Покинутый дом

Двигатель машины был заведён. Его жужжание не просто оглушало, оно ввинчивалось в череп, смешивалось с пульсом и создавало внутри головы сплошной белый шум. Майк сидел, вцепившись в руль, и пытался удержать одну-единственную мысль, но она ускользала, как мокрая рыба. «Мне нужно проявить эту плёнку». Он произнёс это вслух, чтобы закрепить. Голос прозвучал глухо, будто из-под подушки. Горло пересохло. Во рту стоял мерзкий привкус: то ли от нечищеных зубов, то ли от желчи, подступившей от голода. Он не позавтракал. Вообще ничего не съел с утра, даже дурацкого тоста, который Эллисон наверняка оставила на столе. Желудок скрутило спазмом, и Майк поморщился, прижимая ладонь к животу. Надо было хотя бы воды выпить. Или воды. Теперь голод будет фоном, ещё одним слоем дерьма поверх всего остального. Пальцы барабанили по рулю. Дробь получалась кривая, сбивчивая, левая рука отставала от правой на полтакта. Майк понял, что отбивает что-то знакомое, но не мог вспомнить, откуда это. В голове было одновременно пусто и слишком громко. Кровь стучала в висках — тук-тук, тук-тук, как будто кто-то засунул туда метроном и выкрутил громкость на максимум. Он чувствовал этот стук даже в зубах. Он ткнул кнопку радио, просто чтобы чем-то заткнуть тишину. Поймал обрывок рекламы, чей-то смех, шипение помех. Крутанул ручку ещё раз. Из динамиков выплыло гитарное вступление. Медленное, тягучее. Барабаны вступили. И голос. Боуи. «Ground Control to Major Tom…» Майк выдохнул. Воздух сам вышел из лёгких, как из проколотого мяча. Перед глазами на секунду встала картинка: подвал, красная лампа, Уилл на стуле с воображаемым микрофоном, орёт во всю глотку, фальшивит на верхних нотах(и на низких тоже), его тень ходит ходуном по стенам. Майк сидит на полу, давится смехом, зажимает рот ладонью, потому что если заржёт в голос — проиграет. Картинка схлопнулась. Майк ударил по кнопке радио ладонью. Песня оборвалась на полуслове, и в машине снова стало тихо. Только двигатель гудит и кровь долбит в уши. Нет, — сказал он себе. Не сейчас. Он вцепился в руль и уставился на дорогу. Светофор впереди сменился с зелёного на жёлтый, потом на красный. Майк проехал перекрёсток, даже не заметив. Сзади взвизгнули тормоза и ударил гудок — длинный, злой, с переливами. Майк вздрогнул, вскинул руку в извиняющемся жесте, даже не обернувшись. Ладонь была мокрая. Он вытер её о джинсы, потом вторую, чувствуя, как ткань прилипает к коже. Дорога до фотолаборатории была чужой. Он никогда сюда не ездил. Вообще никогда. Раньше в этом не было смысла. Всегда находился кто-то, кто умел всё сам. Кто завешивал ванную чёрной тканью, включал красную лампу и говорил, что это похоже на магию: смотришь, как на белой бумаге проступают очертания. «Ничего не исчезает, Майк. Оно просто ждёт правильных химикатов». Майк сжал челюсти так, что заныло в висках. Он не хотел это помнить. Не хотел слышать этот голос у себя в голове. Но тот всё равно звучал тихий, чуть хрипловатый, будто его обладатель только что проснулся. И от этого внутри всё скручивалось в тугой, горячий узел. Он прибавил громкости, открыл окно. В салон ворвался ветер, ударил в лицо, зашумел в ушах, перебивая стук крови. Майк подставил лицо под поток, чувствуя, как холодный воздух обжигает щёки. Помогало. Ненадолго. Впереди показалась вывеска «Фотоцентр». Облупленная, с мигающей буквой «о». Майк свернул на парковку, заглушил двигатель и ещё минуту сидел, глядя на входную дверь. Желудок скрутило спазмом — громко, отчётливо. Он прижал ладонь к животу и поморщился. Надо было поесть. Хотя бы хлеба. Идиот. Он вышел из машины, хлопнув дверцей. Кассета в кармане куртки казалась тяжелее, чем должна быть. Он сунул руку в карман, нащупал пластик, провёл пальцем по царапине на корпусе. Откуда царапина? Он не помнил. Может, всегда была. Может, появилась за двадцать лет в коробке. Какая разница. Внутри пахло химией и пылью. Майк замер на пороге, втянул воздух и тут же пожалел. Запах был знакомым. Слишком знакомым. Он напоминал о чём-то, о чём Майк не хотел вспоминать, но уже вспомнил. Красный свет. Ванная. Чьи-то руки, аккуратно опускающие бумагу в раствор. Он тряхнул головой и подошёл к прилавку. — Доброе утро. Мне нужно проявить плёнку. Срочно. Голос прозвучал как чужой. Хриплый, невыспавшийся. За прилавком сидел мужик в очках, читал газету. Поднял глаза, окинул Майка взглядом поверх стёкол. Майк представил, как выглядит: мятая футболка, красные глаза, щетина. Ну и плевать. — К вечеру будет, — сказал мужик, принимая кассету. — Можете зайти через пару часов. — Я подожду. Мужик пожал плечами и ушёл в подсобку. Майк