дом карпентер

Ровно год. Я считала не по дням — по шрамам, которые стали красивыми. В зеркале моей новой гримерки (да, у меня теперь тоже была своя, потому что «Эмма Хейл» — это уже не просто «дочь Сабрины Карпентер», а инфлюенсер с тремя миллионами подписчиков) отражалась не та девочка, которая пила остывший чай в предновогоднюю ночь. Из зеркала на меня смотрела девушка. Черные волосы — моё главное заявление. Я перекрасилась в тот день, когда мама в очередной раз сказала: «Ты вся в меня, только волосы светлые, как у меня». Я хотела быть собой. Не копией. Теперь у меня была своя подпись: иссиня-черный боб, острые скулы, которые проступили за год, подчеркнутые скупыми движениями хайлайтера, и зеленые глаза — всё ещё папины, но теперь с холодным стальным отливом, которого раньше не было. Я похудела. Не специально — просто перестала есть, когда внутри пустота. Грудь стала больше, талия тоньше, губы — спасибо маминому косметологу, который сделал мне подарок на семнадцатилетие. Мама не возражала. Сказала: «В нашем бизнесе лицо — это инструмент». Я стала её инструментом. Но по совместительству — оружием. Мама... мама изменилась сильнее, чем кто-либо мог предположить. Её новый альбом «Frozen Tears» разорвал чарты. Пластинка, где она впервые пела не о любви, а о материнстве — о том, как боится упустить дочь, как ненавидит себя за холодность, как каждую ночь плачет в подушку. Критики рыдали. Фанаты молились на неё. Она стала не просто певицей — она стала иконой уязвимости. И странное дело: чем честнее она пела, тем легче становилась в жизни. Иногда, когда никто не видел, она касалась моей руки за завтраком. Клала голову мне на плечо в самолёте. Один раз, после интервью, где её спросили про депрессию, она обняла меня при всех и прошептала: «Ты — единственное, что я не испортила». Я не знала, верить ли ей. Но я хотела верить. Папа почти не бывал дома. Бизнес расширился — теперь он владел сетью отелей. Мы виделись раз в две недели за ужином, где он смотрел на меня с болью, потому что я становилась всё больше похожа на маму — не внешне (у меня были его глаза), а внутренне. Той самой льдинкой, которую невозможно согреть. — Ты стала жёстче, — сказал он в прошлую пятницу. — Я тебя теряю, Эмма. — Ты меня никогда не искал, пап, — ответила я и допила своё шампанское. Мне уже можно. Мне уже всё можно. И Лиам. Чёртов Лиам Кросс. Он не угомонился. Год назад он был просто сыном актера, с которым у мамы были старые счёты. Теперь он стал моей тенью. Моей навязчивой идеей. Моей слабостью. Он появлялся везде, где была я. На модных показах — он сидел в третьем ряду и смотрел только на меня. На закрытых вечеринках — он вдруг оказывался у бара, когда я заказывала воду с мятой. В моих комментариях в Instagram — под каждым фото кто-то писал «Лиам кросс подписался на тебя», «Лиам лайкнул», «Лиам сделал репост». Я не отвечала. Ни разу за год. Но я знала наизусть все его сообщения, которые так и не стёрла. «Ты стала черноволосой. Мне нравится. Ты похожа на ведьму. В хорошем смысле». «Видел твой рилс с собакой. Ты улыбалась по-настоящему. Почему ты не улыбаешься так мне?» «Эмма, я знаю, что ты меня игнорируешь. Это только разжигает интерес. Ты же знаешь?» «Твоя мама выпустила клип. Ты там в кадре на заднем плане. Ты стояла и смотрела в объектив как на врага. Я влюбился в этот взгляд». Последнее сообщение пришло сегодня утром. «Сегодня канун Нового года. Ровно год, как мы встретились. Ты стала другой. Я тоже. Может, перестанем играть в кошки-мышки? Я буду у входа на твою новогоднюю вечеринку. Скажешь охране пропустить — зайду. Скажешь нет — уйду. Но я всё равно буду ждать. Потому что ты — единственная девушка, которая меня игнорирует, и единственная, о ком я думаю каждую секунду. Твой Лиам». Я сидела на пуфике перед зеркалом в своей новой квартире. Да, у меня теперь была отдельная квартира в центре — подарок от мамы на семнадцатилетие, чтобы я «училась самостоятельности». Но я всё равно ночевала в её доме. Потому что боялась темноты. И потому что без её дыхания за стеной я не могла уснуть. За окнами кружился снег. Такой же, как год назад. Но теперь я не пила остывший чай. Я держала в руках телефон с его сообщением и чувствовала, как внутри тает та самая льдинка, которую я так старательно выращивала. В дверь постучали. — Эмма, — голос мамы. Тёплый, почти человеческий. — Можно войти? Я убрала телефон в карман чёрного бархатного платья — того самого, в котором планировала встречать Новый год. — Да, мам. Она вошла. В длинном серебристом платье, с распущенными волосами (она тоже перестала собирать их в пучок в этом году), без макияжа. Она выглядела на свои 27. Молодой. Уставшей. Красивой. — Ты готова? Через час вечеринка. — Она села на край моей кровати, что было неслыханной фамильярностью раньше. — Что-то случилось? Ты бледная. — Всё нормально, — соврала я. — Просто думаю. — О чём? — О том, кто я без твоей фамилии. Мама помолчала. Потом встала, подошла ко мне сзади и положила руки на мои плечи. Я встретилась с её взглядом в зеркале. — Ты — Эмма, — сказала она. — Моя дочь. Моё сердце, которое ходит отдельно от меня. И если ты когда-нибудь захочешь отказаться от моей фамилии, я пойму. Но ты всегда будешь моей. Даже если будешь называться иначе. Я почувствовала, как к горлу подступил комок. — Мам... там Лиам. Он будет у входа. Сказал, что ждёт приглашения. Лицо мамы в зеркале не дрогнуло. Но руки на моих плечах сжались сильнее. — И что ты хочешь делать? — спросила она ровно. — Я не знаю. — Знаешь, — мягко сказала она. — Ты просто боишься мне признаться. Я подняла на неё глаза. В её голубых льдинках — тех самых, что год назад смотрели на меня с пустотой — теперь плескалось что-то живое. Страх. За меня. За себя. За то, что она снова может потерять контроль. — Если ты хочешь его видеть, — сказала она медленно, каждое слово давалось ей с трудом, — я не буду мешать. Но я попрошу тебя об одном. — О чём? — Не становись мной, Эмма. Не бойся любить. Даже если это больно. Даже если это ошибка. Потому что единственная настоящая ошибка — это никогда не пробовать. Она поцеловала меня в макушку и вышла. Я осталась одна перед зеркалом. Чёрные волосы, зелёные глаза, бархатное платье. В груди — колотится что-то живое, дикое, непослушное. Я достала телефон. Написала Лиаму одно слово: «Приходи». А потом встала, поправила платье и пошла вниз — встречать Новый год, в котором всё могло случиться впервые. Конец пятого пролога.