Нить Мораны

— Принц Кевин отравлен.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрый снег на ветках.       Тишина длилась несколько секунд — те несколько секунд, когда присутствующие переваривали услышанное, не в силах поверить. — Отравлен? — первым пришёл в себя Рико. Его голос сорвался на полуслове, и он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты уверен? Откуда ты можешь знать? Ты даже не провёл никаких… никаких… — Я нюхал, — перебил Натаниэль. — Этого достаточно. — Достаточно? — Ичиро усмехнулся — холодно, как всегда. — Ты хочешь сказать, что мы должны поверить в отравление на основании того, что ты понюхал моего брата?       Натаниэль медленно повернулся к нему. Он не любил этого принца — принца с серыми глазами, в которых не было ничего, кроме расчёта. Принца, который смотрел на него как на инструмент. — Вы хотите объяснений? — сказал он. — Хорошо.       Он отошёл от кровати и встал у окна, чтобы видеть всех сразу. Красная мантия тяжело упала на пол, собирая складки вокруг ног. — Я вырос в доме человека, который торговал травами. Не теми, что продают на рынке для приправ и лекарств. Другими. Те, что дают забвение. Те, что дарят счастье на несколько часов, а потом забирают всё остальное.       Он говорил ровно, почти без эмоций, будто пересказывал чужую историю. — Мой отец был торговцем. Уважаемым. Богатым. Никто не знал, что в его подвале хранятся мешки с «сонной пыльцой» — смесью из трёх трав: корня дремлюги, листьев серебряного мака и цветов плакучей ивы. Отдельно они безвредны. Вместе — дают эффект, который вы видите. Сначала — лёгкая эйфория. Потом — сонливость. Потом — кома. Печень отказывает первой — потому что именно печень пытается расщепить яд. Кожа становится жёлтой. Потом лёгкие — дыхание становится ровным, но мёртвым. Потом сердце. Человек не умирает — он словно засыпает. И не просыпается. Никогда.       Король Кенго, стоявший у двери, побледнел. Рико замер с открытым ртом. — Откуда ты так хорошо знаешь эту смесь? — спросил Ичиро, прищурившись. — Потому что я видел, что она делает с людьми, — сказал Натаниэль, глядя прямо на него. — Потому что однажды я нашёл мешок с этой травой в комнате своей сестры. Она случайно уронила его, когда убиралась в кабинете отца. Мне тогда было десять.       Он замолчал на секунду, прогоняя воспоминания. — Мой отец не был хорошим человеком. Но он знал своё дело. К сожалению. — Что нужно делать? — спросил король. Голос его был хриплым, но твёрдым. — Сначала — очищение, — ответил Натаниэль. — Организм должен вывести яд. Для этого нужен отвар — противоядие. Он готовится из семи трав, три из которых есть в любой лекарской кладовой. Ещё две — редкость, но их можно найти. А последние две…       Он сделал паузу. — Последние две растут только в одном месте. На нейтральной территории между Рэвеном и Пальметто. У самой границы. Одна из них — «слеза утренницы» — требует особого сбора: сок нужно выжать из стебля прямо на месте, в течение часа после среза. Иначе он теряет силу. — Так пошли солдат, — сказал Рико. — Я распоряжусь, чтобы… — Нет, — перебил Натаниэль. — Солдаты привлекут внимание. Если войска Пальметто увидят отряд Рэвена на нейтральной территории — начнётся стрельба. Или хуже. — Что ты предлагаешь? — спросил Ичиро. — Мы пойдём вдвоём, — Натаниэль кивнул в сторону окна, туда, где за колонной маячила тень в чёрной маске. — Я и Морок. Служители Мораны и Тени всегда были нейтральны. Мы не принадлежим ни одному из королевств. Нас не тронут — если, конечно, пальметтцы не забыли старых обычаев. — А если забыли? — спросил Рико. — Тогда нам будет весело, — усмехнулся Натаниэль. — Но я надеюсь на лучшее.       