Пластырь

Дни потекли по-новому. Юнги по-прежнему ходил с каменным лицом, разговаривал сквозь зубы и одним взглядом заставлял шушеру разбегаться по щелям. Авторитет не пострадал — наоборот, когда район узнал, что Мин прибил к себе какого-то тихого кудрявого, его стали бояться даже больше. Потому что у человека, которому есть кого защищать, глаза становятся холоднее, а удар — тяжелее. Чимин появлялся у гаражей каждый день после школы. Сидел на бетонном блоке, делал уроки, иногда приносил с собой печенье или шоколадку. Пацаны привыкли. Хан даже начал кивать ему при встрече. Док однажды спросил, как дела в школе — и не съязвил, а правда спросил. Юнги почти не целовал его при всех. Только иногда — быстро, в висок или в макушку, когда Чимин особенно замерзал. Но когда они оставались вдвоём — в подъезде, за гаражами, в круглосуточном кафе, — Юнги оттаивал. Он мог молча взять Чимина за руку и перебирать его пальцы по часу. Молча обнять со спины и уткнуться носом в макушку. Молча поцеловать — долго, внимательно, будто запоминая вкус. И Чимин таял. Потому что этот Мин — тот, который для всех — и этот Мин, который для него одного, были двумя разными людьми. И Чимин, кажется, любил обоих. Прошло три недели. Чимин перестал бояться района. Он знал, где можно ходить, а где лучше не соваться без Юнги. Знал, что если кто-то окликнет его во дворе — можно не оборачиваться, потому что свои не окликают, а чужих рядом нет. Юнги позаботился. Пацаны из компании Мина теперь здоровались с Чимином за руку — по-мужски, без снисхождения. Хан даже как-то протянул ему сигарету — Чимин отказался, но поблагодарил. Док подарил зажигалку с черепом — просто так, потому что «у тебя, кудрявый, вообще нет ничего крутого». Чимин подарил зажигалку Юнги. Тот спрятал её во внутренний карман куртки и больше не курил чужими. Дома у Чимина было тихо. Мать работала в две смены, возвращалась поздно, почти не видела сына. Отец ушёл, когда Чимину было десять, и с тех пор не появлялся. Чимин привык быть один. Готовил себе сам, делал уроки сам, засыпал сам. Поэтому когда появился Юнги — который всегда был рядом, который писал «вышел» даже если просто переходил из одной комнаты в другую, — Чимин почувствовал, что перестал быть одиноким. Юнги жил с матерью в двушке на первом этаже хрущёвки. Мать работала медсестрой, тоже много, но всегда оставляла сыну ужин в холодильнике и записку на тумбочке: «Не балуйся» или «Выключи свет». Она знала про Чимина. Не потому, что Юнги сказал — потому что увидела однажды, как сын гладит чужие волосы на лавочке у подъезда, и ничего не спросила. Только улыбнулась устало и ушла на работу. Чимин бывал у Юнги дома несколько раз. Там всегда пахло старой мебелью, хлоркой из больничной формы матери и мятным чаем. На стенах висели выцветшие обои в цветочек, на подоконнике стояли фиалки. И на полке в Юнгиной комнате — пустой, с продавленной кроватью и старым компьютером, — появилась маленькая рамка. В рамке была не фотография. Там была вырезанная из тетрадного листа ромашка, которую Чимин нарисовал на скучном уроке биологии и подарил Юнги просто так. «На память», — сказал тогда Чимин. Юнги спрятал рисунок в карман. А через день он уже висел в рамке. * * * Тот вечер В пятницу мать Юнги уехала в ночную смену. Сказала по телефону, чтобы сын не баловался, дверь закрывал и хоть суп разогрел. Юнги слушал вполуха, кивал, хотя она не видела, и смотрел на Чимина, который сидел на его кровати, болтал ногами и листал учебник по химии. — Останешься? — спросил Юнги, когда мать сбросила вызов. Чимин поднял глаза. В них не было удивления — только лёгкое сомнение. — А твоя мама? — В больнице до утра. — А соседи? — А что соседи? — Юнги