Пластырь

В их районе знали: если у глаза Юнги блестят ненавистью — лучше уйти по-хорошему. Парень был живой легендой бетонных коробок и разбитых качелей. Его боялись. Потому что Мин мог одним взглядом заставить перейти на другую сторону улицы, а мог и зубы пересчитать — смотря какое настроение. В тот вечер настроение у него было мерзкое. Он сидел на корточках у подъезда, грыз семечки и ждал, когда кто-нибудь ошибётся. И тут ошибся. Вон те двое, Петух и Косой, прижали к стенке ларька какого-то пацана. Пацан был нездешний — куртка светлая, волосы мягкие, взгляд слишком чистый. Жертва. — Гони бабки, кудрявый, — Косой ткнул его в плечо. А новенький не бежал. Не плакал. Хотя испуг был: Юнги видел, как задрожали его пальцы, как расширились зрачки. Но пацан сжал челюсть и просто смотрел. Прямо в лицо Петуху. Стойко. Как будто говорил: «Бей — но я не сломаюсь». Юнги внутри что-то кольнуло. Наглость? Или старое, почти забытое чувство справедливости? — Отвалили от пацана, — громко сказал он, вставая. Косой попятился мгновенно. Петух ещё попытался что-то буркнуть, но Юнги шагнул вперёд, и его шрам — неровный, старый рубец через скулу — заблестел в свете фонаря. Этого хватило. Те двое растворились во дворе быстрее собственных теней. Новенький не двинулся с места. Он стоял, всё ещё бледный, всё ещё с дрожащими пальцами, но смотрел на Юнги… с вызовом. И даже не с вызовом — с любопытством. — Спасибо, — сказал он. Спокойно. Будто ничего не случилось. — Ты чего, смерти захотел? — сквозь зубы процедил Юнги. — Вали отсюда. — А ты меня не тронешь. — С чего ты взял? — Ты на них смотрел как на мусор. А на меня — иначе. Юнги замер. Никто никогда не читал его так легко. Это раздражало. — Иди, пока не передумал, — бросил он, разворачиваясь. Но вместо того чтобы бежать, новенький остался стоять. Потоптался на месте. А потом тихо, уже совсем не с вызовом, а почти по-детски, спросил: — Слушай... Ты не проводишь меня до дома? Я тут первый день, запутаюсь ещё. А темно уже. Юнги резко обернулся. Нихера он смелый. Смерил его взглядом. Обычно с ним так не разговаривали. Ему не предлагали прогуляться, как старому знакомому. Но в голосе этого парня не было ни насмешки, ни страха — была просто… усталость. И доверие. Дурацкое, необоснованное доверие. — Ладно, — сам от себя не ожидая, буркнул Юнги. — Пошли. Показывай, где живёшь. Они шли через дворы. Молча. Чимин иногда оглядывался на фонари, иногда смотрел на звёзды. Юнги краем глаза замечал, как тот зябко кутается в свою светлую куртку — тонкую для такого ветра. У подъезда Чимин остановился. Повернулся лицом к Юнги. — Спасибо, что проводил. Правда. — Бывает, — Юнги сунул руки в карманы. — Вали уже, домашний. Чимин улыбнулся. И вдруг быстро, будто боясь передумать, приподнялся на носки и чмокнул Юнги в щёку. Прямо в шрам. Губы были тёплыми и сухими. А потом он юркнул в подъезд, оставив Юнги стоять с каменным лицом и бешеным пульсом в висках. * * * Чимин не ушёл из города. Он остался. Появился в районе снова через несколько дней. И они как-то само собой начали пересекаться. Юнги делал вид, что ему всё равно. Чимин делал вид, что верит. А потом случилось то, что должно было случиться. Чимин пришёл сам. Было уже за полночь. Юнги стоял с пацанами у гаражей — курил, слушал в пол-уха, как Хан и Док точат лясы про какого-то должника. Свет от единственного фонаря выхватывал из темноты лица, оставляя за спиной густую, маслянистую черноту. Осень тянула сыростью из-под ног. И вдруг — чужое дыхание. Тёплое, сбитое. Кто-то подошёл со спины. Так тихо, что даже шум, вечно оглядывающийся волчок, ничего не заметил. А потом Юнги почувствовал, как тонкие руки обхватили его сзади за талию. Крепко — до боли в рёбрах. И чужой лоб уткнулся ему прямо между лопаток. Друзья замерли на полуслове. Первым очухался Хан: — О, Мин... — он