Король посмотрел на сыновей, потом на Натаниэля. — Когда выступите? — Завтра на рассвете, — сказал Натаниэль. — Сегодня я могу только укрепить нити жизни принца. Чтобы он не угас до нашего возвращения. Это временная мера — я не смогу вылечить его полностью, не имея противоядия. Но я сделаю так, чтобы он продолжал спать, а не умирал. — Делай, — сказал король и вышел. Ичиро последовал за ним.       Рико остался.       Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Натаниэля как-то странно. Не как принц на слугу. Не как живой на мёртвого. Как… почитатель на кумира. — Ты знаешь, — сказал он тихо, когда они остались вдвоём с Кевином, который всё так же лежал без сознания, — я много читал о Марах. О ваших подвигах. О том, как вы истребляли упырей в лесах. Как помогали заблудшим душам. Но больше всего меня всегда поражало… нападение на Пальметто.       Натаниэль замер. — Что? — переспросил он. — Ваша месть, — Рико шагнул ближе, и глаза его горели. — Вы, Мары, узнали, что вашу сестру убили. И вы пошли на врага. Шестеро— против целого королевства. Это… это потрясает до глубины души. Вы не просили пощады. Вы не ждали. Вы просто пришли и… — Хватит, — сказал Натаниэль.       Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалось что-то страшное. — Пожалуйста, не надо. — Но я восхищаюсь вами, — не унимался Рико. — Твоими сёстрами. Тобой. Вы шли на смерть, но вы не отступили. Это… — Я сказал хватит, — Натаниэль поднял голову, и Рико замолчал.       Перед глазами Натаниэля вдруг встали картины. Крики сестёр. Нити жизни, рвущиеся одна за другой. Елена с мечом в груди. Ирина, закрывавшая его собой. Ясвена, которая падала на снег и больше не вставала.       Воздуха не хватало. Хотя дышать ему было не нужно.       Он почувствовал, как комната начинает плыть. Как стены сжимаются. Как голос Рико — восхищённый, восторженный — звучит всё дальше и дальше. — …и тогда ты вонзил кинжал в самого принца, но было уже поздно, и… — Я не могу, — выдохнул Натаниэль. — Пожалуйста…       Он не знал, что сказал бы дальше. Потому что в этот момент дверь открылась, и в комнату шагнул Морок. — Пора, — сказал он.       Не спросил. Не поинтересовался. Сказал — твёрдо, как приказ.       Натаниэль поднял на него взгляд. Чёрная маска смотрела из темноты, и в прорезях для глаз — нет, не чернота. Что-то, похожее на понимание. — Пора, — повторил Морок.       Натаниэль кивнул — и вздохнул с облегчением.       Он подошёл к кровати Кевина, протянул руку над его телом и потянулся к нитям. Всего несколько минут — и три разрыва, самых слабых, стянулись чуть плотнее. Не зажили — просто перестали расходиться дальше. — Этого хватит на сутки, — сказал он. — Я должен вернуться до завтрашней ночи.       Он повернулся и вышел из комнаты, даже не взглянув на Рико.       Морок шёл следом.       Коридоры дворца были пусты — слуги разбежались, когда узнали, что Морок ходит по их земле. Их шаги гулко отдавались от каменных стен. — Ты вовремя пришёл, — сказал Натаниэль. — Я видел, что ты задыхаешься, — ответил слуга Тени. — Хотя дышать тебе не нужно. — Как ты это сделал? — Наша связь, — коротко сказал Морок. — Я чувствую, когда тебе плохо.       Натаниэль промолчал. Но внутри — там, где Морок оставил своё тепло — что-то шевельнулось.