пожал плечами. — Не маленькие. Чимин помолчал секунду. Потом закрыл учебник и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Юнги внутри всё переворачивалось. — Тогда остаюсь. Юнги кивнул — спокойно, будто так и надо. Но внутри у него всё дрожало. Потому что остаться на ночь — это не поцелуй у подъезда. Это совсем другое. Они заказали пиццу. Юнги хотел сходить в магазин, но Чимин сказал, что устал, и попросил доставку. Юнги послушался. Потому что когда Чимин просил — особенно тихо, особенно устало, — он не мог отказать. Пиццу съели под старый фильм, который показывали по телевизору. Чимин сидел на полу, опершись спиной о край кровати, и жевал сыр, вытягивая его длинными нитями. Юнги сидел рядом, прижимался плечом к плечу и делал вид, что смотрит фильм. На самом деле он смотрел на Чимина. На то, как тот жмурится от удовольствия. Как облизывает пальцы, перепачканные томатным соусом. Как смеётся, когда герой на экране поскальзывается на банановой кожуре. «Дурак», — думал Юнги. И чувствовал, как в груди становится тепло и тесно одновременно. После пиццы Чимин пошёл в душ. Юнги дал ему свою футболку — старую, серую, мягкую от множества стирок. И свои шорты, которые на Чимине висели мешком. Чимин вышел из душа с мокрыми волосами, пахнущий маминым шампунем «Ромашка», и Юнги на секунду забыл, как дышать. — Что? — спросил Чимин, вытирая голову полотенцем. — Вода кончилась? Я не долго. — Всё нормально, — выдавил Юнги. Голос сел на полтона ниже обычного. — Иди кровать грей, я сейчас. Он ушёл в душ и стоял под холодной водой дольше, чем нужно. Потому что надо было успокоиться. Потому что если он войдёт в комнату со своим вставшим от запаха шампуня на теле Чимина членом, — он не знает, что сделает. Когда Юнги вернулся, Чимин уже лежал под одеялом. Свернулся калачиком, как котёнок, уткнулся носом в подушку и смотрел на дверь сонными глазами. — Иди сюда, — сказал он тихо. — Холодно одному. Юнги выключил свет. Лёг рядом. Осторожно, на самый край кровати, боясь прикоснуться. В темноте было слышно только их дыхание. И шум машин за окном. И где-то далеко — лай собаки. — Юнги, — прошептал Чимин. — М? — Иди ближе. Юнги подвинулся. Чуть-чуть. Сердце колотилось где-то в горле. Чимин сам придвинулся вплотную. Уткнулся носом ему в шею, дыша тепло и часто. Его пальцы легли на грудь Юнги — легко, почти невесомо. — Ты дрожишь, — сказал Чимин. — Холодно, — соврал Юнги. — Не холодно, — Чимин поднял голову. В темноте блестели его глаза — влажные, внимательные. — Ты боишься? Юнги молчал. Потому что боялся — да. Не того, что обычно. А того, что сделает что-то не так. Что будет слишком грубым. Что Чимин пожалеет. Чимин словно прочитал его мысли. Он провёл ладонью по его щеке — по шраму, по острой скуле, по колючему подбородку. И поцеловал. Медленно. С тем самым спокойствием, которое сводило Юнги с ума. — Я тебе доверяю, — прошептал Чимин в губы. — Ты ничего не сломаешь. Юнги выдохнул — шумно, прерывисто. И обнял. Наконец-то разрешил себе прижать Чимина к себе так, как хотел все эти недели. Сильно. До хруста в рёбрах. Чимин охнул — но не от боли, от неожиданности. — Не сломай только, — пробормотал он в ключицу. — Не сломаю, — хрипло пообещал Юнги. — Никогда. Целовались они долго. Сначала робко, привыкая к темноте и друг к другу в новой роли. Потом смелее — Чимин запустил пальцы в волосы Юнги, потянул, заставляя запрокинуть голову, и поцеловал в кадык. Юнги замер, а потом зарычал — тихо, по-звериному, и прижал Чимина к кровати. — Ты чего творишь? — спросил он, нависая сверху. — Дразню, — честно ответил Чимин. И улыбнулся в темноте. — Получается? — Слишком хорошо, — признался Юнги. Он опустился на локти, чтобы не