ухмыльнулся, понизив голос до издевательского шёпота. — Тебя котик обнимает? Док хрюкнул в кулак. Но смех вышел нервным — все знали, что Юнги не терпит, когда кто-то лезет в его личное пространство. Юнги не двинулся. Не сбросил чужие руки. Он просто замер, узнавая эти пальцы — тонкие, с аккуратными ногтями, совсем не такие, как у местных. И запах — какой-то сладкий, нездешний, смешанный с холодным потом и, кажется, медью. — Отойдите, — сказал Юнги. Негромко. Но так, что Хан перестал улыбаться. Пацаны переглянулись. И отошли. Молча, без вопросов. Потому что когда Мин говорит таким голосом, лучше слушаться. Юнги медленно, очень медленно — чтобы не спугнуть — повернулся. Чимин стоял, опустив голову, лбом уткнувшись ему в грудь. Светлые волосы спутались, висели сосульками от пота. Куртка была расстёгнута, шарф съехал набок. А под левым глазом цвёл синяк — лиловый у краёв, багровый в середине, с желтоватым отливом, как у старого ушиба, который только начал заживать. И свежий — на скуле, царапина. Юнги молчал. Смотрел на этот синяк, на дрожащие плечи, на то, как Чимин кусает губу, чтобы не разреветься. И чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, вязкое — не злость даже, а тяжёлое, холодное желание найти тех, кто это сделал, и объяснить им, почему так нельзя. Но сейчас — не сейчас. Сейчас Чимин стоял перед ним и трясся, как мокрый воробей. — Кто? — спросил Юнги. Тише, чем шептал. Чимин не ответил. Только покачал головой — мелко, отчаянно. И вдруг его дыхание сбилось, пошло рваными, всхлипывающими толчками. Он пытался сдержаться — закусил губу так, что побелела, зажмурился. Но слёзы всё равно потекли. Сначала одна — по правой щеке, быстрая, горячая. Потом вторая, третья. Они скатывались по подбородку и капали на грудь Юнги. Юнги не стал его трясти. Не спросил второй раз. Вместо этого он медленно поднял руки и взял лицо Чимина в ладони. Ладони у Юнги были грубые, с мозолями от турников и старыми шрамами на костяшках. Но он держал Чимина так, будто тот был из стекла — осторожно, невесомо. Большими пальцами провёл под глазами, стирая влажные дорожки. — Тихо, — сказал Юнги. — Тихо-тихо. Чимин всхлипнул громче. И вдруг уткнулся носом Юнги в шею — так, что его слёзы потекли прямо за воротник толстовки. И замер. Юнги обнял его. Одной рукой — за талию, другой — за затылок, прижимая к себе. Чимин был маленьким и каким-то хрупким в этом коконе из чужих рук. Он дрожал крупной, неприятной дрожью, но постепенно, дыхание за дыханием, начинал успокаиваться. — Те, с ларька? — спросил Юнги уже мягче, почти нежно. Чимин мотнул головой, не отрываясь от его шеи. Потом кивнул. И прошептал голосом, поломанным на полуслове: — Я не хотел... не хотел к тебе приходить... — он сглотнул, и это было слышно. — Но больше... больше некуда. Юнги погладил его по затылку. Коротко, успокаивающе. — Молодец, что пришёл. Он убрал одну руку, потянулся к карману куртки, достал платок — чистый, потому что мать всё ещё заставляла носить. Протёр Чимину щёки, нос, подбородок. Тот шмыгал и смотрел на Юнги мутными, красными глазами, как нашкодивший котёнок. — Есть хочешь? — спросил Юнги. Чимин подумал секунду. И кивнул. Юнги взял его за руку — просто и естественно, будто всегда так делал. И повёл прочь от гаражей, мимо удивлённых Хана и Дока, которые так и не решились ничего сказать. — Мин, ты куда? — окликнул Хан. — По делам, — бросил Юнги, не оборачиваясь. Они вышли на освещённую улицу. Чимин шёл рядом, иногда спотыкаясь, иногда сжимая чужие пальцы слишком сильно. Но не отпускал. Юнги привёл его в круглосуточное кафе на углу — с пластиковыми столиками, вендинговым кофе и запахом ванили из кондитерского шкафа. Посадил на место у окна, сам сел напротив. — Сиди, — сказал коротко и ушёл к стойке. Вернулся с двумя кружками горячего шоколада — с взбитыми сливками