Покинутый дом

В тот день Эллисон затеяла уборку. Она давно подходила к этому старому шкафу и тихо, почти истерично говорила: «У нас слишком грязно, это недопустимо». Но она никогда не любила убираться. Её воротило от любого проявления тряпки со шваброй, и Майка тоже заставить что-то убрать был тот ещё гемор. Однако в этот раз цель для уборки была как никогда благородной. Переезд. Накопленных денег с выпуска последней книги Майка и его невесты на удивление хватало на своё собственное жильё и полностью покрывало расходы на предстоящую свадьбу, что всего через пару месяцев произойдёт. Блаженство, да и только. Эллисон выглядела привлекательной и именно такой, какой Майк больше всего любил её видеть: волосы чуть взъерошены, старая потасканная одежда, чуть вспотела. Она разбирала целую гору старых черновиков Майка, пока тот был занят разборкой кухни. Но парня отвлёк страшный грохот. Различный грохот во время капитальной уборки — это не такая большая новость, и до этого подобных штук сорок точно было. Но на этот раз Майк подсознательно отреагировал. Очень ярко. Прибежав на грохот, он заметил интересную картину. Эллисон сидела на корточках перед распахнутым шкафом, а вокруг неё валялось содержимое старой картонной коробки. Сверху лежала крышка с размашистой надписью чёрным маркером: «Х. Не трогать». — Всё в норме? — Да, не отвлекайся на меня, солнце, — бросила она на ходу, уже опускаясь на корточки и собирая рассыпавшиеся вещи. Пальцы дрожали, что-то снова выскользнуло и с тихим стуком ударилось об пол. — Я тут уронила кое-что… наверное, поэтому и был грохот. Она почти сразу отвлеклась, подняв камеру, будто это вообще сейчас было важнее всего. — Я и не знала, что у тебя камера есть… — пробормотала она, вертя её в руках. — Я проверила, не знаю, я ли оставила эту царапину, но она вроде целая. Откуда она у тебя? О, она ещё и плёночная… Майк не двинулся. Как будто тело просто… не получило сигнал. Он смотрел на камеру и чувствовал, как внутри что-то резко проваливается — не мысль даже, а пустота, в которую падает всё остальное. Слишком знакомая. Слишком. До боли. — Ты… — он сбился, не договорив. Горло пересохло, слова застряли, как будто язык перестал слушаться. — Ты её где вообще взяла?.. Голос прозвучал странно — глухо, сломано, не его. Он сам на секунду завис на этом звуке, как будто услышал его со стороны. Сердце билось слишком быстро. Или наоборот — он не чувствовал его вообще. Он сделал шаг вперёд, резче, чем собирался. — Серьёзно, где ты её взяла? Теперь уже почти срываясь. Взгляд не отрывался от камеры, как будто если моргнуть, она исчезнет. Или станет чем-то ещё хуже. Эллисон подняла голову и только сейчас заметила его лицо. Оно было белым. Не бледным, не уставшим после кухни, а именно белым, как будто из него разом выкачали всю кровь. — На антресолях, в дальнем углу, — она нахмурилась. — Майк? Эй. Ты чего? Он не ответил. Его взгляд был прикован к тому, что лежало у её ног. Камера. Olympus OM-10. Он узнал её мгновенно, хотя не держал в руках двадцать лет. Потёртый чёрный корпус, царапина на нижнем углу — Уилл уронил её в тот день, когда они снимали закат у озера. — Ничего страшного, она живучая, — сказал он тогда, смеясь, и вытер объектив рукавом рубашки. Рядом с камерой лежала пластиковая кассета Kodak. Жёлто-чёрная, с маленьким окошком, в котором виднелся край плёнки. Майк точно знал, что на ней. Он сам её заряжал. Сам снимал. И сам же спрятал, не проявив, потому что не смог бы смотреть на эти кадры. Эллисон продолжала собирать вещи, не замечая его состояния. — Ого, а это что? Рисунки? — она развернула пожелтевший лист. — Красиво. Это ты, что ли? Похож. Она повернула рисунок к нему. С угольного наброска смотрел он сам — шестнадцатилетний, с растрёпанными волосами