жались к стенам, как будто он был чумой.       Аудиенция проходила в тронном зале.       Король Кенго Мориама сидел на высоком кресле, обитом бархатом цвета бордового вина. Ему было за пятьдесят, но выглядел он старше — глубокие морщины, седые волосы, глаза, которые видели слишком много: и войны, и предательства, и смерть детей. Натаниэль видел его нить — она была золотой, почти чёрной в некоторых местах, там, где горе и усталость сделали своё дело. — И это та самая Мара? — спросил король, глядя на Натаниэля сверху вниз. В его голосе было разочарование. — Мальчишка. Я ожидал женщину. Ведьму. Кого-то… более внушительного. — Ваше величество, — начал Рико, делая шаг вперёд, но Натаниэль перебил его. — Мары — не ведьмы, — сказал он резко, чеканя каждое слово, так, чтобы они звенели, как удары молота по наковальне. — И если Ваше Величество не в силах понять эту разницу, то я не буду помогать. Можете закапывать меня обратно — в этот раз я хотя бы не буду дёргаться.       В зале повисла тишина.       Советники переглянулись. Рико замер с открытым ртом. Ичиро, стоявший у окна, едва заметно усмехнулся.       Король прищурился. — Дерзкий, — сказал он. — Но я ожидал худшего. Говорят, Мары были гордыми. Что ж. Хорошо. Ты знаешь, что от тебя требуется? — Мне сказали, что нужно продлить жизнь принцу Кевину, — ответил Натаниэль, потирая запястья под кандалами. Железо натирало кожу, но он почти не чувствовал этого. — Я должен объяснить вам кое-что, Ваше Величество. Продление жизни — это не лечение. Если я продлю жизнь старику, он не помолодеет. Он будет мучиться стариком дольше. Каждый день — как тысяча. Каждый вздох — как пытка. С вашим сыном так же. Если я просто продлю его жизнь — он останется в том же состоянии. Полумёртвый. Больной. Страдающий. И вы будете смотреть на это годами.       Король побледнел. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках трона, сжались. — Что же ты предлагаешь? — спросил он. Голос его стал тише. — Лечить. Вылечить его нити жизни. Усилить их там, где они порвались. Тогда — возможно — он придёт в себя. Очнётся. Перестанет быть… тем, кого вы, наверное, боитесь даже навестить.       Король молчал долго. Его нить дрожала — там, где боль за сына была спрятана глубоко, но Натаниэль видел её. — Хорошо, — сказал наконец Кенго. — Делай. Что ты хочешь за это?       Он сделал паузу, а потом продолжил, словно перечислял товары на рынке: — Золото? Ткани? Место при дворе? Я могу дать тебе дом. Слуг. Всё, что пожелаешь. Только вылечи моего мальчика.       Натаниэля передёрнуло.       Золото. Ткани. Место при дворе. Никогда ещё Мару не оскорбляли так, как сейчас. Люди, которым они помогали, приносили подношения — да, но это были фрукты, вышитые платки, корзины с яйцами и хлебом, свежеиспечённый хлеб, который пах детством. То, что делали своими руками. То, что шло от сердца, а не от кошелька.       А этот король предлагал золото. Холодное, бездушное, купленное на крови и налогах.       «Неужели Морок работает за золото? — мелькнула в голове Натаниэля горькая мысль. — Неужели Тень потеряла всё своё достоинство? Неужели слуги тени теперь такие же, как наёмники?» — Мне не нужно ваше золото, — сказал он вслух. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — И не нужно место при дворе. Я не собака, чтобы сидеть у ваших ног. У меня есть условие, ваше величество. И оно не обсуждается.       Король подался вперёд. Глаза его блеснули — в них был не гнев, а интерес. — Какое? — Пальметто, — сказал Натаниэль. — Королевство, которое уничтожило моих сестёр. Я хочу, чтобы оно перестало существовать. Вы дадите мне армию. И вы поможете мне стереть их с лица земли. Камень на камне не останется. Ни одного живого дерева. Ни одного колодца с чистой водой.       Тишина стала плотной, как смола. — Ты просишь войну, — сказал король. — Я прошу справедливость, — ответил Натаниэль. — Это разные вещи. Но если для вас они звучат одинаково — я не стану спорить. Называйте как хотите. Просто дайте мне возможность сделать то, что вы должны были сделать двести лет назад.       Король смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на Рико — тот кивнул, и в его глазах горел тот же огонь, что и у Натаниэля. На Ичиро — тот молчал, но не возражал. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска. — Хорошо, — сказал Кенго. — Ты получишь армию. Если вылечишь моего сына. — Тогда проводите меня к нему, — Натаниэль дёрнул кандалы. Железо звякнуло. — И снимите это. Они мешают работать с нитями. Я не смогу даже пошевелить пальцем в этих браслетах.       Король кивнул стражникам. Те замялись, переглянулись, но всё же сняли железо.       Натаниэль потёр запястья — на них остались красные полосы и синяки. — И пошёл за провожатым. Красная мантия волочилась по мраморному полу, оставляя за ним след — невидимый, но от того не менее реальный. След смерти. Следует мальчика, который был отмечен самой Мораной.       Который когда-то верил, что богиня не ошибается.       Теперь он знал: богине плевать. Но это уже не имело значения.