и шоколадной крошкой — и тарелкой, на которой лежала пышная ватрушка, посыпанная сахарной пудрой. Чимин смотрел на это всё, и губы его снова задрожали — но уже не от боли. — Ты... — начал он и не договорил. — Ешь, — Юнги подвинул к нему ватрушку. — И не реви. Слёзы — это вода, а сил в тебе и так мало. Чимин отломил кусочек. Откусил. Творог остался на верхней губе, и он слизнул его кончиком языка — машинально, по-детски. — Ты не злишься? — спросил он тихо, как-то испуганно смотря ему в глаза. — На кого? — На меня. Что пришёл. Юнги отпил свой шоколад. Помолчал. А потом уголок его губ чуть приподнялся — не улыбка даже, а какой-то тёплый, неумелый изгиб. — На тебя не злюсь, — сказал он. — А на тех, кто тебя — злюсь. Но это уже не твоя забота. Юнги накрыл его ладонь своей. Пальцы у Чимина всё ещё дрожали — мелко, как струны. Но взгляд был уже ясный, почти спокойный. — Ты не такой, как все говорят, — выдохнул Чимин. — Тс, — Юнги приложил палец к своим губам, а потом к Чиминовым — легко, едва касаясь. — Не рассказывай никому. А то авторитет упадет. И тогда Чимин улыбнулся. Впервые за этот вечер — по-настоящему, со слезами ещё на ресницах, с синяком под глазом, но светло и мягко, как весеннее утро после долгой ночи. Юнги смотрел на эту улыбку и думал, что, наверное, готов разбираться с кем угодно, лишь бы она не гасла. Они доели ватрушку. Чимин допил свой шоколад до дна, а потом долго водил пальцем по дну кружки, собирая остатки сливок. Юнги не торопил. Сидел напротив, подперев щеку кулаком, и смотрел, как мягкий свет ламп ложится на чужое лицо, делая синяк под глазом почти нестрашным — просто тенью, неправильной и временной. — Пойдём? — спросил наконец Юнги. Чимин кивнул. Встал — и на секунду покачнулся. Усталость навалилась сразу, как только закончился горячий шоколад и ушло первое напряжение. Юнги подхватил его под локоть. — Дойдёшь? — Дойду, — тихо ответил Чимин. И добавил, глядя куда-то в сторону: — Если ты рядом. Они вышли из кафе. На улице уже стемнело окончательно — не та осенняя полутьма, когда ещё можно различить лица, а настоящая, густая ночь, в которой фонари горят оранжевыми цветами, а под ногами шуршит первый сухой снег с дождём. Юнги не отпустил его локоть. А через несколько шагов его рука сама соскользнула ниже, нашла ладонь Чимина и переплела пальцы. Просто. Без слов. Без вопросительных взглядов. Чимин замер на одно короткое мгновение — удивлённо, как зверёк, который не ожидал ласки. А потом выдохнул и сжал ответно. Его пальцы были всё ещё холодными, но внутри, под кожей, билось живое, частое тепло. Они пошли медленно. Очень медленно — будто у них была вечность, чтобы добраться до Чиминового дома. Вокруг не было ни души: только мокрый асфальт, отражающий жёлтые круги фонарей, только редкие машины, которые проезжали мимо, не сбавляя скорости. Юнги шёл ссутулившись, рука в кармане куртки, другая рука была сцепленна с чужой, и это было так неправильно для его образа, что если бы кто-то из пацанов увидел, то не поверил бы своим глазам. Но сейчас ему было всё равно. Чимин шёл рядом, иногда задевая плечом его плечо, иногда чуть отставая, чтобы посмотреть на их соединённые руки — на то, как грубые, с обкусанными ногтями пальцы Юнги обхватывают его тонкие, почти прозрачные. — Замёрз? — спросил Юнги. — Немного, — признался Чимин. И улыбнулся — той самой тёплой, тихой улыбкой, от которой у Юнги что-то сжималось в груди. Юнги остановился. Расстегнул куртку. И одним движением укутал Чимина в неё, а сам обнял его за плечи, прижимая к себе. – Тебе не будет холодно? — Мне не холодно, когда тебе тепло, — буркнул он, глядя куда-то в темноту. Чимин уткнулся носом ему в ключицу. И тихо засмеялся — негромко, счастливо, будто ничего страшного сегодня и не случалось. Они дошли до подъезда через двадцать минут, хотя идти там было