***

      Когда они взобрались на коней едва теплится рассвет.       Ворота Рэвена открылись беззвучно — стража получила приказ не мешать. Натаниэль ехал на белой кобыле, которую Тень привёл неизвестно откуда. Морок — на своём вороном, которого, несмотря на масть, он защищал с такой заботой, будто это был единственный друг в мире.       Лес встретил их тишиной. Снег скрипел под копытами, ветер шуршал в голых ветвях. Натаниэль смотрел на дорогу, но видел другое — комнату, где пахло ядом, и принца с горящими глазами, который рассказывал ему о подвиге. — Ты что-то хотел спросить, — сказал Морок, когда они углубились в чащу. — Я вижу. — Я всегда что-то хочу спросить, — ответил Натаниэль. — Любопытство — моё проклятие. — Спрашивай.       Натаниэль помолчал. Потом спросил: — Кто такие мороки на самом деле? Откуда вы берётесь? И какими способностями обладаете?       Морок ехал молча несколько секунд. Потом сказал: — Мы служим Тени. Так же, как вы служите Моране. Только вы провожаете души к свету — или обрываете нити, когда нужно. А мы забираем их во мрак. Навсегда. — Это я знаю. Я спрашиваю о другом. Откуда вы появляетесь? — Нас выбирает Тень, — сказал Морок. — Так же, как Морана выбирает Мар. Только Морана касается лба и оставляет дар. А Тень… Тень приходит во сне. И забирает что-то взамен. — Что? — Память. Имя. Иногда — лицо. Поэтому мороки носят маски. Не потому, что под ними чернота. А потому, что мы не помним, кто мы были до того, как стали служить. Маска становится нашим лицом. Единственным.       Натаниэль задумался. — А способности? — Вы видите нити жизни. Мы видим тени — то, что остаётся после смерти. То, что не ушло к Моране. Мы можем прятаться в любой тени, становиться ею. Мы можем забирать души во мрак — навсегда, без перерождения. И мы можем… возвращать. — Возвращать? — Мёртвых, — сказал Морок и посмотрел на Натаниэля. — Но это стоит нам части жизни. Мы стареем быстрее после каждого воскрешения. Тратим себя.       Они снова замолчали. Снег скрипел под копытами. — Значит, вы служите тем, кто платит? — спросил Натаниэль, не глядя на спутника. — Принцам. Королям. За золото.       Морок резко обернулся. — С чего ты взял? — А разве нет? Ты же пришёл к ним по приказу. Тебя наняли. Ты работаешь за деньги.       Голос Морока стал жёстче: — Я служу только себе. У меня нет короля. Нет хозяина. Я пришёл к принцам Рэвена, потому что они нашли тебя.       Натаниэль замолчал.       Тепло внутри — дарёное — пульсировало сильнее. — Мороки созданы для того, чтобы быть тенью Мар, — сказал мужчина тише. — Вы идёте впереди, мы — следом. Вы обрываете нити — мы забираем души. Вы лечите — мы охраняем. Так было всегда. С самого начала. — Я не знал, — сказал Натаниэль и почему-то почувствовал горечь на языке.       Они ехали молча. Снег падал на плечи, на гривы лошадей, на чёрную маску Морока. Натаниэль смотрел вперёд, но краем глаза видел силуэт справа. Видел, как уверенно Морок сидит в седле.       И вдруг понял, что смущается       Он поднёс руку к лицу, уже зная, что не мог покраснеть. У мертвеца не может быть живого жара на щеках, но чужое тепло, которое осталось от вчерашнего, вдруг разлилось по лицу, по шее, по груди мелкими неприятными мурашками. — Ты чего? — спросил Морок. — Ничего, — буркнул Натаниэль, отворачиваясь. Снег. Снег холодный. Вот на что надо смотреть. Не на профиль Морока. Не на то, как свет падает на его маску.       