дом карпентер

Он пришёл ровно в полночь. Я стояла у ёлки — огромной, до потолка, увешанной французскими игрушками, которые мама выписывала из Лиона. В руке — бокал с шампанским, которое я не пила. Вокруг смеялись люди в бриллиантах и дорогих костюмах. Кто-то кого-то целовал. Кто-то кому-то желал счастья. Я смотрела на дверь. И когда часы пробили двенадцать, он вошёл. Лиам Кросс за год изменился. Возмужал. Плечи стали шире, челюсть — жёстче, в карих глазах появилась та самая опасная искра, от которой у девочек подкашиваются колени. Чёрный костюм-тройка, белая рубашка, никакого галстука — верхние пуговицы расстёгнуты, виднеется ключица и золотая цепочка. Он смотрел только на меня. Остальные исчезли. Гости, охрана, даже ёлка. Остался только он, проходящий через зал как нож сквозь масло. — С новым годом, Эмма, — сказал он, останавливаясь в шаге. Голос низкий, хриплый, как будто он всю дорогу молчал, чтобы сказать только это. — С новым годом, Лиам, — ответила я. Он улыбнулся. Протянул руку. — Потанцуем? Я знала, что мама смотрит. Чувствовала её взгляд затылком — тяжёлый, как свинцовое одеяло. Она стояла у барной стойки с бокалом сухого вина, рядом с ней — папа, который приехал всего на час. Я не обернулась. Я вложила свою ладонь в его. — Потанцуем. --- Музыка была медленной. Что-то джазовое, тягучее, с пронзительной трубой. Мы вышли в центр зала. Лиам положил руку мне на талию — сначала осторожно, почти невесомо. Вторая рука сжала мою ладонь. Мы двигались в такт — я смотрела ему в ключицы, он — мне в макушку. — Ты пахнешь вишней, — сказал он. — Это духи. — Я знаю. Я запомнил их год назад. — Он чуть склонил голову, вдохнул. — Каждый день искал этот запах в других девушках. Не нашёл. Моё сердце пропустило удар. А потом — второй, третий, десятый. Я подняла глаза. Встретилась с его взглядом. И всё пошло не так. --- Он стал ближе. Сначала на сантиметр — я подумала, что мне показалось. Потом на два — я ощутила жар его тела сквозь бархат платья. Его рука на талии сползла ниже, на поясницу. Пальцы вжались в ткань, массируя, пробуя границы. Я напряглась. — Лиам... — Тш-ш-ш, — прошептал он мне в висок. — Расслабься. Это просто танец. Но это не был «просто танец». Его вторая рука отпустила мою ладонь и легла мне на шею — слишком низко, почти на плечо. Большой палец гладил кожу за ухом. Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь коснулась его груди. Я почувствовала, как бьётся его сердце — или это моё? — Лиам, перестань, — тихо сказала я. В голосе не было силы. Только растерянность. — Что перестать? — его дыхание скользнуло по моей щеке. — Я просто держу тебя. Его руки пошли дальше. Вниз по спине — туда, где бархат заканчивался и начиналась голая кожа. Пальцы скользнули под платье — всего на полсантиметра, но я почувствовала это как удар током. — Не надо, — я попыталась отстраниться. Он не пустил. Рука на пояснице сжалась стальным обручем. — Ты позвала меня, Эмма. Ты написала «приходи». Ты хотела этого. — Я хотела танцевать. Не... не это. Его лицо оказалось в миллиметре от моего. Я видела каждую золотую искру в его глазах. И в них не было нежности. Там был голод. Там было желание взять, а не получить. — Ты просто боишься, — прошептал он. — Но я помогу тебе перестать бояться. Его рука скользнула ниже по спине. Туда, где начинается опасная граница. Туда, где я никогда никому не позволяла касаться. Я замерла. Внутри меня что-то сломалось. Или наоборот — встало на место. — Отпусти, — сказала я. Другим голосом. Твёрдым. Как у мамы. Он не отпустил. — Лиам. Я сказала — от-пус-ти. Он усмехнулся. Усмехнулся, как будто я сказала что-то смешное. И в этот момент музыка оборвалась. Не потому, что песня кончилась. Потому что чья-то рука нажала «стоп» на пульте. Я обернулась. Мама стояла в трёх метрах от нас. Её лицо было белым. Не бледным — белым, как бумага, как снег за окном, как простыня перед операцией. В глазах — синее пламя, которое я видела только раз в жизни: когда год назад она смотрела на меня с Лиамом в гримёрке. Но сейчас огонь был другим. Не ревнивым. Бешеным. — Убери руки от моей дочери, — сказала она. Голос — лёд, который режет. Лиам не спешил. Он медленно, демонстративно убрал ладони, но сделал это