Цвет её кожи.

***

Ночь в пустыне дышала прохладой. Снаружи, за стенами Тса'ра, температура спадала постепенно, но приносила свежесть. — Расслабь колени, — сказала Эва, не оборачиваясь. — Ты идешь как по болоту, а не по камню. — Я лесной, — напомнил он. — У нас под ногами мох и земля, а не скалы и песок. — Я заметила. В ее голосе слышалась улыбка. Она была другой здесь, под открытым небом пустыни. Более... свободной. Или, может быть, более настоящей. В пещерах она была дочерью вождя, ответственной за всех. Здесь, в ночной тишине, она была просто Эвой. Они отошли от главного входа в убежище на несколько сотен метров. Формально — разведка. Никто не спорил, когда Эва вызвалась проверить дальние подступы к каньону, а Нетейам сопровождать. Ло'ак, конечно, подмигнул и получил подзатыльник от Кири. Каньон сужался. Стены поднимались все выше, и лунный свет уже не достигал дна, только отражался на верхушках скал серебряными коронами. Эва свернула в боковую расщелину, такую узкую, что пришлось идти боком. Нетейам протиснулся за ней. — Куда мы? — спросил он тихо. — Увидишь. Расщелина вывела их на небольшой уступ с видом на пустыню и на реку — идеально очерченная, питаемая подземным источником. Течение было спокойным. — Это Келкуан, — сказала Эва. — Так это место называла моя бабушка. Говорила, что здесь Эйва особенно близка. Что здесь можно услышать собственное сердце. Нетейам стоял, не в силах отвести взгляд. Он видел много красивого на Пандоре. Парящие горы, светящиеся леса, бескрайнее море. Но такое он видел впервые. Словно Эйва создала это место специально для тишины. Для двоих. — Я приходила сюда ребенком, — Эва опустилась на камень у края уступа. — Когда было слишком шумно внутри. Когда отец смотрел на меня и молчал, и я знала — он думает о моей матери. О той, первой. И мне казалось, что я тоже должна о ней думать. А я не могла. Я ее даже не помню. Нетейам сел рядом. Близко, но не вплотную. Давая ей пространство, но показывая: я здесь. — Это мучает тебя? — Уже нет. Раньше да. Мне казалось, что я должна чувствовать что-то... великое или наоборот, стыдится. А я просто жила. Просто была дочерью Зейва'ри. Просто любила пустыню. И этого было достаточно. — Этого всегда достаточно, — сказал он тихо. — Быть тем, кто ты есть. Любить то, что любишь. Она повернулась к нему. В лунном свете ее лицо казалось еще более светлым, почти прозрачным. Синие полосы мягко светились, в такт дыханию. Глаза смотрели на него с каким-то новым выражением. Словно она впервые позволила себе смотреть по-настоящему. — Ты странный, Нетейам. — Странный? — Ты говоришь простые вещи, но так, будто это самое важное в мире. И от этого они становятся важными. Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее. И чувствовал, как что-то внутри, то, что он так долго держал, так долго ждал, начинает подниматься, заполняя грудь теплом. Ветер тронул воду в чаше, и отражения звезд задрожали. — Когда я был маленьким, — сказал он наконец, — отец рассказывал мне истории. Не только о войне. О маме. О том, как они встретились. Она была воином, а он — чужаком. Инвалидом на Земле, аватаром здесь. И когда он увидел ее впервые, она хотела его убить. — Очень романтично, — фыркнула Эва. — Подожди, — он засмеялся, — Он говорил, что даже тогда, под ее луком, он почувствовал что-то. Не страх. Он сказал: «Я увидел ее — и весь мир встал на место». Я не понимал. Думал, это просто красивые слова для красивой истории. Он повернулся к ней. Теперь они сидели лицом к лицу. Их колени почти соприкасались. Вода внизу снова замерла, и тишина стала такой глубокой, что можно было услышать, как бьется сердце — ее или его, трудно было сказать. — А теперь понимаешь? — спросила она. Голос был легким, но в нем дрожала какая-то новая, незнакомая нота. — Теперь понимаю. Он поднял руку. Медленно, давая ей время отстраниться, остановить, уйти. Она не двигалась. Его пальцы коснулись ее щеки, невесомо, почти неощутимо. Она не отвела взгляд. — Oel ngati kameie, — сказал он. Эта фраза означала