Настала тишина. Неловкая. Сбитая. — Морок, — сказал Натаниэль, чтобы нарушить молчание. — Что? — Как зовут твоего коня?       Мужчина удивлённо посмотрел на него — насколько мог выразить удивление человек в маске. — Снежок, — ответил он.       Натаниэль перевёл взгляд на вороного.       Чёрного, как ночь. Как сажа. Как уголь. — Снежок? — переспросил он. — Да. — У тебя чёрный конь по кличке Снежок? — Он был белым, когда я его получил, — невозмутимо сказал Морок. — Потом вырос. Шерсть потемнела. А имя осталось.       Натаниэль смотрел на него. На чёрную маску. На огромного вороного жеребца.       И засмеялся.       Впервые за двести лет — не усмехнулся, не фыркнул, а засмеялся. Громко. От души. Слёзы выступили на глазах — холодные, мёртвые, но настоящие. — Снежок, — повторил он, вытирая глаза. — Твой конь — чудовище размером с дом — Снежок. — Ты закончил? — спросил Морок, но в голосе его тоже слышалась усмешка. — Нет, — прохрипел Натаниэль. — Мне нужно минуту. — У нас нет минуты. — Тогда поехали, — сказал Натаниэль и пришпорил кобылу.       Она рванула вперёд, взбивая снег. Снежок — чёрный, огромный — понёсся следом.       Они мчались по лесу — Мара в красном, Морок в чёрном — и снег искрился вокруг них, как тысячи маленьких звёзд.       Трава ждала. Противоядие ждало. Кевин ждал.       Но в этот момент, в этом беге, на этой границе между Рэвеном и Пальметто, Натаниэль вдруг понял, что впервые за двести лет ему не хочется умирать. — Остановимся здесь, — сказал Морок, натягивая поводья.       Они въехали на поляну, залитую утренним солнцем. Снег блестел, как алмазная крошка.       Натаниэль спешился и огляделся. — Слеза утренницы, — сказал он. — Должна быть где-то здесь.       Морок слез с коня и встал рядом. — Я поищу слева, ты справа. — Договорились.       Они разошлись в разные стороны, и Натаниэль, наклонившись к земле, начал разгребать снег.       Под ним — мёртвая трава, коричневая, сухая. Но где-то здесь, у ручья, который когда-то протекал по этой поляне, должна была прятаться «слеза». Ирина учила его: «Ищи там, где земля помнит воду. Трава эта не терпит сухости. Она растёт только там, где когда-то плакала земля». — Есть? — крикнул Морок. — Нет ещё, — ответил Натаниэль.       Но он знал: они найдут. Должны найти.       Слишком много жизней висело на кону.       Слишком много нитей ждали, чтобы их сплели заново. — Нашёл! — крикнул Натаниэль, опускаясь на колени.       Под корнями старой берёзы, там, где когда-то текла вода, а теперь осталась только влажная, тёмная земля, прятался маленький серебристый росток. «Слеза утренницы» — её назвали так за то, что сок капал со стебля, как слёзы, если срезать его на рассвете.       Натаниэль осторожно вынул нож — тот, что дала ему Елена двести лет назад, — и срезал стебель у самого основания. Прозрачная жидкость выступила на срезе, скатилась по пальцам. Он подставил флакон, который захватил из лекарского крыла, и сжал стебель.       Капля. Ещё одна. Ещё. — Хватит? — спросил Тень, подходя ближе. — В самый раз, — ответил Натаниэль, пряча флакон в сумку. — Осталось найти «сердцевик» — он должен расти на южном склоне, в тени. Там, где солнце бывает только утром.       Они искали ещё час. Морок молчал — он вообще не любил болтать без дела, а в лесу, где в любой момент могли появиться разъезды Пальметто, тем более. Натаниэль тоже не разговаривал — он принюхивался, приглядывался, вспоминал уроки Ирины.       «Сердцевик узнаешь по листьям — они сложены в форме сердца, а на обратной стороне — тёмные прожилки, как вены».       Он нашёл его у подножия старого дуба. Листья были сухими — не сезон, — но корень сохранил силу. Натаниэль выкопал его, отряхнул землю и положил в сумку. — Всё, — сказал он. — Можно возвращаться. — Удивительно, — заметил Морок, оглядывая лес. — Ни одного патруля. Ни одного солдата. — Тебе жаль? — усмехнулся Натаниэль. — Просто странно. Обычно здесь кишит.       Они сели на лошадей и поехали обратно. Снег пошёл сильнее — крупные хлопья падали на маски, на плечи, на гривы коней. В лесу было тихо, только ветер шуршал в ветвях. — Морок, — сказал Натаниэль после долгого молчания. — Что? — Ты когда-нибудь снимал маску перед кем-то? При жизни? Не для битвы, не для угрозы. Просто так?       Мужчина долго молчал. Натаниэль уже думал, что он не ответит. — Только перед семьёй, — сказал наконец морок. — Брат иего жена знают. Мы близнецы, и даже если бы я хотел скрыть лицо от него — не получилось бы. — А посторонние? — спросил Натаниэль. — Кто-то ещё? — Никто, — ответил Морок. — И никогда не узнает. Такова сущность морока. Тень не имеет лица. Тень не должна иметь лица.       В его голосе не было горечи. Только спокойная, холодная констатация факта. Будто он говорил о погоде или о цвете неба. — Не обидно? — спросил Натаниэль. — Привык.       Повисла тянущая тишина, разбавляемая лишь цокотом и фырчанием лошадей. Натаниэль прокашлялся и вновь посмотрел на Морока. — Почему Мары избегали Мороков? — спросил он. — Ты сказал, что мороки созданы быть тенью Мар. Напарниками. Союзниками. Почему же мы вас боялись?       Морок вздохнул. Долго. Глубоко. Будто этот вопрос мучил его сотни лет. — Потому что мы — тьма, — сказал он. — Изначально всё было иначе. Мары были светом надежды. Люди кланялись вам, дарили подарки, молились на вас. А мы… мы вселяли страх. Мары убивали нечисть — и люди плакали от благодарности. Мороки забирали души во мрак — и люди крестились при виде чёрной маски. — Но вы же помогали нам! — Мы были вашей тенью. А тень всегда пугает, даже если она принадлежит светлому человеку. — Морок посмотрел на Натаниэля. Сквозь маску. Прямо в глаза. — Со временем Мары начали отдаляться. Сначала — случайно. Потом — намеренно. Вам не нравилось, что рядом с вами идёт смерть. Вы хотели быть чистыми, светлыми, без примеси тьмы. — Это не мы решили, — сказал Натаниэль. — Это люди. Они боялись вас. И мы… мы просто не стали их переубеждать. — Вот поэтому мороки ушли, — сказал мужчина. — Мы не хотели видеть в ваших глазах страх. Вы были единственными, кто мог смотреть на нас без ужаса. А потом и вы начали отводить взгляды.       В лесу стало тише. Снег падал медленно, будто слушал. — Айра, моя сестра, не отводила, — тихо сказал Натаниэль. — Она рассказывала мне о мороке, которого встретила в молодости. Говорила, что глаза у него были печальные. Не страшные. — Может быть, тот морок был счастливчиком, — ответил мужчина, — Или просто Айра была мудрее остальных.       Они снова замолчали. Натаниэль перебирал в голове всё, что знал о мороках из уроков Айры и рассказов сестёр. Но одного куска не хватало. — Откуда вы взялись? — спросил он. — Как смогли стать нашей тенью?       