и глупой улыбкой. Уилл рисовал его в подвале, ругаясь, что Майк не может усидеть на месте и десяти секунд. «Ты как белка, честное слово. Замри уже, Мастер». Майк шагнул вперёд и выхватил рисунок у неё из рук. — Эй! — возмутилась Эллисон. — Да дай мне посмотреть! — Так где ты это взяла? На этот раз в голосе прозвучало что-то, от чего она замерла, ее парализовала мысль, что она коснулась чего-то, о чём её не предупреждали, и что это может быть чем-то более, чем просто груда хлама. — В коробке, — медленно произнесла она. — Она стояла на антресолях, под старыми одеялами. Я полезла за пылесосом и задела её. Она упала. Майк, что происходит? Он не ответил. Присел на корточки и начал собирать вещи обратно в коробку. Быстро, почти лихорадочно. Рисунки. Их было много. Угольные наброски, карандашные портреты, даже несколько акварелей. На всех он. И на всех одна и та же подпись в углу: W.B. Эллисон молча наблюдала, как он складывает их стопкой, стараясь не смотреть на изображения. Потом в его руку попался мятый лист бумаги. Он развернул его и обомлел. Лист персонажа D&D. Старый, потёртый на сгибах, с выцветшими чернилами, но всё ещё читаемый. Вор-полурослик по имени Уильям Шеппард. Уровень 5. Хаотично-добрый. В графе «мировоззрение» Уилл когда-то нарисовал крошечную эмблему — стилизованную букву «Х», отсылку к их общей шутке про «Хокинс». Майк держал лист обеими руками и чувствовал, как дрожат пальцы. Характеристики были записаны аккуратным, почти каллиграфическим почерком Уилла. Сила — 9. Ловкость — 17. Телосложение — 12. Интеллект — 14. Мудрость — 11. Харизма — 16. Рядом с харизмой стояла звёздочка и приписка на полях: «Мастер сказал, что я от природы обаятельный. Спорить не буду». Майк помнил этот разговор. Они сидели в подвале, Уилл кидал кубики на генерацию характеристик, и когда выпала шестнадцать на харизму, он рассмеялся и сказал: «Видишь, даже кости знают, что я неотразим». Майк тогда фыркнул и ответил что-то вроде «ага, для гоблинов разве что». А потом, позже, когда они уже лежали в темноте и смотрели на светящиеся звёзды на потолке, прошептал: «Вообще-то ты правда обаятельный». На полях листа были разбросаны крошечные рисунки. Уилл всегда рисовал, когда нервничал или ждал своего хода. Вот кинжал с изогнутым лезвием. Вот мешочек с монетами. Вот маленькая лютня — и рядом подпись, выведенная с особым старанием: «Владение музыкальным инструментом — лютня. Потому что полурослики должны уметь петь, Майк, это канон». Это канон. Майк помнил, как Уилл настаивал на этом. Они спорили целый вечер. Майк, как Мастер, зачитывал правила из Книги Игрока первого издания: полурослики-воры не обязаны иметь навык исполнения. Уилл, раскрасневшийся и взъерошенный, тыкал пальцем в свой рисунок: «Но мой вор бард в душе! Он поёт, когда взламывает замки! Это добавляет глубины персонажу!» — Это не канон, Уилл, — говорил Майк, стараясь сохранять серьёзное лицо. — В правилах чётко написано. — Плевать на правила! — Уилл вскочил и начал расхаживать по подвалу. — Ты же Мастер, ты можешь разрешить! Скажи, что мой полурослик вырос в таверне и научился петь у странствующего барда. Это же крутая предыстория! Майк делал вид, что раздражён, но на самом деле еле сдерживал улыбку. Ему нравилось, как Уилл загорался, как его глаза блестели, когда он отстаивал своего персонажа. Нравилось, что он вкладывал в эту игру столько души. — Ладно, — сдался Майк после получаса препирательств. — Пусть будет лютня. Но учти: если ты начнёшь петь во время скрытности, гоблины тебя услышат. — Зато какой это будет эпичный провал! — Уилл уже схватил карандаш и вписывал навык в лист. — Представь: я крадусь в темноте, и вдруг тихонько напеваю «Дорогу в никуда». Гоблин такой: «Кто здесь?» А я ему: «Просто бард, проходите