***

      Покои принца Кевина находились в восточном крыле дворца, там, куда редко заглядывало солнце. Натаниэль заметил это сразу — длинный коридор с окнами, выходящими на север, холодный мрамор под ногами, запах ладана, которым пытались перебить что-то другое, более стойкое и тяжёлое. С каждым шагом этот запах становился сильнее — сладковато-горький, приторный, как переспелые фрукты, которые уже начали гнить изнутри.       Провожатый — пожилой слуга в тёмно-синей ливрее, с лицом, испещрённым морщинами, — остановился перед дубовой дверью с резными ангелами. Его руки дрожали, когда он отпирал замок. — Здесь, — сказал он тихо, почти шёпотом, будто боялся разбудить того, кто внутри. — Господин… принц Кевин.       Натаниэль кивнул и толкнул дверь.       Комната была полумрачной. Тяжёлые портьеры из зелёного бархата задергивали окна, пропуская лишь тонкие полоски света, которые ложились на пол, как золотые нити. В углу теплился камин — огонь почти догорел, и в комнате было прохладно. Пахло здесь иначе, чем в коридоре — травами, воском, чем-то ещё, неуловимым, что Натаниэль не мог узнать сразу.       Посередине комнаты стояла кровать.       Большая, с резными столбиками по углам, под балдахином из того же зелёного бархата. Но балдахин был задёрнут лишь наполовину, словно тот, кто ухаживал за больным, уже отчаялся защитить его от света. Под балдахином, на тонком хлопковом одеяле, лежал человек.       Натаниэль подошёл ближе.       Принц Кевин был молод — лет девятнадцать, не больше. Тонкие черты лица, темные, разметавшиеся по подушке, длинные ресницы, которые отбрасывали тени на впалые щёки. Он выглядел как спящий — ровное, спокойное дыхание, расслабленные губы, руки, сложенные поверх одеяла. Но Натаниэль видел разницу. — Кевин, — сказал Рико за спиной. Голос его дрогнул. — Он в таком состоянии уже три месяца. Лекари разводят руками. Говорят, что это лихорадка. Что она пройдёт. Но она не проходит.       Натаниэль не ответил. Он смотрел на нити принца — тонкие, золотые, почти прозрачные. Они вились, как паутина, и в трёх местах были порваны. Целой оставалась лишь одна. — Мне нужно провести осмотр, — сказал он, не оборачиваясь. — Поверхностный. Это займёт немного времени. — Делай что должен, — ответил король. Он стоял в дверях, и в его голосе не было властности — только усталость и, кажется, страх.       Натаниэль опустился на колени у кровати. Осторожно взял руку принца — холодную, сухую, с длинными тонкими пальцами. Прижал два пальца к запястью.       Пульс был. Слабый, редкий, как у человека, который вот-вот умрёт. Но был. — Дыхание ровное, — сказал Натаниэль вслух, чтобы слышали те, кто ждал за спиной. — Слишком ровное. Как у спящего. Но спящие иногда вздрагивают во сне. Меняют позу. Этот — нет.       Он поднял веко принца. Зрачок был расширен — слишком сильно для такого тусклого света. И не реагировал. — Зрачки не сужаются. Это не простая лихорадка.       Он провёл рукой по щеке Кевина — кожа была бледной, почти прозрачной, но на скулах проступал странный, желтоватый оттенок. Натаниэль нахмурился. Потрогал волосы — тусклые, ломкие, легко выпадали между пальцами. Посмотрел на ногти — бледные, с синеватыми лунками, некоторые слоились.       И тут он заметил.       Жёлтый оттенок кожи. Не явный — тот, который можно было бы принять за игру света. Но Натаниэль знал этот цвет. Ирина когда-то учила его: «Смотри не только на нити, мальчик. Нити показывают, где порвалось. А тело показывает, почему порвалось. Жёлтая кожа — печень. Если печень болит, ищи отраву». — Что ты там рассматриваешь? — раздался голос Ичиро. Холодный, насмешливый. — Осмотр мог провести любой лекарь. Тебя воскрешали не для этого. Ты Мара. Работай с нитями.       Натаниэль промолчал.       Он не любил Ичиро — этот принц смотрел на него как на инструмент, как на молоток или топор, который можно взять, использовать и выбросить. Но сейчас он не ответил не потому, что согласился. А потому, что понял: словами здесь не поможешь. Нужны доказательства.       Он плевал на брезгливость. На то, что его мёртвые пальцы касаются лица живого принца. На то, что король и его братья смотрят на него с ужасом и надеждой.       Он наклонился к лицу Кевина, открыл его рот — осторожно, чтобы не повредить губы, которые уже потрескались и кровоточили — и вдохнул.       Запах.       Натаниэль замер.       Он узнал этот запах. С закрытыми глазами. С завязанным носом. Через двести лет, проведённых в могиле.       Трава, которую его отец продавал под покровом ночи. Сладковато-горький дым, который тянулся из-под двери его кабинета, когда Натан думал, что сын уже спит. Зелье, которое делало людей счастливыми на несколько часов, а потом превращало их в овощей — если переборщить с дозой. Если давать слишком долго.       Натаниэль выпрямился. Вытер пальцы о край мантии — машинально, хотя грязи на них не было. В груди — там, где когда-то билось сердце — что-то сжалось. Не боль. Не тоска. Что-то другое. Злость. Старая, давно забытая злость на человека, который уже двести лет как сгнил в земле. Который продолжал отравлять жизни даже после смерти. — Принц Кевин отравлен, — сказал он. И слова прозвучали как приговор.