Морок усмехнулся — сухо, с иронией. — Вы, Мары, должны знать свои легенды, — сказал он. — Разве Айра или другие сестры не рассказывали? — Рассказывали многое. Но не это. — Тогда слушай. Легенда гласит, что когда-то давно богиня устала. Устала от жестокости смертных, от их лжи, от их эгоизма. Она пыталась наставить их на путь истинный, но они не слушали. Тогда она отрезала свою Тень. Отделила её от себя и сказала: «Иди и будь тем, чего они боятся. Наказывай злых. Забирай тех, кто не заслужил перерождения. Будь моей тёмной рукой». — То есть Мороки — это… тьма богини? — Мы — то, что она отбросила, чтобы остаться чистой, — ответил Морок. — Поэтому мы и носим маски. У Тени нет лица. Только форма. Только тьма.       Натаниэль задумался. — Значит, вы — тоже слуги Мораны? — Нет, — Морок покачал головой. — Мы служим Тени. А Тень когда-то была частью Мораны, но отделилась. Мы родственны, но не едины. Как две сестры, которые живут в одном доме, но не разговаривают друг с другом. — Или как брат и сестра, — тихо сказал Натаниэль, думая о Кейтлин. — Или так, — согласился Морок. — Теперь ты знаешь столько же, сколько и я. Может, даже больше.       Они замолчали до самого дворца.

***

      Конюшня встретила их запахом сена и лошадиного пота. Натаниэль спешился, потрепал белую кобылу по морде. Она ткнулась носом в его ладонь — тёплая, живая, доверчивая. — Ты назвал её? — спросил Морок, привязывая Снежка к яслям. — Что? — Натаниэль поднял голову. — Лошадь. Ты дал ей имя?       Натаниэль смутился. Он как-то не задумывался об этом. Кобыла была просто… лошадью. Средством передвижения. Но теперь, когда слуга Тени спросил, он понял, что она заслуживает имени. — Нет ещё, — сказал он, отводя взгляд. — Не успел.       Он погладил белую гриву, и вдруг его осенило. — Если твоего чёрного коня зовут Снежок, — медленно произнёс он, — то мою белую будут звать Уголёк.       Он повернулся к Мороку с торжествующей улыбкой — и замер.       Мужчина стоял, прислонившись плечом к столбу, и смотрел на него. Маска не выражала ничего, но Натаниэль чувствовал — под ней, за чёрными прорезями, морок улыбается. Не насмешливо. Не холодно. А как-то… тепло. — Уголёк, — повторил он. — Белая лошадь по кличке Уголёк. Это идиотизм. — А Снежок — нет? — огрызнулся Натаниэль. — Снежок — это классика, — парировал Морок. — Это тупость. — Это дань уважения прошлому. — Это чёрный конь с белым именем, — Натаниэль фыркнул и отвернулся, но краем глаза заметил, что Морок слегка наклонил голову — так, будто рассматривал его. — Что ты смотришь? — Ничего, — ответил он. — Просто ты… живее, когда улыбаешься.       Натаниэль почувствовал, как щекам снова побежали эти дурацкие мурашки и стыдливо отвёл голову, чтобы прикрыть лицо упавшими волосами. — Мне нужно делать отвар, — сказал он быстро, отступая к выходу из конюшни. — Кевин ждёт. — Иди, — кивнул Морок. — Но… — Натаниэль остановился в дверях. — Ты… мы… нам нужно будет ещё собирать травы. Для восстановления. Я могу… ты не против? Составить компанию?       Он сказал это скороговоркой, глядя в пол, и не понимал что с ним происходит.       Морок молчал несколько секунд. Потом ответил — тихо, почти ласково: — Я буду подле тебя, любопытная Мара.       Натаниэль выдохнул — с облегчением, которого не ожидал сам. — Слушай, — сказал он, уже выходя. — Я думал, что Мороки — это… не знаю. Зло. Тьма. Чудовища. — А теперь? — А теперь я думаю, что слуга Тени не так уж плох как собеседник.       Он не дождался ответа — выскочил из конюшни и почти побежал к лекарскому крылу.       Морок смотрел ему вслед.       Под чёрной маской никто не увидел бы улыбки. Но если бы Натаниэль обернулся, он почувствовал бы — нить между ними пульсировала ярче, чем когда-либо.