мимо». — Тебя убьют. — Возможно. Но красиво. Майк фыркнул, и Уилл, довольный, плюхнулся рядом на диван. Их плечи соприкоснулись. Уилл всё ещё держал лист, перечитывая свои записи с глупой улыбкой. — Знаешь, — сказал он тихо, — мне нравится, что у него есть эта лютня. Как будто часть меня там, в игре. Я бы хотел уметь петь. Или хотя бы не стесняться петь при других. — Ты и так не стесняешься, — Майк толкнул его плечом. — Ты орёшь Bowie так, что соседи стучат по батареям. А мы оба живем в домах! — Это другое! — Уилл засмеялся. — Так меня никто не слышет! — Я слышу. И соседи слышат. — Зато вы все знаете, что я живой и счастливый. Майк тогда не нашёлся, что ответить. Просто посмотрел на Уилла, на его растрёпанные волосы, на чернильное пятно на щеке, на то, как он бережно разглаживает лист персонажа, будто это настоящее сокровище, и почувствовал, как внутри разливается тепло. Не такое, как от горячего чая или летнего солнца. Другое. Глубокое, почти болезненное. Как будто сердце становилось слишком большим для грудной клетки. Он Просто подвинулся ближе, так что их плечи снова соприкоснулись, и продолжил читать описание следующей комнаты подземелья. А Уилл, ничего не заметив, дорисовывал на полях маленькую лютню с крошечными звёздочками вокруг. И лютня. Чёртова лютня, которую Уилл отстоял вопреки всем правилам. Майк провёл пальцем по выцветшей надписи. Буквы почти стёрлись, но он помнил их наизусть. «Потому что полурослики должны уметь петь, Майк, это канон». — Майк? Голос Эллисон прозвучал мягко, но настойчиво. — Посмотри на меня. Он поднял голову. Она смотрела на него с тревогой и он видел это с зарождающимся пониманием, что перед ней не просто старый хлам из прошлого. — Кто такой W.B? — тихо спросила она, кивая на подпись на рисунке. — Тот, кто тебя рисовал? Майк открыл рот, но не смог произнести ни звука. Имя застряло в горле, как кость. Двадцать лет он не произносил его вслух. Двадцать лет запрещал себе даже думать о нём. — Никто, — выдавил он наконец и сам услышал, как жалко это прозвучало. — Это старьё. Я сам уберу. Он начал сгребать всё обратно в коробку. Камеру, плёнку, рисунки, блокнот. Эллисон хотела помочь, но он отстранился. — Я сказал, я сам. — Ладно, — она поднялась, отряхивая колени. — Ладно. Я пойду продолжу на кухне. Но знай, я рядом, если захочешь поговорить. Я не давлю, просто помни, что у тебя есть я. Она вышла, но в дверях обернулась. Майк стоял на коленях перед коробкой, сжимая в руке красный двадцатигранник, который он выудил из-под шкафа. Он смотрел на кубик так, словно тот мог заговорить. Эллисон ничего не сказала. Просто вышла. Майк остался один. В коридоре пахло пылью и старым картоном. Он перевернул d20 в пальцах — привычным движением, которое не забылось за два десятилетия. На верхней грани выпала единица. «Если выпадет двадцатка — я уеду в Нью-Йорк. А если единица — останусь с тобой навсегда». Майк сжал кубик в кулаке так, что грани впились в ладонь. Острая, отрезвляющая боль привела его в чувство. Он разжал пальцы, посмотрел на красные следы на коже и медленно выдохнул. Он закрыл крышку и понёс коробку в гараж. По дороге встретил взгляд Эллисон с кухни. Она ничего не спросила. Только посмотрела на его руки, сжимающие картон, и на лицо, которое всё ещё было белым. Майк вышел в гараж, поставил коробку на верстак и сел рядом на старый стул. Внутри что-то оборвалось. Что-то, что он чинил двадцать лет, снова треснуло по швам. И вместе с болью пришло странное облегчение — будто нарыв наконец прорвало, и теперь можно начать лечить по-настоящему. Он открыл крышку и достал рисунок, который Эллисон держала в руках. Провёл пальцем по подписи: W.B. — Моему единственному зрителю. — Я тоже по тебе скучаю, — прошептал он в пустоту гаража. — Очень.

