Собачий сёгун

Сознание вернулось не щелчком — оно ворвалось, как тайфун, сминая внутреннюю тишину. Где-то за толщей век ещё тлел образ: университетская библиотека, стопка книг по истории Эдо, внезапный толчок, зелёная вспышка — и провал. А потом — боль. Не знакомая головная боль от недосыпа, а глубокая, костная ломота, будто каждое сочленение тела прокрутили против часовой стрелки. Харуки Танака — двадцать лет, студент-историк, пацифист, вегетарианец, заядлый геймер — открыл глаза. Первое, что он увидел, — потолок. Тёмное полированное дерево, искусная резьба: облака, журавли, сосновые ветви. Золотая фольга на балках мерцала в свете масляных ламп — не электрическом, а живом, танцующем, с красноватым оттенком. Пахло ладаном, старым деревом и — едва уловимо, но отчётливо — железом. Кровью. Харуки знал этот запах по музеям, где реставрировали старые доспехи. Только там он был мёртвым. Здесь — свежим. «Больница? — подумал он. — Слишком богато. Слишком... правильно». Он попытался сесть. Тело слушалось плохо, но не от слабости — от незнакомой тяжести. Грудная клетка была шире, чем он помнил, рёбра расходились иначе. Руки — длиннее, пальцы тоньше, суставы двигались с лёгким хрустом, как у несмазанного механизма. Он поднёс ладонь к лицу и замер. Кисть была белой, аристократичной, без единой мозоли. Идеально гладкая кожа, длинные холёные ногти, тщательно подпиленные. На запястье — дорогой шёлковый шнурок с родовым гербом, завязанный сложным узлом, который он никогда не умел завязывать. Герб Харуки узнал сразу. Три листа мальвы в круге. Аой-мон. Токугава. — Что за... — прошептал он, и голос оказался высоким, молодым, почти девичьим, с непривычной мягкостью в согласных. Язык во рту казался чужим, нёбо — слишком узким. «Это не мой голос. Это не мои руки. Это не моё тело». — Ваше Высочество очнулся! — раздался приглушённый возглас сбоку, совсем рядом. Из-за ширмы с росписью «сосны и соколы» выскользнули две фигуры в тёмно-синих кимоно с короткими рукавами — косодэ. Служанки. Они не шли — они скользили, неслышно ступая по татами босыми ногами. И немедленно упали на колени, коснувшись лбами пола. Традиционный догэдза — лёжа ничком, руки сложены перед головой. Харуки видел такое только в исторических фильмах, но здесь не было актёров. Были реальные люди, которые боялись поднять глаза. — Как вы себя чувствуете, господин? — спросила одна, не поднимая головы. Голос дрожал. Если с господином что-то случится, их могут казнить. Харуки хотел ответить, но слова застряли в горле. Он лежал на футоне такой толщины, какую он видел только в музеях — белый хлопок, набитый свежей ватой, пахнущий чем-то травяным. Вокруг — лакированные деревянные панели с росписью: сосны, журавли, восходящее солнце. Каждая деталь — от медных ручек на сундуке до узора на бумажной двери сёдзи — кричала о статусе. В углу — массивный сундук с гербами, окованный железом. На стене — длинный лук юми в чехле из пятнистой кожи леопарда. Не подделка. Настоящий. «Это не съёмки, — понял Харуки. — Ни одна киногруппа не позволила бы себе такой бюджет. И не пахло бы здесь так... тяжело. Потом, страхом, старым деревом, кровью». Он дотронулся до своей головы. Волосы были длинными, жёсткими, зачёсанными назад и стянутыми в пучок на макушке. Лоб выбрит — гладкая, чуть шершавая кожа, которую недавно брили. Сакаяки. Традиционная самурайская причёска. Его никогда не брили так. Щипало. — Сколько времени я был без сознания? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось почти. Только в конце фразы голос чуть дрогнул. — Третий час, господин, — ответила служанка. — Вы упали, когда тренировались с мечом в полдень. Лекарь сказал — солнечный удар. Велел поставить холодный компресс и ждать. «Солнечный удар? — Харуки внутренне усмехнулся. — Удар был в другом. В моём мире». — Оставьте меня, — приказал он. Служанки поклонились, поднялись и исчезли за ширмой так же бесшумно, как появились. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в его сторону. Он остался один. Тишина стала другой — более плотной. Где-то за стеной капала вода. Где-то далеко, в других покоях, скрипела тележка или переговаривались слуги — но звуки были приглушёнными, как через вату. Харуки сел. Тело качнулось — не от слабости, а от непривычного центра тяжести. Голова была слишком тяжёлой из-за пучка волос, плечи — уже, чем он привык, таз — шире. Он чувствовал себя так, будто надел чужую одежду на несколько размеров больше, и она висела, но это была не одежда — это были мышцы и кости. Он встал. Ноги дрожали в коленях. Сделал шаг — татами мягко прогнулись под босыми ступнями. Ещё шаг — к полированному медному зеркалу на чёрной лакированной подставке. Из зеркала смотрел юноша. Лет семнадцати, с тонкими чертами лица, большими тёмными глазами, бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую на висках просвечивали голубые вены. Он был красив — по-кукольному, почти женственно. Но в глазах застыла тревога, чуждая этому лицу. Глаза смотрели с испугом зверька, попавшего в капкан. Харуки поднёс руку к лицу. Отражение повторило движение. Он дотронулся до щеки — гладкая, без щетины. До губ — тонкие, бледные. До бровей — изогнутые, как у девушки. «Кто я?» — спросил себя Харуки. Он посмотрел на герб на кимоно. Три листа мальвы в круге. Род Токугава. Значит, он — один из сыновей сёгуна. Но кого именно? Он напряг память, как мышцу. Лекции профессора Ямамото, курс «История сёгуната Эдо», третий семестр. Токугава Иэцуна, четвёртый сёгун, правил с 1651 по 1680 год. Был болезненным, слабым, страдал от церебрального паралича. У него было несколько братьев. Старший умер во младенчестве. Младший — Токугава Цунаёси, родился в 1646 году. Тот самый, который станет пятым сёгуном после смерти Иэцуны. Тот самый, которого история назовёт «собачьим сёгуном» — ину-кубо. Который издаст указы о защите живых существ, казнит крестьян за обиду собак, запретит есть мясо, разорит казну на содержание псарен. Тот самый, которого считают безумцем и тираном. Харуки побледнел. Побледнел так, что даже бледная кожа отражения стала серой. — Неееет, — прошептал он. — Только не это. Не он. Он упал на колени перед зеркалом. Колени ударились о татами — больно, но он не обратил внимания. Он вглядывался в чужое лицо, в своё новое лицо, и видел не мальчика-аристократа — он видел будущего палача. «Я — Токугава Цунаёси. Мне семнадцать лет. Я — будущий сёгун». Он сидел на коленях, тяжело дыша, и пытался унять дрожь в руках. В груди колотилось сердце — не его сердце, но оно билось в такт его ужасу. Где-то за стеной снова закапала вода. Кап-кап-кап. Как отсчёт времени до того дня, когда он наденет на себя эту корону и подпишет первые указы. Он знал, что будет дальше. Он читал об этом в книгах. Он писал курсовую о реформах Цунаёси. Он знал каждую дату, каждое имя, каждое зверство. И теперь он должен был стать этим зверством. «Нет, — сказал он себе. — Я не обязан. Я знаю будущее. Я могу его изменить. Я не буду издавать эти указы. Я не буду защищать собак ценой человеческих жизней. Я просто... буду другим. Я буду добрым. Я буду справедливым». Но холодный голос внутри, голос историка, возразил: «А если тебя убьют раньше? Если советники поймут, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь? Если твоя доброта сочтут слабостью? Если тебя свергнут, заставят совершить сэппуку, а на твоё место поставят кого-то ещё более жестокого? И тогда ты умрёшь, а история не изменится». Харуки закрыл глаза. Пальцы вцепились в ткань кимоно. «Я должен притворяться. Я должен быть жестоким, когда от меня ждут жестокости. Я должен скрывать, кто я на самом деле. Если они узнают, что во мне — дух из будущего, меня сожгут как одержимого. В это верят. В это верят все». Он открыл глаза и посмотрел в зеркало. На него смотрел мальчик с лицом куклы и глазами старика. — Ты будешь молчать, — прошептал Харуки своему отражению. — Ты будешь Токугава Цунаёси. Ты будешь делать то, что от тебя ждут. Но внутри ты останешься собой. И когда придёт время, ты попытаешься изменить ход истории. А если не получится... если не получится, то хотя бы умрёшь с чистой совестью. Он поднялся, одёрнул кимоно и позвал слуг. — Я хочу есть, — сказал он, когда они появились. Голос его не дрожал. — Принесите рис. И скажите моему наставнику, что завтра я продолжу тренировки. Служанки поклонились. А он стоял у зеркала и смотрел, как чужое лицо медленно возвращает себе спокойствие. Но в глубине глаз, в той чёрной точке зрачка, что не отражала свет, прятался страх. Страх перед будущим. Перед тем, кем он станет. И перед тем, кем он уже стал.