от силы десять. У подъезда Чимин не отпустил руку. Замер, глядя на Юнги снизу вверх. — Завтра... — начал он и запнулся. — Завтра я тебя встречу, — закончил за него Юнги. Выхватил свободную руку из кармана и поправил чужой шарф, закрывая синяк. — В шесть. Здесь. Чимин кивнул. И на секунду прижался щекой к его груди — там, где минуту назад плакал. Теперь уже не плакал. Просто стоял и дышал, слушая чужое сердце. — Спокойной ночи, — прошептал он. — Иди уже, — беззлобно ответил Юнги. Но руку не отпустил, пока Чимин сам не разжал пальцы. Чимин сделал шаг назад, потом другой. У самой двери обернулся. Посмотрел на Юнги — на его шрам, на усталые глаза, на то, как он стоит, сутулясь под фонарём, и кажется таким огромным и надёжным, как старая стена. И вдруг вернулся. Быстро, бесшумно — шаг, второй, третий. И прежде чем Юнги успел что-то сказать, Чимин привстал на носочки и поцеловал его в щеку. Прямо в шрам. Губы у Чимина были мягкими и всё ещё пахли горячим шоколадом. — Спасибо тебе, — выдохнул Чимин, смотря в его тёплые глаза. Юнги замер. Сердце — то самое, которое, как он думал, давно окаменело — пропустило удар. А потом другой. Чимин уже отстранялся, уже опускался на пятки, готовый уйти. Но Юнги поймал его за запястье. Не сильно — просто пальцами обхватил тонкую косточку. — Стой, — сказал тихо. Чимин замер. Поднял глаза — влажные, блестящие, с длинными ресницами, на которых ещё не высохли слёзы. Юнги наклонился. Очень медленно — так, что Чимин мог бы отстраниться, если бы захотел. Но Чимин не отстранился. Стоял и смотрел, как приближается его лицо — грубое, с острыми скулами, со старым шрамом, который теперь казался Чимину самым красивым на свете. Юнги поцеловал его в ту же щеку. Только мягче. Дольше. Будто извиняясь за то, что не умеет говорить красивые слова. А когда отстранился, они оказались слишком близко. Их разделяло всего несколько сантиметров — тёплое дыхание, смешанное с холодным ночным воздухом. Чимин моргнул. И улыбнулся — робко, неуверенно, но так, что у Юнги пересохло во рту. — Юнги... — прошептал Чимин. Это прозвучало как разрешение. Юнги взял его лицо в ладони — те самые грубые ладони с мозолями и шрамами. Провёл большими пальцами по скулам, по вискам, заправил выбившуюся прядь за ухо. А потом наклонился и поцеловал в губы. Не жадно. Не напористо. А осторожно — будто пробуя на вкус, будто спрашивая: «Можно?» Губы Чимина дрогнули, раскрылись навстречу, и поцелуй стал глубже, теплее, потеряв всякую робость. Чимин вцепился пальцами в воротник его толстовки — так, будто боялся упасть. А Юнги обнял его за талию, притягивая к себе, защищая от всего мира — от темноты, от холода, от тех, кто оставил синяк под глазом. Целовались они долго. До хруста в шее, до головокружения. А когда оторвались друг от друга, Чимин был красный до самых ушей, а Юнги смотрел на него так, как не смотрел никогда и ни на кого. — Я... — начал Чимин и сбился. Дыхания не хватало. — Знаю, — сказал Юнги. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Не говори ничего. Он ещё раз — быстро, на прощание — коснулся губами чужого лба. — Иди. Завтра в шесть. Чимин кивнул. Отошёл к двери, обернулся, коснулся своих губ кончиками пальцев — будто проверяя, не приснилось ли. И улыбнулся — счастливо, беззащитно, по-детски. — Пока, Юнги. — Пока, Чимин. Дверь захлопнулась. Юнги постоял ещё минуту, прижимая ладонь к своей груди — там, где сердце колотилось так, будто он только что пробежал километр. Посмотрел на свои пальцы — они всё ещё помнили чужие скулы, чужие губы. Сунул руки в карманы и пошёл обратно в ночь. Но шёл он теперь иначе — легче, будто кто-то снял с его плеч тяжёлый груз. И уже не улыбка — нет, что-то большее, что-то совсем не вязавшееся с образом грозы района — застыло на его губах. * * * Утро На следующее утро Юнги проснулся затемно. Не