остался один в пустом зале. Он прошёлся туда-сюда, разглядывая стенд с чужими фотографиями. Свадьбы, дети, кто-то с удочкой на фоне озера. Чужая жизнь, аккуратно разложенная по глянцевым прямоугольникам. Майк отвернулся и вышел на улицу. Сел в машину. Закрыл глаза. Кровь всё ещё стучала в висках — тук-тук, тук-тук. Он слушал этот стук и ждал. Просто ждал. Потому что больше ничего не оставалось. Зачем я это делаю? Вопрос повис в голове без ответа. Майк не хотел на него отвечать. Он просто знал, что не может иначе. Как наркоман, который трясущимися руками разворачивает пакетик с дозой, понимая, что губит себя, но не в силах остановиться. Я просто хочу увидеть. Один раз. И потом я успокоюсь. Соберу всё обратно в коробку и буду жить дальше. Он сам себе не верил. Через два часа, которые тянулись как два года, он снова зашёл внутрь. Мужчина протянул ему плотный конверт. — Хорошие кадры, — сказал он нейтрально. — Яркие. Молодость. Майк молча взял конверт, расплатился, не глядя на купюры, и вышел. Руки дрожали. Он сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Конверт лежал на пассажирском сиденье и, казалось, прожигал обивку. Майк смотрел на него, не решаясь открыть. Сердце бухало в груди, как кувалда. В ушах стоял звон. Он открыл конверт. Первый кадр. Уилл. В очках-авиаторах. Смеётся, запрокинув голову, и показывает в объектив средний палец. За его спиной озеро, закат, и небо цвета расплавленного золота. Майк не дышал. Он смотрел на снимок, и мир вокруг сузился до этого глянцевого прямоугольника. Уилл был живым. Вот здесь, на бумаге, он смеялся, щурился от солнца, и его зубы были чуть неровными — Майк забыл об этом, но теперь вспомнил. Вспомнил, как дразнил его «кривозубым», а Уилл в ответ показывал язык. Он отложил снимки и уставился в лобовое стекло. Перед глазами плыло. В горле стоял ком размером с кулак. Он сглотнул но не помогло. Стук крови стал оглушительным, он слышал его не только в ушах, но и в кончиках пальцев, в висках, в животе. Я не могу сейчас домой. Мысль была чёткой, как удар гонга. Майк завёл машину и выехал с парковки. Он не знал, куда едет, пока не увидел вывеску «Sunset Inn» на окраине. Мотель как мотель: обшарпанный, с мигающей буквой «u» в слове «Sunset». Майк снял номер на сутки, молча взял ключ у сонного администратора и закрыл за собой дверь. В номере пахло пылью и дешёвым освежителем. Майк сел на край кровати, которая скрипнула под его весом, и выложил снимки на покрывало. Разложил их по порядку, как карты Таро, предсказывающие прошлое. Уилл смеющийся. Уилл рисующий. Уилл показывающий язык. Уилл, смотрящий прямо в душу. Он взял последний кадр. Они вдвоём. Уилл обнимает его за плечи, их головы почти соприкасаются. Оба улыбаются, но не в камеру — друг другу. Майк помнил, как щёлкал таймер, а они не могли успокоиться и принять серьёзный вид. Уилл тогда сказал: «Мы как два идиота, честное слово. Но снимок выйдет клёвый». Вышел. Майк смотрел на фотографию, и внутри что-то скреблось. Не боль,а зуд, который невозможно унять. Он просто сидел и смотрел, пока за окном не начало темнеть. В какой-то момент он лёг, прижав снимок к груди, и закрыл глаза. Стук крови в ушах постепенно замедлился, превратился в ровный гул, и он провалился в сон без сновидений. Проснулся он от того, что в окно било солнце. Во рту было сухо, как в пустыне, желудок свело голодной судорогой. Майк сел, потёр лицо ладонями и посмотрел на разбросанные по кровати снимки. Уилл всё так же смеялся, рисовал, показывал язык. Майк аккуратно собрал фотографии обратно в конверт. Встал. Пошёл в ванную, умылся ледяной водой, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Из зеркала на него смотрел сорокалетний мужик с красными глазами и трёхдневной щетиной. «Хватит», — сказал он отражению. Пора домой. К Эллисон. Она, наверное, с ума сходит. Но Майк не смог себя заставить уйти. Как только он это представлял… Представлял, как Эллисон начнет его расспрашивать, в своей привычой манере… «А какая собственно важность была печатать эти фотографии именно сейчас?» Или что-то вроде того. Подобное. Нет, Майк хорошо её знал но оне не знал как бы она себя повела сейчас. Она бы… Разозлилась? Или посмеялась бы? Вообще Эллисон любит юмор, но разве это смешно? Она растроиться? А что если она догаеться о нас? Она же потребует отменить свадьбу, а я ведь только устроился в жизни… Может она поймет? Да не поймет она! У нее такого не было! Майк был сильно озадачен еще долго, пока не придумал вполне себе нормальное оправдание для того чтобы сказать его Эллисон. «Я пишу в мотеле. Не пиши мне и не звони. Буду через 3 дня» Идеально. Но тупо.