***

Июнь 1989 г. Хоукинс шт. Индиана

Летом 1987 года в доме напротив поселились новые люди. Майк узнал об этом от матери, которая ворвалась на кухню с видом человека, только что обнаружившего на лужайке единорога. Она размахивала тарелкой с недоеденным тостом и говорила быстро, почти захлёбываясь словами, что наконец-то кто-то купил старый дом Уиверов. Тот пустовал три года и начал потихоньку врастать в землю. — Там женщина с сыном, представляешь? Мальчика зовут Уильям, кажется. Или Уилл, она кричала ему что-то из окна. Твоего возраста, между прочим. Может, подружитесь. Тебе не помешает расширить круг общения, а то всё Дастин да Лукас. Я уже забыла, как выглядят другие дети в этом районе! Майк закатил глаза и пробурчал что-то невнятное про то, что ему и так хорошо. Он вернулся к хлопьям, которые уже размокли и превратились в кашу. Внутри, глубоко под слоем подросткового скепсиса, зашевелилось любопытство. Маленькое, противное, как голодный червяк. В тот же вечер он забрался на подоконник своей комнаты с книгой «Сага о Копье» на коленях и сделал вид, что читает. Из окна отлично просматривался дом напротив — белый с коричневыми ставнями и крышей, которую мама однажды назвала «цвета засохшего дерьма», а папа поправил: «терракотового, дорогая, это терракотовый». Крыша действительно была странного оттенка, ржаво-коричневого, и на фоне остальных домов смотрелась как больной зуб в улыбке. Но Майку она даже нравилась. Придавала дому характер. Он видел, как грузчики таскают коробки и мебель, как суетится невысокая женщина с уставшим лицом, как она командует процессом, размахивая руками. А потом из пикапа выпрыгнул парень. Худой. Тёмные волосы торчали в разные стороны, будто их обладатель только что вылез из постели и забыл причесаться. Он держал в руках большую папку, видимо для рисунков, прижимая её к груди как самое ценное. Майк заметил, как парень споткнулся о бордюр, как папка выскользнула из рук, как из неё веером разлетелись листы. Майк встал с подоконника. Дошёл до двери. Потом представил, как будет выглядеть со стороны: незнакомый парень бежит через дорогу подбирать чужие рисунки. Рука повисла в воздухе, не дотянувшись до ручки. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели. «Завтра. Точно подойду завтра». Он не подошёл ни завтра, ни послезавтра. В понедельник он сказал себе, что слишком занят — надо готовить новую кампанию для Дастина и Лукаса, продумывать ловушки и рисовать карту. Карта получалась кривая, гоблины походили на картошку, а подземелье больше напоминало запутанный лабиринт без логики. Майк злился и перерисовывал одно и то же по три раза, а сам то и дело поглядывал в окно. Во вторник пошёл дождь, и Майк убедил себя, что в такую погоду знакомиться глупо. Он стоял у окна, смотрел, как капли стекают по стеклу, и представлял, как подходит к соседскому крыльцу, мокрый и жалкий, и говорит что-то вроде «привет, я твой сосед, у меня крыша цвета дерьма». От этой мысли уши начинали гореть, и он отходил от окна. В среду он дошёл до середины дороги. Серьёзно. Надел чистую футболку, пригладил волосы, вышел из дома и пересёк улицу. Но на крыльце дома напротив стояла мать нового парня и что-то громко объясняла сыну, размахивая руками. Майк резко развернулся, подошёл к своему почтовому