потому, что надо было — просто не спалось. Всю ночь перед глазами стояли мокрые ресницы, припухшие губы и тихое «Юнги», сказанное так, будто это имя было самым важным словом на свете. Он встретил Чимина у подъезда в без пятнадцати шесть. Тот вышел заспанный, с портфелем, который казался слишком большим для его плеч, и с синяком, который за ночь позеленел по краям. Увидел Юнги — и улыбнулся. Смущённо, чуть отводя глаза. — Ты пришёл, — сказал Чимин тихо. — Обещал же, — ответил Юнги и забрал у него портфель. — Пойдём, а то опоздаешь в первый же день. Они дошли до школы за десять минут. Юнги шёл рядом, иногда касаясь плечом плеча, но руки не брал — слишком людно, слишком рано, слишком ново. У ворот Чимин забрал портфель, на секунду задержал пальцы на чужих. — Спасибо. — Иди. После уроков жди у гаражей. Чимин кивнул и скрылся за дверями. А Юнги ещё минуту стоял, глядя ему вслед, а потом развернулся и пошёл курить с пацанами. * * * После школы Чимин вышел из школы растерянный. Первый день в новой школе — это всегда тяжело: чужие лица, незнакомые коридоры, косые взгляды. Но он помнил, что после уроков надо идти к гаражам. К Юнги. Он нашёл его быстро. Юнги стоял в той же компании, что и вчера — Хан, Док, ещё двое, которых Чимин не узнал. Они курили, перекидывались короткими фразами, иногда смеялись. Юнги сидел на корточках, прислонившись спиной к стене гаража, и грыз семечки — такой расслабленный, почти домашний. Чимин остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Вчерашний поцелуй вдруг показался ему сном — слишком неправдоподобным для реальности. А вдруг Юнги теперь сделает вид, что ничего не было? А вдруг засмеют перед его друзьями? Он уже почти развернулся, чтобы уйти, когда Юнги поднял голову и увидел его. — Чимин, — позвал тот. Громко, чтобы все слышали. И помахал рукой — небрежно, по-свойски. — Иди сюда. Чимин замер. Потом медленно, будто шёл по тонкому льду, приблизился. Внутри всё сжалось от страха — не того, дикого, который был вчера у ларька, а другого, липкого: страх быть отвергнутым, страх показаться лишним, страх, что сейчас кто-нибудь из этих парней усмехнётся и скажет что-то обидное. Он встал рядом с Юнги, не зная, куда деть руки. Взгляд опустил в землю. — Чего такой нервный? — спросил Юнги тихо, так, чтобы только Чимин слышал. — Боюсь, — честно признался Чимин. И покраснел. Юнги усмехнулся — мягко, без издевки. Встал с корточек, отряхнул джинсы. И вдруг обнял Чимина за плечи — просто, будто так и надо. Притянул к себе, так что Чимин оказался прижат к его боку. — Пацаны, — сказал Юнги громко, обращаясь ко всей компании. — Знакомьтесь. Это мой парень. Чимин дёрнулся — от неожиданности, от того, как громко и открыто это прозвучало. Глаза его расширились, он поднял взгляд на Юнги, и в этом взгляде было всё: и удивление, и испуг, и — где-то глубоко — зарождающееся, пугающее своей силой счастье. «Мой парень». Он сказал это. При всех. Хан присвистнул. Док ухмыльнулся, но промолчал. Остальные переглянулись, но никто не посмел сказать ничего поперёк — потому что Юнги смотрел на них так, будто любое косое слово станет последним. Но когда Юнги перевёл взгляд на Чимина, его лицо изменилось. Стало мягче, теплее. Он чуть наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне. — Всё хорошо, — сказал он одними губами, без звука. — Не бойся. Они свои. Чимин выдохнул. Страх не исчез совсем, но отступил — поджал хвост и залёг на дно. Потому что рядом с Юнги было… безопасно. Даже здесь, среди курящих парней в мрачных гаражах, даже когда о нём только что объявили как о «парне» главного хулигана района. — Меня Чимин зовут, — сказал он тихо, но твёрдо. И даже улыбнулся — робко, но искренне. Хан кивнул первым. Протянул руцу для рукопожатия — без подколов, серьёзно. — Хан. Слышал про тебя. Ты тот, кого вчера Петух с