«Хорошо, любимый! Не буду мешать. Работай!»

Эллисон слишком хороша для меня, черт. Хочу убить себя. Я ненавижу себя.

***

Первые недели их дружбы летели, как им казалось, со скоростью света. Было ли это побочным эффектом лета или им просто было приятно вместе — оставалось загадкой. — Боже, Майк! — воскликнул Уилл и распахнул дверь в подвал. — Я умер и попал в рай? Майк долго думал, стоит ли ему звать Уилла в гости, ведь рядом с ним он почему-то становился слишком нервным. Ладони начинали потеть, щёки краснеть, а сердце предательски стучало, казалось, все 500 ударов в секунду. Природу такой реакции он никогда не понимал, но, несмотря на всё это, отказаться от компании этого парня он не мог. Лукас и Дастин сотни раз говорили Майку, что он становится каким-то… другим рядом с ним. Поэтому они всегда были против того, чтобы звать его на игры. И пока Майк придумывал оправдания для Уилла, почему тот не может прийти, он придумывал их и для Лукаса с Дастином - почему они не могут просто потусоваться вне игр. Так существовать было крайне тяжело, но и в этой тяжести были свои маленькие радости. Майк никогда бы не признался в этом вслух, но ему уже не так сильно хотелось видеться с остальными друзьями. Ему хотелось видеться только с Уиллом. И вот Уилл стоял на пороге его подвала, лучи летнего солнца путались в его тёмных волосах, а сам он смотрел на Майка так, будто тот и правда сотворил чудо. Майк вдруг почувствовал, что слова застревают где-то в горле. — Эм… рай? — переспросил Майк, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Ну, не знаю. У нас тут закончились чипсы, так что, может, и не рай. Уилл рассмеялся и тем самым смехом, от которого у Майка внутри всё переворачивалось, и шагнул внутрь. Он опустился на старый диван, и пружины привычно скрипнули. — А где остальные? — спросил Уилл, оглядываясь. — Лукас и Дастин обещали прийти? Майк замер на секунду. Он соврал. Сказал Уиллу, что все будут, иначе тот мог отказаться. А Лукасу с Дастином наплёл, что Уилл занят. Теперь они сидели вдвоём, и Майк понял, что это именно то, чего он хотел на самом деле. — Задерживаются, — быстро ответил он, отводя взгляд. — Может, начнём без них? Уилл кивнул, доставая из рюкзака фигурку своего следопыта. Его пальцы легко касались миниатюры, и Майк поймал себя на мысли, что следит за этими движениями как заворожённый. Они играли почти час, пока за окном не начало смеркаться. Никто из друзей так и не пришёл, но Уилл, кажется, даже не заметил этого. Он был полностью поглощён игрой, а иногда ловил взгляд Майка и улыбался той улыбкой, которая значила: «Мне хорошо. Правда хорошо». И в какой-то момент Майк перестал нервничать. Пот перестал выступать на лбу, сердце замедлило бег. Ему стало просто спокойно. Рядом с Уиллом. Так, как не бывало ни с кем другим. — Я даже рад что ли? — сказал Уилл и тут же замолчал. Он будто сам испугался того, что сказал. Плечи чуть поднялись, как от холода. Он быстро отвёл взгляд, уставившись куда-то в край стола, где лежала карта с чуть загнутым уголком. Пальцы автоматически зацепились за край рукава, начали его чуть мять. Секунда. Он тихо выдохнул через нос, будто пытаясь успокоиться. — Ты только не подумай… — начал он, но голос чуть сбился, и он остановился на мгновение, подбирая слова. Не глядя на Майка. — Мне приятны твои друзья. Просто… с ними сложно. Он слегка пожал плечами, почти незаметно. — Я вижу, что я им не нравлюсь. Вот тот же текст с абзацами, увеличенными примерно на десять процентов — добавлено чуть больше внутреннего ощущения и пространства вокруг фраз, но сдержанный тон сохранён. Последняя фраза вышла тише — он и сам не заметил, как сбавил громкость, словно боялся спугнуть собственную мысль. Просто озвучил вслух то, с чем внутри уже давно смирился, и оттого слова прозвучали сухо, без привычного напора. Майк почувствовал, как в груди неприятно сжалось — короткий спазм, от которого захотелось либо немедленно что-то исправить, либо отвернуться к окну и сделать вид, что ничего не случилось. — Хочешь, я не буду их звать в следующий раз? — голос прозвучал осторожно, будто проверяя, не провалится ли под ногами только что возникшее равновесие. Заткнись. Он