***

      Лекарское крыло Рэвена оказалось больше, чем ожидал Натаниэль.       Просторная комната с высокими потолками, заставленная шкафами и стеллажами. На полках — склянки, банки, мешочки, коробочки. Тысячи запахов смешивались в один — травяной, горьковатый, с нотками чего-то кислого и сладкого одновременно. В углу — каменный очаг с двумя котлами. Рядом — стол для резки трав, заляпанный засохшими соками.       Натаниэль огляделся и почувствовал что-то вроде ностальгии. Его мать, когда он был маленьким, держала такую же комнату — только меньше, только беднее. Воспоминание кольнуло где-то в груди, но он отогнал его. — Работа, — сказал он себе. — Сначала работа.       Он разложил на столе собранные травы: корень сердцевика, стебли слезы утренницы, сушёную кору ивы — её он взял из запасов лекаря, — терновый шип, медвежью желчь, семена укропа и цветы зверобоя. Семь компонентов. Семь — священное число Мораны.       Он зажег огонь в очаге, поставил котёл с водой. Пока вода грелась, он растирал травы в ступке — сначала кору и семена, потом корень и зверобой. Движения его были точными, отточенными двухсотлетней практикой — или тем, что осталось от неё. «Семь компонентов, мальчик, — говорила Ирина, глядя на него своими усталыми глазами. — Семь — это равновесие. Нельзя добавить больше, нельзя убавить. Нарушишь пропорции — вместо лекарства получишь яд». — Ничего не получится, — пробормотал Натаниэль, засыпая растёртые травы в кипящую воду.       Он знал этот рецепт. Знал наизусть. Знал, в каком порядке добавлять ингредиенты, сколько времени настаивать, когда помешивать. И всё равно — что-то шло не так.       Отвар потемнел слишком быстро. Вместо прозрачного золотистого цвета он стал мутным, бурым, с зеленоватым отливом. Запах — горький, резкий — ударил в нос. — Проклятье, — выдохнул Натаниэль, отставляя котел. — Чего не хватает?       Он закрыл глаза, перебирая в голове рецепт. Кора ивы — для жара. Слеза утренницы — для очищения крови. Желчь — для печени. Шип — для укрепления нитей. Укроп — для сна. Зверобой — для защиты от тьмы. Сердцевик — для сердца.       Всё на месте. Всё правильно.       Но нет.       Он открыл глаза и подошёл к шкафу с ингредиентами — тому, что стоял в углу, подальше от окна. Ручка была медной, тёплой на ощупь. Натаниэль дёрнул её.       Шкаф открылся.       Внутри — десятки баночек, склянок, мешочков. Натаниэль провёл пальцами по полкам, читая этикетки. Белладонна. Аконит. Болиголов. Мухомор. Спорынья. Дурман. Волчья ягода.       Он замер. — Что это? — прошептал он.       Белладонна. Аконит. Яды. Чистые, сильнодействующие яды. В таком количестве… их хватило бы, чтобы отравить весь дворец. Несколько раз.       Зачем лекарю столько яда?       Мысли закрутились, натыкаясь друг на друга. Это была не просто колекция трав и грибов, целый боевой арсенал. Натаниэль был уверен, что сборами из этого шкафа можно убить маленькую армию, и зачем это всё хранилось здесь — создавало много вопросов. За разглядыванием баночек, Мара не заметил как заскрипела входная дверь. — Так и знал, что застану Вас здесь, — раздался голос от двери.       Натаниэль резко обернулся.       Рико стоял на пороге, прислонившись к косяку. Темные волосы упали на лоб, глаза блестели. В руках он держал поднос с кувшином и двумя кружками. — Я принёс воду, — сказал он, кивнув на поднос. — Подумал, что тебе может понадобиться. Ты работаешь с утра.       Натаниэль не ответил. Он всё ещё стоял у открытого шкафа, и в его руке была склянка с белладонной.       Рико посмотрел на шкаф, на склянку, на лицо Натаниэля. И, кажется, понял. — Лекарь Пруст, — сказал он, ставя поднос на стол. — Любит экспериментировать с компонентами ядовитых трав и грибов. Говорит, что в малых дозах яд может быть лекарством. И знаешь… он иногда оказывается прав. — Он делает лекарства из ядов? — переспросил Натаниэль. — Например, из мухоморов. Он запатентовал настойку от дрожи в руках. Недешевую, говорят, но действенную. Кое-кто из старых лордов клянётся, что только она их и спасает.       Натаниэль медленно положил склянку на место. Закрыл шкаф. — Всё равно странно, — сказал он. — Столько яда в одном месте. — Рэвен — больное королевство, — ответил Рико, пожав плечами. — Может, лекарь просто готовится ко всему.       Натаниэль хотел возразить, но не стал. В его голове засела тревога — маленькая, острая, как заноза. Но сейчас было не до неё. Кевин ждал. Отвар ждал. — Ты разбираешься в этом? — спросил он, кивая на котел. — В травах. — Не очень, — признался Рико. — Я больше по мечам и дипломатии. А травы — это мой брат Кевин. Он любил возиться с ними до того, как… — он запнулся. — До того, как заболел.       Натаниэль кивнул и вернулся к котлу. Он знал, чего не хватает. Щепотка аира — для резкости, чтобы раскрыть остальные компоненты. Ирина учила: «Иногда у отвара нет вкуса. Не потому, что он плох. А потому, что ему нужно помочь раскрыться».       Он нашёл аир на нижней полке — там, куда редко заглядывают. Добавил щепотку. Помешал.       Цвет отвара изменился — стал золотистым, прозрачным. Тёплым. — Готово, — сказал он. — Пахнет… — Рико принюхался. — Странно. — Лекарства редко пахнут розами, — ответил Натаниэль, разливая отвар по маленьким флаконам. — Нужно отнести это в покои Кевина. И прикажите служанкам, чтобы приготовили воду, полотенца и сменное бельё. — Зачем? — Потому что ночь будет тяжёлой, — Натаниэль поднял глаза на принца. В его голосе не было жестокости — только правда. — Отвар выводит яд. Всеми способами. Через пот. Через рвоту. Через… другие пути. Это грязная работа, Ваше Высочество. Кевину будет больно. И страшно. И он будет кричать. — Боже, — прошептал Рико, бледнея. — Поэтому нужны служанки. Много служанок. И вода — кипячёная, для протираний. И полотенца. Ткань быстро пачкается. И свечи. И терпение.       Рико кивнул и вышел. Натаниэль остался один.       Он стоял у стола, сжимая в руке бутылёк с отваром. В голове всё ещё крутились мысли о шкафе, полном ядов. О лекаре, который «экспериментирует». О Рико, который принёс воду и смотрел на мару с каким-то странным восхищением. — Теперь к Кевину, — сказал он себе и вышел.