давить. Провёл носом по чужой щеке, по виску, по мокрой ещё после душа шее. Чимин пах мылом, ромашкой и чем-то своим — тем, что Юнги уже выучил наизусть за эти недели. Чимин выгибался под ним, податливый и горячий. Его руки скользили по спине Юнги — по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице. Чимин вздрагивал от каждого прикосновения, потому что никто никогда не трогал его так. Нежно. Изучающе. Будто он был чем-то ценным. — Можно? — спросил Юнги, когда его пальцы чуть скользнули под ткань футболки — своей футболки, которая сейчас была на Чимине. — Можно, — выдохнул Чимин. Юнги стянул футболку медленно. Очень медленно — давая Чимину время передумать. Но Чимин не передумал. Он только приподнялся, помогая снять ткань, и остался лежать перед Юнги — тонкий, почти прозрачный в темноте, с разметавшимися по подушке волосами, со смущенным взглядом. — Красивый, — сказал Юнги. И сам удивился тому, как это прозвучало — не хрипло, не грубо, а тихо и благоговейно, будто в церкви. Он уткнулся носом ему в щеку, так как не знал, что делать со своей нежностью внутри к этому мальчишке. Чимин покраснел — Юнги почувствовал это по тому, как вспыхнули его щёки под губами. — Не смотри так, — попросил Чимин. — Как? — Как будто я… не знаю. Слишком. — Ты слишком, — согласился Юнги. — Слишком хороший для меня. Чимин хотел возразить, но Юнги поцеловал его — и слова закончились. Потом были поцелуи везде. На плечах, на ключицах, на груди. Чимин стонал тихо — почти неслышно, закусывая губу, чтобы соседи не услышали. Юнги сходил с ума от этих звуков. От того, как Чимин вцепляется ему в спину, оставляя красные полосы. От того, как шепчет его имя — «Юнги, Юнги», — и это звучит как молитва. — Ты первый раз? — спросил Юнги, когда они оба уже были на грани, когда всё тело Чимина дрожало мелкой, нетерпеливой дрожью. — Да, — признался Чимин. И добавил почти вызывающе: — Но я хочу. С тобой. Юнги закрыл глаза на секунду. Взял себя в руки — потому что очень хотелось просто взять, без подготовки, без слов. Но он обещал, что не сломает. — Я аккуратно, — сказал он. — Если будет больно — скажи. Сразу. Чимин кивнул. Сжал его пальцы в своих — тонких, почти детских — и улыбнулся. — Я знаю. Юнги достал из тумбочки баночку — купил на всякий случай три дня назад, когда понял, что этот вечер когда-нибудь настанет. Чимин увидел, смутился, но ничего не сказал. Только спрятал лицо в подушку, когда Юнги начал готовить его. Юнги действовал медленно. Слишком медленно — для того, кто привык решать всё одним ударом. Но сейчас не было ни драки, ни врагов. Был только Чимин — распластанный на его постели, с закрытыми глазами и дрожащими ресницами. — Открой глаза, — попросил Юнги. Голос сел, стал низким, почти чужим. Чимин послушался. В темноте его зрачки расширились, блестели влажно. — Боишься? — Немного, — честно признался Чимин. — Я не сделаю больно, — пообещал Юнги. Чимин кивнул. Сжал пальцами простыню — там, где успел дотянуться. Юнги взял баночку с тумбочки. Открыл, вылил немного на пальцы — прохладное, скользкое, с нейтральным запахом. Растёр между пальцами, чтобы согреть. — Раздвинь ноги, — попросил он. Чимин зажмурился — от стеснения, от того, как прямо это прозвучало. Но послушался. Раздвинул колени, открываясь. Юнги смотрел на него. На тонкую шею, на ключицы, на тёмные соски, которые он уже целовал минуту назад. На живот, который ходил ходуном от частого дыхания. На то, как Чимин кусает губу, как сжимает простыню до побелевших костяшек. — Ты так привлекателен, — сказал Юнги. И это прозвучало не как комплимент — как факт. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра — от колена вверх, медленно, почти не касаясь. Чимин выдохнул — резко, с присвистом. Кожа под пальцами покрылась мурашками. — Расслабься, — шепнул Юнги. — Дыши со мной. Он сам сделал глубокий вдох — и Чимин повторил. Выдох — Чимин повторил. — Вот так. Хорошо. Первый палец вошёл легко. Чимин дышал ровно, но его брови чуть сдвинулись — не больно, непривычно. — Всё нормально? — спросил Юнги. — Да, — выдохнул Чимин. — Двигай. Юнги пошевелил пальцем — медленно, пробуя. Внутри было тесно, горячо и невероятно мягко. Чимин выгнулся — совсем чуть-чуть, неосознанно. — Ты как? — снова спросил Юнги. — Странно, — признался Чимин. — Но хорошо. Не останавливайся. Юнги добавил второй палец. Чимин охнул — негромко, скорее удивлённо, чем от боли. Его ноги дрогнули, колени приподнялись, открывая ещё больше. — Тесно? — спросил Юнги. — Немного, — прошептал Чимин. — Но я терплю. — Не надо терпеть. Скажи, если больно. — Не больно. Просто… много. Юнги замер. Даже убрал пальцы наполовину. — Давай медленнее. — Нет, — Чимин проскулил от исчезновения трения. — Не убирай. Я хочу привыкнуть. Юнги посмотрел на него. На покрасневшие щёки, на приоткрытые губы, на то, как Чимин смотрит на него — испуганно и одновременно требовательно. — Ты уверен? — Я уверен в тебе, — ответил Чимин. — Продолжай. Юнги выдохнул. Поцеловал его в уголок губ — коротко, ободряюще. И снова начал двигать пальцами. Медленно. Аккуратно. Разводя их в стороны — чуть-чуть, по миллиметру, растягивая тугое, горячее нутро. Чимин дышал часто — вдох-выдох, вдох-выдох. Иногда задерживал дыхание, когда Юнги разводил пальцы особенно широко. Иногда выгибался, когда тот задевал что-то внутри — там, где Чимин сам ещё не знал, что может быть приятно. — Нашёл? — спросил Юнги, заметив реакцию. — Не знаю, — выдохнул Чимин. — Сделай ещё раз. Юнги надавил – чуть сильнее, нащупывая ту самую точку – простату. Чимин вскрикнул — тихо, сорвавшимся голосом — и весь выгнулся дугой, вцепляясь в плечи Юнги. — Ох… — только и сказал он. — Это… — Хорошо? — уточнил Юнги. — Да. Да, боже, да. Юнги усмехнулся — не зло, а с облегчением. Погладил пальцами то самое место ещё раз — нежно, почти невесомо. Чимин застонал — уже громче, забыв про соседей, про стеснение, про всё на свете. — Юнги, — позвал он. Голос мокрый, сбитый. — Я сейчас… — Не сейчас, — Юнги убрал пальцы. Чимин жалобно всхлипнул. — Зачем? — Потому что, — Юнги навис над ним, целуя в шею, в ключицу, в губы. — Потому что я хочу быть внутри, когда ты кончишь. Не мои пальцы. Я. Чимин смотрел на него затуманенными глазами. Кивнул — нетерпеливо, почти отчаянно. — Тогда быстрее, — попросил он. — Я больше не могу ждать. Юнги убрал руку. Слизнул с пальцев — машинально, не думая. Чимин увидел, покраснел до самых ушей и спрятал лицо в подушку. — Ты ненормальный, — донеслось приглушённо, – Кто так вообще делает? Это негигиенично. — Делаю я с тобой. Остальное меня не волнует, — ответил Юнги. — Иди сюда. Он перевернул Чимина на спину, раздвинул его колени шире, устраиваясь между ними. Посмотрел в глаза — мокрые, блестящие, полные доверия. — В последний раз: если больно — сразу говори. — Я сказал уже, — Чимин обхватил его лицо ладонями. — Я тебе доверяю. Просто будь здесь. Юнги поцеловал его — долго, глубоко, как будто это был их последний поцелуй в жизни. А потом вошёл. И когда Чимин выгнулся ему навстречу — не от боли, а от того, как много и как правильно, — Юнги понял, что никогда не сможет отпустить этого человека. Юнги вошёл медленно. Так медленно, что Чимин успел выдохнуть три раза, прежде чем почувствовал, как головка упирается в него — в самое узкое место, где всё ещё было тесно, даже после пальцев. — Смотри на меня, — попросил Юнги. Голос сел до хрипоты, пальцы, сжимающие