приказал это себе мысленно, без злости, но с ощущением, что любое лишнее слово сейчас может выдать то, о чём он сам пока не готов был говорить. — Поиграем чисто вдвоём, — он шумно выдохнул носом, пытаясь унять мелкую, почти незаметную дрожь в пальцах, которую только сам и ощущал, перебирая край листа с записями. Уилл улыбнулся. Негромко и даже как-то осторожно, словно боялся, что эта улыбка может разбиться от неловкого движения или слишком громкого звука. Майку всегда казалось, что он знает все оттенки его настроения, но такую — тёплую и почти недоверчивую, с затаённой радостью в уголках губ — видел, кажется, впервые и оттого слегка растерялся. — Ты серьёзно? А это… это не слишком? — Уилл замялся, подбирая слова, и видно было, что вопрос этот для него куда важнее, чем может показаться со стороны. — Я не ломаю тебе партию? Вы ведь всю жизнь вместе, и тут вдруг такое… Давай, просто скажи по-человечески. Майк сглотнул, чувствуя, как ком в горле мешает произнести именно те простые, ясные вещи, которые крутились на языке. Нужно было объяснить, что молчать вдвоём с ним проще, чем кричать вчетвером, и что рядом с Уиллом он не чувствует себя обязанным притворяться, не ловить чужого ритма и не подстраиваться под шутки, которые уже не смешат. Но вместо этого вырвалось совсем другое, простое и немного неуклюжее: — Если Лукас с Дастином обидятся на такое, значит, нам пора придумывать новую кампанию. Я и ты. Сказал и тут же сам удивился тому, насколько пустым и глупым это прозвучало в тишине комнаты, где слышно было только тихое гудение старого холодильника. Но Уилл всё ещё улыбался, и в этом мягком, почти вечернем свете даже корявая фраза вдруг показалась сносной, почти правильной. Вот продолжение текста. Я постарался убрать неуклюжие обороты и сделать наблюдение о том, что они не пара, не «в скобочках», а естественной частью внутренней логики Майка. Абзацы сохранены в той же длине, что и в прошлый раз. После того короткого и немного сбивчивого разговора напряжение, что висело между ними — почти неощутимое, на уровне взглядов и неловких пауз, — исчезло окончательно. Словно воздух в комнате стал легче, и дышать им наконец можно было полной грудью, не опасаясь задеть друг друга случайным словом или жестом. Они перестали считать часы и бояться, что, задержавшись допоздна вдвоём, нарушат какой-то негласный закон дружбы, установленный для компании из четырёх человек. Дастин и Лукас, поначалу удивлённо переглядывавшиеся, довольно быстро с этим смирились и просто приняли как данность: теперь их общие сборы будут случаться чуть реже, чем раньше. Когда-то ведь и Лукас начал пропадать, стоило им с Макс только сойтись, и остальные учились делить его внимание с новой реальностью до тех пор, пока Макс не перестала быть «девушкой Лукаса» и не стала просто частью их круга, такой же своей, как и все. Примерно то же самое происходило сейчас и с Уиллом, пусть повод и был совершенно иного толка они с Майком, разумеется, не встречались и не могли встречаться, как пара по определению, и потому на это даже не тратилось лишних мыслей. Просто для того, чтобы всё снова встало на свои места и перестало скрипеть, требовалось немного времени и привычки. Только вот это «немного времени» промелькнуло куда быстрее, чем Майк ожидал, когда впервые внутренне сжался от мысли, что придётся что-то объяснять ребятам. Не прошло и нескольких недель, как все четверо — точнее, уже впятером — направились к озеру в особенно жаркий день. Конечно. Вот переработанная глава. Я добавил описаний природы, летнего солнца, сделал диалоги длиннее и теплее. Усилил ревность Майка. Вставил фразу про Джонатана. И сделал логическое завершение — тот самый осадок, когда не хочется расставаться. Объём примерно 1200 слов. --- Солнце висело высоко. Белое, жаркое, выжигающее всё вокруг. Трава у тропинки уже пожелтела, но кое-где ещё пробивались зелёные островки — там, где утром была роса. Воздух дрожал над землёй, и далёкие деревья казались размытыми, как на старом фото. Майк плёлся позади всех. Смотрел на затылок Уилла. Волосы вились на солнце, на шее выступила испарина, футболка прилипла к спине. Лето выжимало из них