ящику, открыл его. Пусто. Закрыл. Открыл снова. Пусто. Закрыл. Открыл в третий раз, чувствуя, как горят уши и шея. Пусто. — Идиот. Ты полный идиот, Майк Уилер. Он просто парень. С рисунками. Что сложного подойти и сказать «привет»? Он вернулся в дом, хлопнув дверью громче, чем собирался. В подвале его ждал недорисованный дракон на карте — жалкое зрелище с кривыми крыльями и перекошенной пастью. В четверг он наконец решился. Случайно. Майк сидел на крыльце своего дома с книгой — на этот раз это были «Драконы осенних сумерек», зачитанные до дыр, с загнутыми уголками и пятном от колы на обложке. Парень напротив вышел на улицу с той самой папкой, сел на ступеньки и начал рисовать. Сгорбившись, высунув язык от усердия, он водил карандашом по бумаге с такой скоростью, будто боялся, что картинка убежит. Майк смотрел на него минут десять. Потом ещё десять. На пятнадцатой минуте он понял, что прочитал одну и ту же строчку раз двадцать и не запомнил ни слова. Захлопнул книгу. Вдохнул, как перед прыжком в холодную воду. Пошёл через дорогу. Ноги несли его быстрее, чем он успевал думать. Вот он уже на тротуаре. Вот подходит к крыльцу. Вот останавливается в трёх шагах от парня и понимает, что не придумал, что сказать. Парень поднял голову. У него были светлые глаза. Вот не голубые и не серые, а какого-то странного оттенка, похожего на воду в озере в пасмурный день. На щеке красовалось чернильное пятно. На коленях лежал недорисованный дракон. Красный, с детально прорисованной чешуёй, расправленными крыльями и хищным прищуром. Из пасти вырывалось пламя, нарисованное так, что казалось почти живым. Майк выпалил громче, чем хотел. — Привет. Я Майк. Живу вон там. Белый дом с коричневым. И крышей цвета… ну, ты видел. Он мысленно застонал. Крыша цвета дерьма? Это его версия знакомства? Ладони вспотели, он вытер их о джинсы. Парень моргнул. Перевёл взгляд на дом Майка, потом обратно. Улыбнулся. Улыбка была открытая, какая-то слишком искренняя для человека, которого видишь впервые в жизни. — Цвета засохшего дерьма? Моя мама так и сказала, когда мы въезжали. «О боже, Уилл, посмотри на эту крышу». А потом поправилась: «Терракотового, дорогой». Но я запомнил первое. Майк почувствовал, как с плеч упал невидимый груз. Он рассмеялся — нервно, громче, чем следовало, но искренне. — Моя мама сказала то же самое. Слово в слово. Это какой-то материнский заговор. Парень засмеялся в ответ — заливисто, запрокинув голову. Солнце осветило его лицо, делая чернильное пятно на щеке ещё заметнее. Смех у него был совершенно не соответствующий тихому голосу. — Я Уилл. Уилл Байерс. Мы теперь тут живём. В доме с нормальной крышей. У нас серая. Скучная, но хотя бы не цвета… ну, ты понял. Майк кивнул, переминаясь с ноги на ногу. Руки он засунул в карманы, потому что не знал, куда их деть. — У нас тоже серая была. Но три года назад папа решил, что нужно «освежить». Мама с ним неделю не разговаривала. А потом привыкла. Уилл смотрел на него с лёгким любопытством, склонив голову набок. Его карандаш замер над бумагой. — Ты читаешь «Драконы осенних сумерек»? Я видел, ты сидел с ней на крыльце. Я тоже читал. Два раза. Танис — мой любимый. Ну, ещё Рейстлин, но он всех бесит, и это круто. Майк чуть не выронил книгу. В груди подпрыгнуло — приятно, как когда