бедра Чимина, дрожали — впервые в жизни. Чимин открыл глаза. Они были влажными — не от слёз, от напряжения. Он смотрел на Юнги снизу вверх — на острые скулы, на шрам, на тёмные волосы, упавшие на лоб. И кивнул. — Давай. Юнги толкнулся внутрь — на сантиметр, не больше. Чимин закусил губу, брови сошлись к переносице, но он не отвёл взгляда. Только пальцы вцепились в простыню так, что побелели костяшки. — Больно? — спросил Юнги, замирая. — Терпимо, — выдохнул Чимин. — Ещё. Юнги вошёл глубже. Ещё сантиметр. Чимин всхлипнул — негромко, скорее от неожиданности, чем от боли. Внутри было горячо и тесно — пальцы не давали такого ощущения. Там, куда сейчас входил Юнги, было живое, пульсирующее, сжатое в тугой узел. — Расслабься, — прошептал Юнги, наклоняясь, чтобы поцеловать его в лоб. — Дыши со мной. Он сделал глубокий вдох — Чимин повторил. На выдохе Юнги продвинулся ещё немного. Чимин выгнулся от того, как много стало внутри. Его ноги дрожали, колени подрагивали, но он не закрывал глаза. Смотрел на Юнги, как на чудо. — Ты такой тёплый, — сказал Юнги. И сам удивился тому, как это прозвучало — не пошло, а нежно, почти благоговейно. — Самый тёплый на свете. Чимин хотел что-то ответить, но вместо этого выдохнул — длинно, прерывисто — и сам подал бёдра навстречу. Юнги вошёл глубже — ещё на пару сантиметров — и замер, потому что Чимин зажмурился и сильно сжал его внутри. — Всё хорошо? — спросил он снова. Терпеливо. Спокойно. Хотя внутри у него всё горело от желания просто взять, просто войти до конца, просто… — Хорошо, — выдохнул Чимин. — Я просто… привыкаю. Ты большой. Юнги замер. Покраснел — Чимин увидел это даже в темноте. — Не говори так, — попросил он хрипло. — Почему? Это правда. — Потому что я тогда… — Юнги не договорил. Вместо этого он наклонился и поцеловал Чимина — жадно, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог сказать словами. Чимин отвечал. Пальцами — в волосах Юнги. Губами — на его губах. Дыханием — в его дыхании. И постепенно его тело расслаблялось — отпускало напряжение, принимало то, что было внутри. Юнги почувствовал это. Как сжатие стало мягче. Как Чимин перестал дрожать. Как его бёдра приподнялись — не сопротивляясь, а приглашая. — Можно? — спросил Юнги. — Давно можно, — ответил Чимин и улыбнулся. Юнги вошёл до конца. Одним плавным, медленным движением — пока их бёдра не соприкоснулись, пока Чимин не выгнулся дугой и не выдохнул — громко, со всхлипом. — Ты как? — спросил Юнги, замирая внутри. Даже дышать боялся, чтобы не причинить боль. — Полный, — прошептал Чимин. — Я чувствую себя… полным. Хорошо. Он обхватил лицо Юнги ладонями. Провёл большими пальцами по скулам, по шраму, по губам. — Ты внутри меня, — сказал он, как заклинание. — Ты везде. Юнги закрыл глаза на секунду. Сделал вдох — и начал двигаться. Сначала медленно. Очень медленно — выходил почти полностью, оставляя только головку, и снова погружался. Чимин дышал в такт — вдох на выходе, выдох на входе. Его руки были на плечах Юнги, изредка впиваясь ногтями от сильнвх толчков. Их ритм был неправильным, сбитым, но они подстраивались друг под друга — как учились это делать последние три недели. — Быстрее, — попросил Чимин. Голос сел, стал ниже, хриплее. — Не хочу сделать больно, — ответил Юнги. — Не сделаешь. Я хочу чувствовать тебя. Всего. Юнги послушался. Ускорился — чуть-чуть, проверяя реакцию. Чимин не поморщился. Наоборот — его пальцы сильнее вцепились в спину Юнги, ноги обхватили его талию, притягивая ближе. — Вот так, — выдохнул Чимин. — Да. Ещё. Юнги двигался быстрее. Ритм стал глубже, резче. Кровать скрипела под ними — старенькая, продавленная, но выдерживающая. Где-то за стеной включили телевизор, но