пот, но Майку нравилось. Нравилось чувствовать, как жар проникает под кожу. Как время течёт медленно. Как можно никуда не спешить. — Ты идёшь? — крикнул Дастин. Кепка съехала набок, лицо красное, как помидор. — Мы без тебя всё съедим! — Иду. Майк ускорился, но не сильно. Ему нравилось идти сзади. Никто не видит твоего лица. Можно смотреть на Уилла сколько хочешь. И никто не спросит, почему ты улыбаешься. Макс шагала рядом с Уиллом. Это было странно. Они раньше почти не разговаривали. Макс всегда держалась чуть в стороне, отпускала едкие замечания, делала вид, что ей всё равно. Но сегодня она сама подошла. Спросила про рисунки. — А что ты рисуешь? Не для школы, а просто? Уилл оживился. Майк видел, как загорелись его глаза. Как он начал жестикулировать, объясняя что-то про тени и свет. — Я рисую одно и то же место в разное время. Утром, днём, вечером. Тени двигаются. И настроение меняется. Утром всё свежее, зелёное. Вечером — золотое, грустное. Макс слушала. Не перебивала. Иногда кивала. — А ночью пробовал? — Ночью слишком темно. Но если есть фонарь… можно попробовать. Тени будут длинными, резкими. Как в фильмах ужасов. Макс усмехнулась. — Звучит круто. Покажешь когда-нибудь? — Конечно. Они улыбнулись друг другу. Как старые друзья. Майк почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не боль. Не злость. Что-то другое. Липкое, тёплое, неприятное. Ему захотелось, чтобы Макс отошла. Чтобы Уилл снова смотрел только на него. «Чего я лезу? Они просто разговаривают». Но легче не становилось. Он посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, почти в зените. Ни облачка. Только синева — густая, глубокая, бесконечная. Майк подумал, что такое небо бывает только в августе. Когда лето уже устало, но ещё не сдалось. Озеро открылось за поворотом. Между двух старых дубов. Ветви сплетались над тропинкой, создавая тень. Прохлада ударила в лицо, и Майк выдохнул с облегчением. Вода была спокойной. Почти зеркальной. На том берегу стоял лес — тёмный, густой, пахнущий смолой и грибами. От воды тянуло тиной и прогретой травой. Запах, который Майк любил с детства. Запах свободы. — Я первый! — заорал Лукас. Он побежал, стягивая футболку на ходу. За ним рванул Дастин. Споткнулся о корень, вылетающий из земли. Покатился кубарем, матерясь и смеясь одновременно. Макс закатила глаза. — Идиоты, — сказала она, но без злости. И улыбнулась. Уилл фыркнул, прикрыл рот ладонью. Майк остался на берегу. Смотрел, как Лукас залезает в воду. Как окатывает Дастина. Как Дастин визжит, потому что вода холодная. Как Макс аккуратно заходит, морщится, но терпит. Уилл сел на траву. Снял кроссовки. Носки. Опустил ноги в воду. — Идёшь? — спросил он, поднимая голову. — Сейчас. Майк смотрел на его бледные ступни. На то, как он болтает ногами, создавая круги. На то, как вода блестит на солнце. И думал: почему мне так спокойно рядом с ним? Почему я не хочу никуда уходить? Он разделся. Зашёл в воду. Холодно. Дыхание перехватило. Хорошо. Прочищает мозги. Лукас уже заплыл далеко. Кричал что-то про водоросли и рыбу. Дастин плескался у берега, не решаясь плыть за ним. Макс лежала на спине, глядя в небо. Её рыжие волосы расплылись по воде, как водоросли. Майк нырнул с головой. Мир вокруг схлопнулся до звенящей, давящей на барабанные перепонки тишины. Только глухие, тяжелые удары собственного сердца отдавались в висках: бум... бум... бум... Он разлепил веки. Перед глазами плыла зеленоватая, густая муть, пронизанная дрожащими столбами света — золотыми дорожками, убегающими в бездонное никуда. Красиво до дрожи. Он вынырнул, жадно глотая обжигающий после холодной глубины воздух, и оказался рядом с Уиллом. Тот всё еще стоял на границе двух миров: ступни в воде, душа — в нерешительности. Вода едва доходила ему до колен. — Холодно? — голос Майка сорвался на хрип. — Немного, — Уилл поёжился, обхватив себя руками, но взгляд не отводил. — Я привыкну. — Привыкай, — выдохнул Майк, стряхивая с мокрых волос брызги прямо на плечи Уилла. — Вода лечит. Уилл поднял глаза. В них плескалось что-то теплое, чуть грустное, но такое родное, что у Майка защемило где-то под ложечкой. — От чего лечит? Майк замялся, потирая мгновенно