дом карпентер

За окнами особняка в стиле модерн бесшумно кружился первый снег, подсвеченный холодным светом уличных фонарей. Внутри же царила та особая тишина, которая бывает только в богатых домах, когда все слуги говорят шепотом, а единственный звук — это едва слышное потрескивание камина. Я, Эмма, сидела в гостиной на белом кожаном диване, поджав под себя ноги. Передо мной на низком столике из темного дуба дымилась фарфоровая чашка с ромашковым чаем. Я смотрела сквозь свое отражение в огромном панорамном окне — на свои светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и на чужие, папины, зеленые глаза. Мама всегда говорила, что это жутко смотрится: моё мамино лицо, но его взгляд. В доме пахло хвоей и мандаринами — горничные уже украсили холл к празднику. Внезапно тишину разорвал четкий цокот каблуков по мраморному полу в холле. «Мама», — машинально поджала губы я. У этого звука была своя пугающая ритмика: уверенный, жесткий шаг человека, который никогда никуда не опаздывает и никогда ни перед кем не извиняется. — Мадам Карпентер и мистер Хейл вернулись, — бесцветным голосом объявил дворецкий, но в его интонациях мне почудилось облегчение. Смена караула закончилась. Сначала в дверях появился отец — высокий, широкоплечий, в безупречном темно-синем пальто, от которого пахло дорогим табаком и морозом. Майкл Хейл. Он сразу нашел меня глазами, и уголок его губ дрогнул в мягкой, чуть усталой улыбке. А следом, словно ледяная статуя, которую случайно одушевили, вошла она. Сабина Карпентер. Даже дома, даже после перелета, она выглядела так, будто только что сошла с обложки Vogue. Белоснежный брючный костюм, волосы убраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Её знаменитое лицо с мягкими чертами застыло в привычной маске отстраненности. — Привет, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Отец уже снимал пальто, передавая его подбежавшему помощнику. Мама даже не взглянула в мою сторону. Она щелчком стряхнула невидимую пылинку с рукава и бросила ледяным тоном в пространство: — Почему в гостиной горит верхний свет? У меня мигрень. Я вздрогнула. Не от угрозы, нет. Просто в предновогоднюю ночь, когда весь мир пахнет чудом, твоя мать замечает только неправильно включенную люстру. Я медленно поставила чашку на блюдце — фарфор жалобно звякнул. — Я сейчас скажу, чтобы погасили, — сказала я, поднимаясь. В этот момент мама наконец повернула голову. Её ледяные голубые глаза встретились с моими зелеными. — Уже? — спросила она. В её тоне не было злости. Там вообще не было ничего. Просто констатация факта: я здесь, я пью чай, я мешаю. Отец тихо кашлянул и сделал шаг ко мне, загораживая спиной этот ледяной ветер. — Сабрина, дорогая, может, сначала переоденешься? — мягко предложил он, положив руку ей на талию. И только тут я заметила: на одно короткое мгновение мамина маска дрогнула. При его прикосновении. Она на секунду закрыла глаза, выдохнула, и её плечи чуть опустились. — Да, — ответила она ему, уже другим тоном. Тихим. Почти человеческим. — Пожалуйста, распорядись, чтобы подали ужин в спальню. Я хочу принять ванну. Она скользнула мимо меня, даже не кивнув. Но в дверях остановилась. — Эмма. Завтра у меня интервью в прямом эфире в десять утра. Проследи, чтобы никто не шумел. — Хорошо, мама, — ответила я пустому месту, потому что её там уже не было. Отец подошел ко мне и легонько сжал мое плечо. — Не принимай близко к сердцу, малышка. Она устала. Рейс, этот чертов тур... Ты же знаешь, как она любит нас. Я кивнула. Я знала. Проблема была в том, что её «люблю» мы слышали только тогда, когда она разговаривала с папой наедине. Для остального мира и для меня существовала только Сабрина Карпентер — ледяная прима. — Пойду, распоряжусь насчет ужина, — улыбнулся отец и направился к выходу. Я осталась одна в гостиной. Люстру, кстати, так никто и не выключил. Я взяла остывший чай, сделала глоток и подошла к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Снег всё шел. За высоким забором мерцал огнями город, где моя мама — богиня, а я — всего лишь её тень с папиными глазами. Где-то вдалеке хлопнула дверь их спальни. Сначала громко, маминым «королевским» хлопком. А через минуту — тихо, папиной заботливой рукой. Пахло мандаринами и скандалом, который еще не случился, но уже витал в воздухе. Я обхватила чашку ладонями и прошептала в темноту: — С наступающим, Эмма. Похоже, этот Новый год мы снова встречаем втроем, но порознь. В груди медленно и мучительно разливалось какое то вязкое неприятное ощущение.Ревность? Нет карпентеры никогда не ревнуют…так ведь?…