они не слышали. Был только шёпот, дыхание и влажный звук их тел. Чимин стонал. Негромко, почти неслышно — кусал губу, чтобы соседи не услышали. Но когда Юнги, наклонившись, поцеловал его в шею и прикусил кожу, Чимин выгнулся и застонал уже в голос. — Юнги… — выдохнул он. — Там… снова… — Знаю, — прошептал Юнги. — Я чувствую. Он сместил угол — совсем чуть-чуть, нащупывая ту самую точку, которую нашёл пальцами. И когда надавил на неё — целенаправленно, намеренно, — Чимин вскрикнул. Громко, сорвавшимся голосом, вцепился ногтями в плечи Юнги, оставляя красные полосы. — Прости, — прошептал Юнги, замирая. — Не смей извиняться, — выдохнул Чимин. — Ещё. Пожалуйста. Ещё. Юнги продолжил. Теперь он бил точно в то место — каждый раз, каждый толчок, каждый раз, когда Чимин выгибался и стонал. Это было похоже на одержимость — смотреть, как тело под тобой ломается от удовольствия, знать, что это ты сделал, ты один. Чимин кончил первым. Это случилось внезапно — волна накрыла его без предупреждения. Он вскрикнул — коротко, резко — и весь выгнулся, запрокидывая голову, открывая горло для поцелуев. Тепло разлилось между их животами — липко, горячо, — и Чимин ещё несколько секунд дрожал мелкой, нервной дрожью, сжимая пальцы на плечах Юнги. Юнги смотрел на него — на закрытые глаза, на приоткрытые губы, на то, как ресницы трепещут. И чувствовал, как внутри нарастает своё. — Можно? — спросил он, замирая. — Внутрь, — прошептал Чимин, не открывая глаз. — Хочу чувствовать тебя внутри. Всё. Юнги сделал ещё несколько толчков — резких, глубоких, почти отчаянных. И кончил, уткнувшись лицом в чужую шею, с хриплым, сорванным стоном, который он не сдерживал. Его руки сжали простыни. Тепло разлилось внутри Чимина — густо, много, — и Чимин вздохнул — удивлённо, счастливо, прижимая Юнги к себе ещё крепче. Они лежали неподвижно несколько минут. Юнги всё ещё был внутри — не выходил, боясь нарушить что-то хрупкое, что случилось между ними. Чимин гладил его по спине — медленно, круговыми движениями, как успокаивают напуганного зверя. — Ты как? — спросил наконец Юнги. Голос был совсем убитый — хриплый, севший, почти чужой. — Хорошо, — прошептал Чимин. — Очень хорошо. Даже не думал, что так бывает. — Больно не было? — Немного. В самом начале. Но я забыл, как только ты начал двигаться. Юнги поднял голову. Посмотрел на Чимина — на растрёпанные волосы, на покрасневшие щёки, на следы от зубов на шее, которые он сам оставил. — Ты в порядке? — спросил он снова. Потому что ему нужно было услышать это ещё раз. — Юнги, — Чимин улыбнулся — устало, счастливо, с закрытыми глазами. — Я в полном порядке. Я с тобой. Это лучшее, что могло со мной случиться. Юнги наконец вышел из него — медленно, осторожно, наблюдая за лицом Чимина. Тот поморщился — от пустоты. — Холодно стало, — прошептал Чимин. Юнги притянул одеяло, укутал их обоих. Прижал Чимина к себе — спиной к груди, обнимая за талию, пряча нос в его волосах. — Спи, — сказал он. — А ты? — Я никуда не уйду. Обещаю. Чимин вздохнул — глубоко, расслабленно — и через минуту уже спал. Дышал ровно, спокойно, иногда всхлипывал во сне — но не от страха, а от переполнявших чувств. Юнги не спал. Он смотрел на стену, на которой висела нарисованная ромашка, и думал. О том, что завтра он снова будет грозой района. Снова будет смотреть волком. Снова будет бить тех, кто заслужил. Но сегодня — сегодня он был просто Юнги. Тот, кто любит. Тот, кого любят. Тот, кто плакал в чужих руках и кончал внутри чужого тела, чувствуя, как бьётся чужое сердце в такт его собственному. «Я тебя люблю», — подумал он снова. И в этот раз не испугался. Он поцеловал Чимина в затылок — невесомо, боясь разбудить. И закрыл глаза.