так, будто оказал мне одолжение. — Мы просто танцевали, мисс Карпентер, — сказал он с ленивой улыбкой. — Ты лапал её под платьем. Я всё видела. Зал затих. Гости обернулись. Кто-то ахнул. Кто-то достал телефон. Лиам побледнел. Но не отступил. — Это было по обоюдному согласию, — сказал он. — Правда, Эмма? Все глаза устремились на меня. Я стояла между мамой и Лиамом. Бархатное платье мятое там, где его пальцы сжимали ткань. Кожа горела там, где он касался. Я посмотрела на Лиама. В его глазах — вызов. Уверенность, что я его не сдам. Что я слишком слабая, слишком вежливая, слишком... дочь Сабрины Карпентер, которая не устраивает скандалов прилюдно. Он ошибался. — Нет, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Не было согласия. Я сказала «перестань». Три раза. Ты не остановился. Лицо Лиама вытянулось. Краска отхлынула от щёк. — Эмма, зачем ты... — Ты меня не слышал, — перебила я. — Ты слышал только себя. Ты думал, что раз я позвала тебя, то ты можешь всё. Но нет. Не можешь. По залу пронёсся шёпот. Кто-то из гостей уже записывал видео. Охрана сделала шаг вперёд. Мама подошла к Лиаму. Вплотную. Она была ниже его на полголовы, но сейчас казалась великаншей. — Ты покинешь этот дом сейчас же, — сказала она тихо. Так тихо, что слышал только он и я. — И если я когда-нибудь ещё увижу тебя рядом с моей дочерью, я уничтожу твоего отца. А потом тебя. Ты понял? Лиам сглотнул. Впервые за вечер в его глазах появился страх. — Вы не посмеете, — прошептал он. — Я — Сабина Карпентер, — сказала она. — Я посмею всё. Она щёлкнула пальцами. Два охранника взяли Лиама под локти и повели к выходу. Он не сопротивлялся. Но на пороге обернулся и крикнул мне через весь зал: — Ты ещё пожалеешь, Эмма! Ты ещё придёшь ко мне! Потому что ты такая же, как твоя мать — холодная сука, которая боится чувств! Охрана вытолкнула его за дверь. В зале повисла тишина. Гости смотрели на меня. Кто-то с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то — как на зрелище. Я стояла посреди зала, дрожащая, униженная, злая. Мама подошла ко мне. Взяла за руку. И, не говоря ни слова, повела прочь — через весь зал, мимо разинувших рты гостей, мимо ёлки, мимо папы, который так и не двинулся с места. В коридоре, за закрытой дверью, она прижала меня к себе. — Ты в порядке? — спросила она в мои волосы. Я кивнула. А потом разрыдалась — громко, по-детски, всем телом. — Я не хотела, чтобы так вышло, мам, — всхлипывала я. — Я думала... он был другим... — Я знаю, детка, — она гладила меня по чёрным волосам. — Я знаю. — Почему он так со мной? — Потому что он думал, что ты — вещь. Которую можно взять, если заплатить вниманием. — Её голос дрогнул. — Как когда-то думали обо мне. Я подняла на неё заплаканные глаза. — Ты поэтому не хотела, чтобы я с ним общалась? Она выдохнула. Долго. Тяжело. — Я поэтому не хотела, чтобы ты повторяла мои ошибки, — сказала она. — Первый парень, который сказал мне, что я красивая... он тоже не остановился, когда я попросила. Мне было шестнадцать. Ему — двадцать три. Я никому не сказала. Думала, что сама виновата. Что позвала, значит — согласилась. Я смотрела на неё и не узнавала. Моя ледяная мама, которая никогда не жаловалась, которая держала спину прямой даже во сне, сейчас стояла передо мной с красными глазами и рассказывала то, что, наверное, никогда никому не рассказывала. — Мам... — только и смогла сказать я. — Я не хочу, чтобы ты прошла через то же самое, — прошептала она. — Поэтому я такая. Поэтому я тебя душила. Поэтому я запрещала. Потому что я боялась, что какой-нибудь Лиам сломает тебя так же, как сломали меня. Мы стояли в коридоре, обнявшись, две женщины с разными глазами и одной болью. За дверью играла музыка. Гости делали вид, что ничего не случилось. Папа, наверное, уже уехал — не выдержал чужого спектакля. А я впервые за год поняла: моя мама не чудовище. Она — девочка, которую никто не защитил. И теперь она защищает меня. Даже если это больно. Даже если это слишком. — Я люблю тебя, мам, — сказала я в её плечо. Она вздрогнула. И ответила так тихо, что я едва расслышала: — Я тоже, Эмма. Я очень тебя люблю. Снег за окном всё падал. Белый, чистый, как этот миг между нами — первый настоящий, без масок, без льда.