намного больше, чем просто слово люблю. Я вижу тебя. Я вижу все, что ты есть, и все, чем ты была, и все, чем ты станешь. Я вижу тебя. Он так долго молчал, так долго ждал подходящего момента, но все время кто то им мешал. Так долго копил в себе все свои чувства, что ему хотелось что бы она хотя бы на секунду почувствовала то, что чувствует он. Он не испытывал такого никогда. Это было наравне с физической болью. Смотреть и не касаться, не обнять, не поцеловать, не сказать. Но все это время у него было одно — присутствие. Ему было вполне достаточно просто быть с ней рядом, дышать одним и тем же воздухом, чувствовать её запах, помогать. Пока не вернулись они, небесные люди, и Нетейам где то в глубине души понимал, а может и чувствовал, что возможно, ему осталось не долго. Он воин. В первую очередь. Полосы на ее коже вспыхнули, не мягким светом, а ярким, почти ослепительным сапфировым сиянием. Она не ответила словами. Вместо этого она подняла руку к своей косе, длинной, заплетенной с бусинами и перьями пустынных птиц. Нервные окончания куру замерцали в лунном свете. — Ну? Я не боюсь.  Он потянулся к своей косе. Пальцы, не дрогнув, распустили оплетку, освобождая куру. В свете луны их нервные окончания, ее и его, слабо засветились, притягиваясь друг к другу, как две половины одного целого. Косы соприкоснулись. Мир исчез. Сначала была тьма. Полная, абсолютная, как дно океана, куда не доходит свет. А потом вспышка. Не свет. Ощущение, как глоток холодной воды после жары. Он почувствовал ее всю. Жар пустыни. Холод ночных камней. Запах сухих трав и воды из глубоких источников. Одиночество, такое старое, такое привычное, что стало почти другом. Гордость отца, когда она впервые попала в цель с сотни шагов. Тепло Зейва'ри, склонившейся над ней в детстве. Раздражение на Тарвона, смешанное с любовью такой силы, что перехватывало дыхание. Страх быть чужой, везде и всегда, даже дома. И под всем этим — голод. Голод по тому, кого она не знала, но искала. Она почувствовала его. Запах леса после дождя. Звук голоса Джейка, читающего сказки на ночь. Тяжесть ответственности, за брата, за сестер, за весь клан. Тоска по дому, который потерян. Нежность к матери, похожая на стальной стержень внутри. Смех с Ло'аком, когда никто не видел. Одиночество в толпе, он тоже был один, по-своему. И под всем этим — ожидание. Ожидание кого-то, кто придет и скажет: «Ты не один». Они увидели друг друга. Не глазами, а чем-то большим. Всю жизнь, все воспоминания, все страхи и надежды. Это было невыносимо и прекрасно. Слишком интимно. Эва ахнула, или ей показалось? Звук застрял где-то между ними, в пространстве, которого не существовало. Она чувствовала его дыхание как свое. Его сердцебиение било в такт с ее собственным, и невозможно было понять, где заканчивается она и начинается он. — Тейам, — она попыталась что-то сказать, но слова были не нужны. — Я знаю, — ответил он не вслух, мысленно. — Я все знаю. И она знала. Знала, что он чувствует прямо сейчас: восторг, страх, нежность, желание. Желание быть ближе, еще ближе, хотя ближе уже некуда. Желание защищать. Желание остаться в этом моменте навсегда. Сколько это длилось? Мгновение? Вечность? Время потеряло смысл. Когда их губы встретились, это было естественно, как дыхание. Не было ни неловкости, ни колебаний. Его рука легла на ее затылок, пальцы зарылись в распущенные волосы. Ее ладони скользнули по его плечам, ощущая тепло кожи, биение пульса, твердость мышц. Поцелуй был глубоким, долгим, и в нем было все, что они не могли сказать словами. Связь куру усиливала каждое прикосновение стократно. Когда его губы скользнули по ее шее, она почувствовала это не только кожей — всем существом. Когда ее ногти легко царапнули его спину, он вздрогнул, и дрожь эта прошла через нее тоже. Он снова притянул ее к себе. Поцелуй за поцелуем. Прикосновение за прикосновением. Они не торопились. Они давали друг другу все, что у них было, и брали все, что предлагалось в ответ. Мир сузился до этого уступа над водой. До их сплетенных