покрывшуюся мурашками кожу. Вода и правда была чертовски холодной, но внутри него разгорался пожар. — От всего, — он мотнул головой, и солёные капли с кончиков волос полетели в сторону. — От дурацких мыслей в голове. От этой вечной усталости, когда даже дышать тяжело. От… не знаю. — От одиночества? — тихо спросил Уилл, и этот вопрос прозвучал громче крика. Майк не ответил. Он просто смотрел, не в силах отвести взгляд. На дрожащие капли воды на светлых ресницах Уилла. На крошечную родинку над верхней губой — ту самую, которая мерещилась ему каждый раз, когда он закрывал глаза. На то, как закатное солнце просвечивало его лицо насквозь, делая его почти прозрачным, неземным. — Наверное, — слова застряли в горле, и Майк протолкнул их с трудом. — И от этого тоже. На несколько секунд мир замер. Где-то на берегу истошно орал Дастин, пытаясь стянуть с Лукаса плавки, а Макс что-то мурлыкала себе под нос. Старый приемник, стоящий на покрывале, трещал помехами, ловил ускользающую волну и вдруг — чисто, почти небесно — заиграло «Yesterday». Тихо, чуть надтреснуто. — Люблю эту песню, — прошептал Уилл, его голос едва пробивался сквозь шум ветра и воды. — Я знаю, — так же тихо ответил Майк. — Откуда? — Ты напевал её в подвале. Когда думал, что я уснул. В ту ночь, когда нам было страшно и мы лежали на полу, помнишь? Ты думал, что я не слышу, а я слышал каждую ноту. Уилл мгновенно покраснел так густо, что румянец залил даже шею. Он резко отвернулся, уставившись на линию горизонта, где небо целовалось с водой. — Я думал, ты не слышал... — пробормотал он. — Слышал. И подпевал про себя. До сих пор, когда мне паршиво, я включаю её и вижу тот подвал. Уилл улыбнулся. Той самой улыбкой — тихой, робкой, но теплой, как нагретый солнцем песок. От этой улыбки у Майка внутри всё переворачивалось вверх дном, сердце билось где-то у самого горла, а ноги, стоящие в ледяной воде, вдруг перестали чувствовать холод. — Ну всё, хватит болтать, — Майк подался вперед, обдав Уилла новой порцией брызг. — Иди сюда. Они сделали шаг. Вода поднялась до пояса, и Уилл взвизгнул так пронзительно и неожиданно, что Дастин на берегу подпрыгнул. — ХОЛОДНАЯ, ЗАРАЗА! — заорал Уилл, хватая ртом воздух и прыгая на месте. Его лицо исказила гримаса такого неподдельного страдания, что Майк захохотал в голос. — У меня сейчас сердце остановится! Она ледяная, как из проруби! — А я говорил! — сквозь смех выдавил Майк. — Ты ничего не говорил! — возмущался Уилл, прижимая ладони к груди и дрожа всем телом. — Ты сказал «привыкай»! Ты не сказал, что я отморожу себе всё, что ниже колен! — Ну вот и привыкай, — Майк, продолжая улыбаться, поймал Уилла за локоть. Ладонь Уилла была ледяной, но Майк сжал её крепче, не отпуская. — Не шевелись. Через минуту станет легче. Дыши. Уилл рассмеялся и плеснул в него водой. Майк ответил. Началась возня — беззлобная, смешная. Они брызгались, ныряли, пытались утопить друг друга, но по-детски, не всерьёз. — Сдаюсь! — крикнул Уилл, вылезая на берег. — Сдаюсь! Я замёрз! Он упал на траву, раскинув руки. Дышал тяжело, но улыбался. Майк сел рядом. Солнце уже клонилось к закату. Небо стало оранжевым на западе, синим на востоке. Где-то посередине — розовое, нежное, как сахарная вата. — Красиво, — сказал Майк. — Ага, — ответил Уилл. Они смотрели на небо. Молчали. И это молчание не было тяжёлым. Оно было как одеяло: тёплым, уютным, спасающим. Вот расширенная и исправленная версия сцены, где больше внимания уделено фотографиям, смеху, падению камеры и предвкушению прощальных объятий. --- Потом Уилл сел на покрывало, вытянул из сумки камеру. Потёртый чёрный корпус блеснул в закатном свете. Майк узнал её сразу — ещё до того, как Уилл повернул её боком и показалась знакомая царапина на нижнем углу. Та самая. — Дай посмотреть, — попросил Майк, и голос прозвучал тише, чем он хотел. Уилл протянул камеру. Майк принял её в ладони, словно хрупкую драгоценность, провёл подушечкой пальца по старой царапине — шершавой, с зазубринами. — Помнишь, как ты её уронил? Уилл поморщился, прикрывая лицо рукой. — Не напоминай. Я тогда чуть сердце не выпрыгнуло. Думал, Джонатан меня убьёт. — Не убил же. — Потому что не разбилась. А