***

      Покои принца преобразились.       Служанки успели принести тазы, кувшины, горы полотенец. Четыре женщины стояли у стен, бледные, испуганные, но готовые. Рико сидел в кресле у камина, сжимая в руках кружку с вином. Ичиро не было — он не пришёл. — Все вон, — сказал Натаниэль, входя. — Останьтесь только служанки. — Я тоже останусь, — сказал Рико, поднимаясь. — Нет. Вы будете мешать. — Я его брат. — И поэтому Вы будете мешать, — повторил Натаниэль, глядя на него в упор. — Ему будет стыдно. Он не захочет, чтобы Вы видели его в таком состоянии. Поверьте мне. Я знаю.       Рико хотел возразить, но передумал. Вышел. Дверь закрылась. — Теперь вы, — Натаниэль повернулся к служанкам. — Ваша задача — не дать ему захлебнуться рвотными массами. Не дать ему пролежней. Менять бельё каждый раз, когда оно пачкается. Протирать кожу. — Господин… — начала одна из них, самая молодая. — Я не господин. Я— Мара. И если вам страшно — уходите. Но тогда я позову других.       Никто не ушёл.       Натаниэль подошёл к кровати, сел на край. Кевин выглядел так же, как утром — бледный, неподвижный, с желтоватой кожей. Но нити над ним пульсировали чуть ярче — спасибо вчерашнему укреплению. — Ты слышишь меня? — спросил Натаниэль.       Никакого ответа. Только ровное, спокойное дыхание. — Я буду считать, что слышишь. Сейчас я дам тебе отвар. Будет больно. И страшно. И ты, возможно, захочешь умереть. Но я не дам тебе этого сделать. Ты понял?       Тишина. — Хорошо, — сказал Натаниэль и поднёс флакон к губам Кевина.       Принц глотнул рефлекторно — гортань сработала сама. Отвар пошёл по пищеводу, и через несколько секунд Кевин закашлялся. Впервые за три месяца — не ровно, не спокойно, а судорожно, страшно. — Держите его! — крикнул Натаниэль служанкам.       Женщины бросились к кровати. Они держали Кевина за плечи, за руки, пока его тело выгибалось в приступе кашля.       Началось.       Кевин кричал.       Не стонал. Не плакал — он кричал. Страшно, надрывно, как человек, которого режут заживо. Натаниэль держал его голову, чтобы тот не ударился о спинку кровати, и шептал: — Терпи. Терпи. Это яд выходит. Ещё немного.       Кевин не слышал. Его рвало — чёрной, густой жижей, которая пахла сладковато-горьким. Тем самым запахом, который Натаниэль узнал двести лет назад. Запахом отца. — Полотенца! — крикнул он. — Воду!       Служанки метались вокруг, меняя тряпки, вытирая пот с его лба, поправляя одеяло. Кевин метался — то затихал, то начинал биться с новой силой.       Прошёл час. Два. Три.       Он перестал кричать — голос сел. Теперь только хрипы и всхлипы. Но тело продолжало бороться. Пот выступил на его лбу, груди, руках. Служанки меняли бельё каждые полчаса.       Натаниэль укрепил нити — снова. И снова. Каждый раз, когда Кевин затихал, он протягивал руки над его телом и подтягивал серебряные волокна, которые пытались порваться. — Не сдавайся, — шептал он. — Ты сильнее яда. Ты сильнее их.       Кто — «их»? Братья. Мир. Судьба. Натаниэль не знал. Но он верил.       Под утро Кевин затих.       Служанки, измученные, сидели по углам, кто-то дремал, привалившись к стене. Одна из них — самая молодая, с веснушками на носу — всё ещё держала в руках влажное полотенце, хотя Кевин уже час не метался. Её глаза слипались, но она боролась со сном, из последних сил. — Отдохните, — тихо сказал Натаниэль. — Я позову, если понадобитесь. — Но господин… Принц...— начала было она. — Он спит. Настоящим сном. Ему уже лучше, чем было. Идите.       Женщины переглянулись, но послушались. Вышли из комнаты тихо, стараясь не шуметь. Только та, с веснушками, задержалась в дверях. — Господин Мара, — сказала она шёпотом. — А вы… вы правда мёртвый?       Натаниэль посмотрел на неё. Девчонка была совсем молодой — лет шестнадцать, не больше. Наверное, только начала работать во дворце. В её глазах не было страха — только любопытство. Усталое, детское любопытство. — Правда, — ответил он. — А страшно? Умирать? — Не помню, — соврал Натаниэль.       Помнил. Всё помнил. Но говорить об этом девчонке с веснушками не собирался.       Она кивнула, вышла и закрыла за собой дверь.       Натаниэль остался один. Он стоял у окна и смотрел на рассвет. Красное солнце поднималось над лесом, обливая небо кровью — такое же красное, как его мантия. Как цвет смерти. Как цвет Мар.       «Цвет возрождения», — вдруг подумал он. И сам удивился этой мысли.       Он развернулся от окна, собираясь сесть в кресло и хотя бы притвориться, что отдыхает.       И замер.       С кровати на него смотрели два серых глаза.