дом карпентер

Ровно через сорок три минуты (я считала по тиканью антикварных часов в коридоре) нас позвали к ужину. Столовая была сердцем дома — огромная, с двадцатиместным столом из черного дерева, который мы использовали только втроем. Сегодня сервировка была парадной: хрусталь, серебро, белые лилии в высоких вазах. Три прибора — на трех разных концах стола. Никто не сказал об этом вслух, но геометрия расстановки говорила сама за себя: мы семья, которая боится сесть слишком близко. Я пришла первой. Села на свое обычное место — с краю, чтобы видеть и маму, и папу. На мне был простой свитер кремового цвета, домашние штаны, волосы собраны в небрежный пучок. Я специально не стала переодеваться. Маленький, глупый бунт, который никто не заметит. Отец появился через минуту. Он успел переодеться в темно-синий кашемировый свитер, который делал его глаза еще более зелеными. От него пахло хорошим одеколоном и чем-то родным — может быть, тем самым теплом, которого мне так часто не хватало. — Как чай? — спросил он, садясь напротив. — Остыл, — пожала я плечами. — Я вылила. Он понимающе кивнул. Мы оба знали: я вылила не чай. Я вылила ту секунду, когда мама вошла и не заметила меня. Дверь распахнулась. Сабина Карпентер вошла так, словно сцена была за ней, а не она за сценой. Она сменила деловой костюм на шелковый халат цвета шампань — абсолютно домашняя вещь, которая на ней выглядела как вечернее платье от кутюр. Волосы распущены, но каждый локон лежал идеально. Макияж она не сняла — только освежила помаду. — Вы уже начали? — спросила она, садясь во главе стола. — Ждали тебя, дорогая, — мягко ответил отец. Мама скользнула взглядом по столу. Увидела лилии. Поморщилась. — У меня аллергия на лилии. Кто это поставил? — Я, — сказала я, не знаю зачем. Наверное, чтобы напомнить, что существую. — Думала, тебе понравится. Они красивые. — Сними их, — бросила мама через плечо стоящей у стены горничной. Та мгновенно метнулась к вазам. — Эмма, в следующий раз спрашивай. Я опустила глаза в тарелку. Суп-пюре из тыквы. Любимый мамин. Я попросила повара приготовить его специально для нее сегодня. Она даже не спросила, кто его заказал. Отец кашлянул и поднял бокал с красным вином (мне, как всегда, налили сок, хотя мне уже шестнадцать и плевать на правила). — За то, что мы вместе, — сказал он. — За Новый год. За семью. Мама подняла свой бокал. Я — свой. Хрусталь звякнул — тонко, красиво, бездушно. — У тебя завтра интервью, Сабрина, — отец попытался завязать разговор. — С кем, кстати? — С Грэмом Нортоном. — Мама отпила вино. — Он задает дурацкие вопросы, но рейтинги хорошие. — О чем спросит? — Обычное. О новом альбоме. О туре. О том, как я совмещаю карьеру и... — она запнулась на секунду, и в этой паузе я услышала всё. — ...и личную жизнь. «Личную жизнь». Не «семью». Не «дочь». «Личную жизнь». Я отправила ложку супа в рот. Тыква была идеальной — сладкой, бархатистой, с кокосовым молоком. Но она вдруг стала картонной на вкус. — Может, поедешь со мной, Эмма? — вдруг спросила мама. Я подняла голову. В её голосе не было тепла. Это был расчет. Я слишком хорошо её знала. — Зачем? — спросила я прямо. — Потому что Грэм любит истории про «маму и дочку». Это добавляет просмотров. Ты посидишь в углу, улыбнешься пару раз, скажешь, что я «лучшая мама на свете». — Она произнесла эту фразу кавычками, как цитату из чужого сценария. — Пятнадцать минут работы. А потом ты получишь ту сумку от Chanel, которую просила на Рождество. Воздух в столовой стал плотным, как перед грозой. Отец замер с бокалом у губ. Я видела, как побелели его костяшки. — Сабрина, — тихо сказал он. Предупреждающе. — Что? — мама вздернула подбородок. — Я предлагаю честную сделку. Она хочет быть взрослой — пусть ведет переговоры как взрослая. Я смотрела на неё. На эту женщину с маминым лицом, которую весь мир обожал, а я... я просто не знала, что с ней делать. — Не поеду, — сказала я ровно. — Почему? — Потому что ты не сказала «пожалуйста». И потому что я хочу, чтобы ты была моей мамой, а не продюсером. Хотя бы за ужином. На секунду — всего на одну долгую, тягучую секунду — я увидела, как мамино лицо дрогнуло. В её голубых глазах мелькнуло что-то живое. Боль? Стыд? Растерянность? Она открыла рот. Но ничего не сказала. Вместо этого она взяла бокал, допила вино одним глотком и отодвинула тарелку с супом, которого почти не тронула. — Я не голодна, — объявила она пустоте. — Спокойной ночи. Она встала. Халат шелестел по паркету, как змеиная кожа. У двери она обернулась. Посмотрела на отца — и в этом взгляде была мольба. На меня — и в этом взгляде была ледяная стена. — Твои глаза... — вдруг сказала она. Голос сел, стал чужим. — У тебя его глаза. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу его. Это... невыносимо. И она ушла. Отец уронил лицо в ладони. Я сидела, вцепившись в ложку так сильно, что она впилась в ладонь. — Она не это имела в виду, — глухо сказал он. — Она просто не умеет... её никто не научил. — Я знаю, пап, — ответила я. В столовой горели три канделябра, пахло лилиями, которые унесли, и тыквенным супом, который никто не доел. Я поднялась. — Я пойду к себе. — Эмма... — он хотел меня остановить. Но не знал чем. Я вышла в коридор. На лестнице, ведущей в мою комнату, было темно. А в конце коридора, у спальни родителей, я услышала приглушенный звук. Плач. Тихий, сдавленный, совсем не королевский. Моя мама плакала в спальне одна. Я стояла на лестнице и сжимала перила. Хотелось подойти. Обнять. Сказать, что я всё равно её люблю. Но я не пошла. Потому что она ведь сама сказала, что я — «невыносима». Я поднялась к себе, закрыла дверь и уткнулась лицом в подушку. Снаружи всё так же падал снег. Белый, красивый, холодный. Как моя мама.