тел, до общего дыхания, до двух сердец, бьющихся в унисон. Эйва смотрела на них, или может быть, это был просто ночной свет. Но что-то в этой ночи было священным. Когда все закончилось, они лежали на теплом камне, глядя на звезды. Их куру все еще были соединены. Они не хотели разрывать связь. Его рука обнимала ее плечи. Ее голова лежала у него на груди. — Теперь я понимаю, — сказала она тихо. — Что имела в виду бабушка. Здесь действительно можно услышать свое сердце. — И что оно говорит? — Что я дома. Он поцеловал ее в макушку. — Ты дома, — повторил он. — Всегда. Они лежали так долго, может быть, час, может быть, два. Звезды медленно ползли по небу. Наконец, нехотя, они разъединили куру. Мир снова стал обычным, материальным, но что-то изменилось. Что-то осталось. Невидимая нить, протянутая между ними. — Нам нужно возвращаться, — сказала Эва. — Скоро рассвет. Нас хватятся. — Знаю. Они поднялись, поправили одежду, распутанные волосы. Нетейам помог ей заново заплести косу, неумело, но старательно. Она смеялась, поправляя его ошибки. — Ты никогда не заплетал косы? — Только Тук иногда. Но она все равно потом все переделывает. — Я не буду переделывать, — пообещала она. — Оставлю как есть. Он улыбнулся. Обратный путь был легче. Даже расщелина, такая узкая, что приходилось идти боком, не казалась тесной. Они вышли в главный каньон и двинулись ко входу в убежище. Эва уже взялась за каменную панель, открывавшую дверь, когда Нетейам вдруг остановил ее. — Что? — спросила она. — Ничего, — он покачал головой. — Просто... я люблю тебя.  Она замерла. Потом подошла к нему. Шаг, второй и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала в уголок губ. — Я тоже люблю тебя, Нетейам. Он притянул ее к себе и поцеловал в ответ. Долго, крепко, как будто пытался передать через этот поцелуй все, что чувствовал. — Идем, — сказала она наконец, отстраняясь. — Пока нас правда не хватились. Каменная плита отъехала в сторону. Они проскользнули внутрь, в бирюзовый полумрак пещеры. В главном зале было тихо — все спали, только угли догорали в очагах. Нужно было пройти через весь мостик, чтобы добраться до их спальных мест. Они двинулись на цыпочках, стараясь не шуметь. И тут Эва споткнулась о плетение. Она бы упала, но Нетейам подхватил ее раньше, чем она успела коснуться пола. Одна рука легла под колени, вторая под спину. Он поднял ее, как пушинку, и прижал к груди. Эва судорожно зажала рот ладонью, пытаясь не засмеяться в голос. — Ты что делаешь? — прошипела она. — Несу тебя. — Я заметила. Зачем? Я бы и сама дошла. — Ты споткнулась. Я подхватил. И теперь не хочу отпускать. Она помотала головой, но глаза ее сияли от смеха. Ее руки обвились вокруг его шеи, и она уткнулась лицом в его плечо, что бы он не видел ее довольного лица. Он чувствовал, как ее тело трясется от беззвучного хохота, и это было самое прекрасное ощущение в мире. — Тише, Эва, я понимаю что ты в меня еще больше влюбилась, но не настолько же, — прошептал он, хотя сам улыбался во весь рот. — Дурак. Он нес ее через весь зал — мимо спящего Ло'ака, который что-то бормотал во сне, мимо Тарвона, раскинувшегося на кровати звездой, мимо Тук, прижавшейся к Кири. Никто не проснулся. У ее спального места он опустил ее на кровать, медленно, бережно, как величайшую драгоценность. Она потянула его за руку, заставляя наклониться, а потом и вовсе упасть рядом. — Мы уже настолько близки? — прошептал он, улыбаясь как земной кот. — Ну не знаю, ма’Тейам, обычно после того что было пару часов назад На’ви дают вечный обед перед Эйвой, — ответил она, шутя. Они засмеялись и накрывшись плетенным одеялом, закрыли глаза. Завтра будет новый день. Возможно, снова тревога. Возможно, снова война. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал такое полное, такое абсолютное счастье, какого не знал никогда. В тишине пещеры, под бирюзовым сиянием вечного мха, две души, нашедшие друг друга, постепенно погружались в спокойный сон. Такой спокойный, каким бывает только сон тех, кто наконец-то дома.