находишь редкий дайс в куче обычных. — Ты читал «Сагу о Копье»? Я думал, никто в этом городе не читает фэнтези. Кроме меня и Дастина. Дастин — мой друг, он больше по науке, но Dragonlance уважает. А Лукас говорит, что это сказки для детей, но сам тайком просит рассказать, чем там закончилось. Уилл фыркнул и покачал головой. — Лукас не понимает. Dragonlance — это классика. Там и политика, и драма, и драконы. А драконы — это всегда плюс. Я, кстати, рисую их. Драконов. Ну, ты, наверное, уже заметил. Он кивнул на папку с рисунками. Майк проследил за его взглядом и снова уставился на красного дракона. Тот был ещё не закончен, но уже выглядел так, будто вот-вот задышит. Чешуя прорисована так тщательно, что хотелось провести пальцем и проверить, не шершавая ли она. — Это офигенно. Ты сам нарисовал? Без образца? Просто из головы? Голос Майка прозвучал громче, чем он хотел. Уши снова начали гореть. Уилл пожал плечами, но было видно, что похвала ему приятна. Кончики его ушей порозовели. — Ну да. Я много рисую. Драконов, карты, персонажей. Хочу нарисовать целый мир. С городами, лесами, подземельями. Чтобы можно было водить по нему игроков и показывать: вот здесь таверна, а здесь логово гоблинов, а здесь старый замок с привидениями. Я даже название придумал — Хокинс. Как наш город, только с одной «к». Глупо, наверное. Майк аж поперхнулся воздухом. — Глупо? Ты шутишь? Это же как модуль. Официальный модуль. Ты мог бы продавать это TSR. Я хочу сказать… это круто. Очень круто. Я сам пробовал рисовать карты для своих кампаний, но у меня всё кривое и гоблины похожи на картошку. Уилл фыркнул и прикрыл рот ладонью, но смех всё равно прорвался. — Гоблины-картошки? Звучит как новый вид монстров. Бросают в игроков крахмалом и душат в объятиях углеводов. Майк рассмеялся. Смех получился лёгким, каким-то неожиданно счастливым. Он почувствовал, как напряжение, которое сжимало плечи последние несколько дней, наконец отпускает. — Слушай. Мы с друзьями играем в D&D. В моём подвале. Там стол, ширма для Мастера, кубиков целая куча. Дастин в прошлом году нашёл редкий двадцатигранник на распродаже — прозрачный с блёстками, и теперь считает, что он заколдованный. Потому что на нём три раза подряд выпала двадцатка. А Лукас вечно спорит, что его воин должен получать бонус к атаке просто потому, что он крутой. Короче, у нас весело. И я подумал… может, ты хочешь присоединиться? Как игрок. Или как художник. Или просто так. Если хочешь. Он замолчал, чувствуя, как горят уши. «Просто так»? Что за дурацкое предложение? Сейчас Уилл посмеётся и скажет, что у него есть дела поважнее. Уилл не посмеялся. Он смотрел на Майка внимательно, чуть склонив голову набок. В его глазах мелькнуло что-то, чего Майк тогда не смог распознать. Удивление. Радость. И ещё что-то, похожее на облегчение. — Правда? Ты серьёзно? Потому что я… на прошлом месте у меня не очень получалось находить друзей. Я немного странный. Слишком много рисую, слишком громко смеюсь, слишком увлекаюсь всякой ерундой. Люди обычно думают, что я не от мира сего. Уилл говорил тихо, почти шёпотом, и его пальцы теребили край папки. Майк пожал плечами. — Значит, они идиоты. У нас в команде все немного не от мира сего. Дастин верит, что инопланетяне уже среди нас и маскируются под почтальонов. Лукас