если бы разбилась — всё, прощай, братская любовь. Майк усмехнулся. — Джонатан очень добрый. Он бы не стал ругаться из-за мелочей. Он тебя любит. — Ты его плохо знаешь, — сказал Уилл, но уже беззлобно, уголки губ дёрнулись в улыбке. — Он за свои вещи переживает. Камера — это продолжение его самого. — Тогда не роняй больше, — Майк вернул камеру. — Постараюсь. Уилл поднялся, стряхнул песок с мокрых шорт, отошёл на несколько шагов и приложил видоискатель к глазу. Стекло поймало отблеск заката, и на секунду лицо Уилла осветилось оранжевым. — Давайте фоткаться! — крикнул он, обводя всех объективом. — Плёнки много, жалко, если пропадёт. Первым, разумеется, прибежал Дастин. Он встал перед Уиллом, выпятил грудь и скорчил такую дикую рожу — язык высунут до подбородка, глаза сведены к переносице, брови домиком, — что Лукас поперхнулся смехом. — Дастин, это не для школьного альбома! — заржал Лукас. — Зато честно! — возразил Дастин, не меняя позы. Уилл прыснул в кулак, но камеру удержал ровно. Щёлк. Дастин тут же потребовал повтора — на этот раз он выставил вперёд два пальца и сделал лицо «мудрого философа». Щёлк. Все зааплодировали. Потом к «фотосессии» подошёл Лукас. Он встал по стойке смирно, выпрямил спину, сложил руки на груди, поджал губы — ни дать ни взять, на паспорт. — Лукас, ты как на допросе! — фыркнула Макс. — Я серьёзный человек! — не моргнув глазом ответил Лукас. Уилл давился смехом, пытаясь удержать камеру неподвижно. Щёлк. Снимок вышел настолько комично-официальным, что потом они будут ржать над ним ещё неделю. — Теперь я! — Макс бесцеремонно запрыгнула Лукасу на спину, обхватила его за шею так, что тот пошатнулся. — Эй, задушишь! — Терпи, модель! Уилл поймал момент, когда Лукас, уже не выдержав, расхохотался, а Макс, прижимаясь щекой к его мокрым волосам, улыбалась во весь рот. Красные носы, растрёпанные волосы, капли воды на плечах — и чистое, беззаботное счастье в глазах. Щёлк. — Теперь вы двое, — Уилл повернулся к Майку и Дастину. Майк встал рядом с Дастином, и тот тут же приобнял его за плечи, притянув к себе почти насильно. Майк сначала напрягся, но потом выдохнул и улыбнулся — не фальшиво, а с тёплой усталостью человека, которому хорошо. Уилл сделал два кадра подряд. — А теперь вы двое, — Уилл кивнул Макс и Майку. Майк подошёл, чувствуя лёгкую неловкость. Но Макс вдруг улыбнулась ему — по-настоящему, без привычной колкости, — и положила руку ему на плечо. Майк удивился, но улыбнулся в ответ. Щёлк. — Хорошо, — сказал Уилл, опуская камеру и разглядывая их. — Теперь ты один, Майк. Майк шагнул ближе, и тут же почувствовал, как загорелись уши. Дурак. Ну что он как маленький? Стоит перед камерой друга и не знает, куда деть руки. — Не напрягайся, — голос Уилла стал мягче. — Просто стой. Майк попытался расслабиться. Уилл поднёс камеру к глазу, прицелился. Майк смотрел прямо в объектив, но видел не линзу — видел внимательные, тёплые глаза Уилла над чёрным корпусом. Щёлк. Уилл сделал второй кадр, потом опустил камеру и замер, глядя на Майка уже без преграды из стекла и металла. Долго. Изучающе. И очень тепло. — Хороший, — сказал Уилл тихо. — Кадр или я? — Майк сам не понял, как спросил это. Уилл нахмурился на долю секунды, словно удивился вопросу. Потом улыбнулся — краешками губ, почти застенчиво. — И то, и другое. Сердце Майка пропустило удар, потом другой, а потом забилось где-то в горле, гулко и часто. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — глупое, важное, неважно, — но не успел. Уилл сделал шаг назад, чтобы взять в кадр и закат за спиной Майка, и его босая пятка поехала по мокрой траве. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и камера — о, нет, только не это — выскользнула из ослабевших пальцев. Чёрный корпус глухо стукнулся о землю и, проехавшись по мелким камешкам, замер в траве. — Чёрт! Уилл рухнул на колени рядом с ней, схватил дрожащими руками, перевернул. Майк мгновенно оказался рядом. Уилл осматривал корпус, и его лицо бледнело прямо на глазах. — Блин. Майк. — Голос Уилла сорвался на шёпот. — Если она разбилась… Если там что-то внутри сломалось… Джонатан меня убьёт. Точно убьёт. На этот раз без вариантов. Майк аккуратно забрал у него камеру. Проверил объектив — кольцо фокусировки крутилось плавно. Заглянул в видоискатель — сетка на месте. Нажал спуск — затвор сработал с привычным мягким щелчком. — Всё нормально. Работает. — А царапина? — с ужасом спросил Уилл, тыча пальцем в нижний угол. Майк повернул камеру к закатному свету. На корпусе, совсем рядом со старой зазубриной, теперь красовалась свежая отметина — тонкая, но заметная полоска облезшей краски. — Есть новая, — честно признал Майк. — Но маленькая. И на том же углу. Можно сказать, что так и было. — Он заметит, — убитым голосом произнёс Уилл. — Джонатан всё замечает. Он эту камеру знает как свои пять пальцев. — Скажем, что это я уронил. — Майк пожал плечами. — Меня он не убьёт. — Почему ты так уверен? — Потому что я ему нравлюсь. И вообще, Джонатан душка. Он не станет ругаться из-за мелочей. Уилл невесело усмехнулся, но напряжение в его плечах чуть спало. Он забрал камеру, бережно протёр корпус рукавом и убрал в сумку, застегнув молнию до упора. — Ты ему нравишься, потому что не роняешь его вещи, — пробормотал Уилл. — Теперь буду ронять, — легко сказал Майк. — Чтобы он перестал мне нравиться. Уилл прыснул, толкнул Майка плечом, и в этот момент сзади налетел Дастин — живая торпеда из мокрой одежды и громкого хохота. Он с разбегу врезался в них обоих, и все трое с воплями рухнули в прибрежную траву, а оттуда — прямиком в ледяную воду. Они барахтались, отплёвывались, хохотали до боли в животе. Вода попала в нос, в уши, набилась в карманы. Но Майку было всё равно. Потому что Уилл смеялся рядом — запрокинув голову, сверкая мокрым лицом в последних лучах солнца. Потому что их руки случайно встретились под водой, и никто не убрал. Пальцы сцепились на несколько долгих, наполненных смехом и солёными брызгами секунд. Солнце почти село. Небо стало багровым на западе и густо-синим на востоке, а над озером зажглась первая, ещё робкая звезда. Они выбрались на берег и расселись вокруг приёмника. Лукас покрутил колёсико настройки, поймал волну. «Here Comes the Sun» полилась в сгущающиеся сумерки — мягко, обещающе. Макс запела тихо, Дастин подхватил фальшиво, но душевно. Уилл сидел рядом с Майком, поджав колени к подбородку, и смотрел на тёмную воду. — Спасибо, — сказал он едва слышно. — За что? — За сегодня. За то, что позвал. За то, что… всё это есть. Он не объяснил, что значит «всё это». Майк не стал спрашивать. Ему казалось, что он и так понимает — всем нутром, каждой клеточкой, согретой этим днём. Пора было уходить. Темнота сгущалась быстро, и фонарики на велосипедах уже ждали своего часа. Но никто не вставал. — Давайте ещё пять минут, — попросил кто-то. — Пять так пять. Но пока ещё пять минут. Можно просто сидеть рядом, слушать, как трещит приёмник, и смотреть, как гаснет над озером последняя оранжевая полоска.Они сидели в темноте. Слушали музыку. Смотрели на звёзды, которые появлялись одна за другой. Майк чувствовал плечо Уилла рядом. Тёплое. Живое. Майк не хотел, чтобы этот день заканчивался. Но где-то глубоко внутри он ждал момента прощания. Не потому, что хотел уйти, — а потому что знал: когда они расстаются, всегда обнимаются. Все вместе, тесным кругом, мокрые, уставшие, счастливые. Дастин сожмёт его до хруста в рёбрах. Лукас хлопнет по спине, как и Макс. А Уилл… Уилл обнимет последним…Крепко, чуть дольше остальных, словно пытаясь вложить в эти секунды всё, что не сказал словами. И Майк будет стоять, уткнувшись носом в его мокрое плечо, пахнущее озером и закатом, и думать, что ради этого мгновения стоило прожить весь день. Он знал, что завтра они увидятся снова. Но всё равно не хотел расставаться. С каждым разом это становилось всё труднее. Как будто внутри завязывался узел — тугой, надёжный. И чем больше времени он проводил с Уиллом, тем сильнее этот узел затягивался. Они пошли по тропинке. Уже в полной темноте. Трава стала мокрой от росы. Где-то ухал филин. Комары звенели над ушами. У перекрёстка остановились. — Завтра встретимся? — спросил Уилл. — Конечно, — ответил Майк. Он пошёл домой. Внутри всё ещё горело то тёплое, неясное. От которого хочется смеяться. Или плакать. Или просто стоять на месте и никуда не идти.