Косым... — он не договорил, потому что Юнги метнул в него короткий, острый взгляд. — Забудь, — коротко бросил Юнги. И крепче прижал Чимина к себе. — Теперь он с нами. Чимин стоял, чувствуя тепло чужого бока через ткань куртки, и думал о том, что утро начиналось с растерянности и одиночества в новой школе, а заканчивается тем, что он — чей-то парень. И этот «кто-то» только что при всех назвал его своим. Он незаметно коснулся пальцами его руки — благодарно, осторожно. И когда Юнги ответил — сжал его пальцы в ответ, — Чимин понял, что бояться больше нечего. — Садись, — Юнги кивнул на бетонный блок у стены гаража. — Устал после школы? Чимин кивнул и послушно опустился рядом. Портфель поставил на колени, сцепил пальцы на нём — всё ещё немного напряжённый, всё ещё оглядывающийся по сторонам. Незнакомые лица, пусть и дружелюбные, давили. Юнги сел рядом. Близко — бедро к бедру, плечо к плечу. Помолчал секунду, глядя, как Чимин кусает губу. А потом наклонился и чмокнул его в уголок губ. Легко. Быстро. Так, будто они делали это сотню раз. Чимин дёрнулся — глаза округлились, щёки залились розовым. — Юнги! — прошептал он возмущённо и покосился на пацанов. Те сидели кто где: Хан чиркал зажигалкой, Док ковырял что-то в телефоне, двое других о чём-то спорили вполголоса. Никто не пялился. Никто не ухмылялся. — Что? — Юнги усмехнулся, но усмешка была тёплой, не злой. — Нельзя? — Тут же люди... — Чимин опустил голову, пряча покрасневшие уши. — Свои, — повторил Юнги то, что уже говорил минуту назад. — Не бойся. И снова поцеловал. На этот раз дольше — прижался губами к губам Чимина, мягко, почти невесомо, и отстранился только через несколько ударов сердца. Чимин замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он краем глаза видел, как Хан поднял голову, посмотрел на них — и просто отвернулся, будто ничего особенного не происходит. Док даже бровью не повёл. Остальные тоже — заняты своими делами, курят, переговариваются. Никто не ржёт. Никто не кривится. Никто не называет это «неправильным». И Чимин выдохнул. — Правда не смотрят? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Они меня боятся, — честно ответил Юнги. — А тебя теперь заодно. Это уважение. Поймёшь со временем. Он взял ладонь Чимина в свою. Переплёл пальцы. И снова наклонился — медленно, давая возможность отстраниться, если Чимин захочет. Чимин не отстранился. Он даже прикрыл глаза, когда губы Юнги коснулись его губ в третий раз. Поцелуй был коротким — простое соприкосновение, без языка, без напора. Просто «ты мой, и я твой, и мне плевать, кто смотрит». Когда Юнги отстранился, Чимин всё ещё сидел с закрытыми глазами. А потом улыбнулся — расслабленно, по-настоящему. — Ладно, — сказал он уже громче, не боясь, что кто-то услышит. — Твои пацаны нормальные. — Наши, — поправил Юнги. — Теперь наши. И чмокнул его в нос — быстро, по-дурацки, заставляя Чимина тихо рассмеяться. Хан наконец не выдержал. Отвёл зажигалку ото рта и усмехнулся — но добрее, чем обычно. — Слушай, Мин, мы за тебя рады, конечно. Но если вы сейчас тут медовый месяц начнёте — я пойду в другую курилку. Юнги лениво повернул голову. — Иди, — сказал спокойно. — Тебя никто не держит. Хан закатил глаза, но не двинулся с места. И когда Чимин робко на него посмотрел, улыбнулся — коротко, мягко. — Расслабься, кудрявый. У нас тут свои порядки. Если ты Мина — значит, ты свой. А свои могут хоть целоваться, хоть вальс танцевать. Нам по фигу. Чимин улыбнулся уже увереннее. И незаметно, под портфелем, крепче сжал руку Юнги. Юнги в ответ чуть наклонил голову — так, чтобы их виски соприкоснулись. И прошептал: — Хороший. Не уточнил, кого имеет в виду — то ли Чимина, то ли Хана, то ли всех сразу. Но Чимину показалось, что про него. И от этого стало тепло — даже здесь, в промозглых гаражах, среди курящих парней и бетонных стен.