* * *

Утро Чимин проснулся от запаха жареного хлеба. Он открыл глаза — и увидел Юнги, который стоял у плиты в одних спортивках, лохматый, заспанный, с заварным чайником в руке. На сковородке шкворчали гренки с яйцом. На столе уже стояли две кружки с чаем и вазочка с вареньем — клубничным, из того, что мама Юнги варила сама. — Доброе утро, — сказал Юнги, не оборачиваясь. Уши у него были красные. Чимин улыбнулся. Потянулся, хрустнул позвоночником — и поморщился от приятной боли внизу поясницы. Напомнило о том, что было ночью. — Ты готовишь? — спросил он. — А ты думал, я только морды бить умею? — буркнул Юнги. Но в голосе не было злости — только нежность. Чимин подошёл сзади. Обнял за талию, прижался щекой к голой спине. Юнги вздрогнул — от неожиданности, от того, как это было правильно. — Спасибо, — сказал Чимин. — За что? — За всё. За вчера. За завтрак. За то, что ты есть. Юнги выключил плиту. Повернулся — и поцеловал Чимина в лоб. Долго, невесомо, будто ставил печать. — Ешь, — сказал он. — А то остынет. Они завтракали на кухне под утреннее солнце. Чимин макал гренки в варенье и болтал ногами под столом. Юнги пил чай и смотрел на него — всё так же внимательно, как ночью. — Ты сегодня куда? — спросил Чимин. — К гаражам. Пацаны ждут. — А я? — А ты со мной, — сказал Юнги как само собой разумеющееся. — Ты теперь везде со мной. Чимин улыбнулся. И под столом нашёл ногу Юнги, прижался своей, чуть дрыгая ею на воздухе. — Ладно, — сказал он. — Но вечером опять буду у тебя. — Мама придёт. — И что? — Чимин пожал плечами. — Я твоей маме цветы куплю. Она меня пустит. Юнги усмехнулся. Потому что это была правда: мать уже спрашивала, когда «тот милый мальчик» придёт снова. — Ты бессовестный, — сказал Юнги. — Это ты меня таким сделал, — парировал Чимин. Он доел гренку, облизал пальцы и встал из-за стола. Подошёл к Юнги, сел к нему на колени — прямо на кухне, нагло. Обнял за шею и поцеловал. Медленно, сладко от варенья, совсем не стесняясь. — Сладкий, — сказал Чимин, отстранившись. — Мой сладкий. Юнги покраснел до корней волос. Отодвинул Чимина, встал и демонстративно ушёл мыть посуду. Но Чимин видел, как дрожат его руки. И как он улыбается — краем губ, украдкой, но так светло, что у Чимина самого сердце замирало. — Одевайся, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Провожу тебя до дома, переоденешься и пойдём к гаражам. — А может, не пойдём? — предложил Чимин. — Может, останемся? Юнги замер на секунду. Поставил тарелку в сушилку. Вытер руки. — Ладно, кудряшка, останемся, — сказал он хрипло. — Но тогда до вечера. Потому что я тебя никуда не отпущу. Чимин рассмеялся. И побежал одеваться — быстрее, пока Юнги не передумал. А Юнги стоял у окна, смотрел, как Чимин напевает что-то под нос, натягивая его футболку — ту самую, серую, — и думал: «Как же я жил без него раньше?» Ответа не было. Но теперь это было неважно. Важно было только то, что сейчас — здесь, в этой маленькой кухне с цветочными обоями и фиалками на подоконнике — у него было всё. И это «всё» улыбалось ему со старым плюшевым мишкой в руках, которого Юнги выиграл в автомате сто лет назад. — Это мой теперь, — сказал Чимин, прижимая мишку к груди. — Всё мое – твое, — ответил Юнги. И сам удивился тому, как это легко — отдать всё. Даже то, что никогда никому не отдавал.