считает, что его персонаж должен быть самым крутым, и спорит по любому поводу, даже если правила говорят обратное. А я слишком много читаю фэнтези и иногда забываю, что драконов не существует. И ещё я неделю не мог подойти к тебе познакомиться, потому что боялся, что скажу какую-нибудь глупость. Что, кстати, сейчас и произошло. Так что ты впишешься. Уилл улыбнулся снова, но на этот раз улыбка была другой. Мягче. Теплее. Будто он только что получил подарок, о котором мечтал, но боялся попросить. — Ты не сказал глупость. Ты сказал, что у твоего дома крыша цвета засохшего дерьма. Это очень точное наблюдение. И смелое. Не каждый решится такое озвучить при первом знакомстве. Майк фыркнул и пихнул носком кроссовка камешек на дорожке. — Я вообще смелый. Когда дело касается крыш. С людьми сложнее. — С людьми всегда сложнее. Особенно когда они не драконы. Драконы простые. У них есть крылья, чешуя, они дышат огнём и хотят золота. Всё понятно. А люди хотят непонятно чего и никогда не говорят прямо. Уилл замолчал, глядя на свой недорисованный рисунок. Провёл пальцем по контуру драконьего крыла. Потом поднял глаза на Майка. — Когда игра? Когда можно прийти? У меня всё равно коробки разбирать до посинения. Мама сказала, что не выпустит меня из дома, пока я не разложу вещи. Но я могу быстро. Очень быстро. Я вообще шустрый, когда хочу. Майк почувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Сдержать улыбку было невозможно. — В субботу. В три. Мой подвал. Дом с крышей цвета… ну, ты знаешь. Не перепутаешь. Я как раз подготовлю новую кампанию. Будет подземелье, гоблины, сокровища. И дракон. Обязательно дракон. Ты же любишь драконов? — Я люблю всё. Если ты Мастер, значит, будет круто. Я почему-то уверен. Уилл поднялся с крыльца и отряхнул джинсы от невидимой пыли. Протянул Майку руку. Ладонь у него оказалась тёплой и чуть влажной — то ли от волнения, то ли от жары. Майк пожал её, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — До субботы, Майк Уилер из дома с терракотовой крышей. Я приду. И рисунки принесу. И драконов. И, может, даже научу тебя рисовать гоблинов, которые не похожи на картошку. — Это вряд ли. Слишком сложная задача даже для тебя. Уилл рассмеялся и скрылся за дверью. Майк остался стоять на дорожке, глядя на закрытую дверь. В руке он всё ещё сжимал книгу, а в голове крутилась только одна мысль: «Суббота через два дня. Как это вообще пережить?» Он пошёл домой, перепрыгивая через трещины в асфальте. На душе было странно. Легко и тревожно одновременно. Как будто он стоял на пороге чего-то огромного и ещё не понимал, что именно его ждёт за дверью. Вечером, лёжа в кровати, он вспомнил, что Уилл забыл забрать рисунок красного дракона. Или специально оставил. Майк достал его из кармана, разгладил на колене и долго рассматривал. Дракон смотрел с бумаги почти насмешливо, будто знал что-то, чего Майк пока не понимал. — Уилл Байерс, — прошептал он в темноту, пробуя имя на вкус. Оно звучало мягко. Правильно. Как название места, куда хочется вернуться. Он положил рисунок под подушку и заснул быстрее, чем обычно. Ему снились драконы, подземелья и чей-то смех, заливистый и совершенно не соответствующий тихому голосу. А на следующее утро он проснулся с мыслью, что суббота наступит слишком нескоро.