Собачий сёгун

Завтрак подали на чёрном лакированном подносе. Рис, суп мисо, маринованные овощи, маленькая пиала с натто — ферментированными соевыми бобами. Харуки ненавидел натто в своей жизни. Но сейчас он боялся даже пошевелиться. Он взял палочки. Правой рукой. Потому что так привык. Служанка, которая ставила поднос, замерла. Её рука, державшая пиалу, дрогнула — совсем чуть-чуть, но Харуки увидел. Она посмотрела на его правую руку, потом перевела взгляд на левую — пустую, лежащую на колене. И ничего не сказала. Но её губы сжались в тонкую нитку. Харуки почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он медленно, стараясь не делать резких движений, переложил палочки в левую руку. Пальцы не слушались — они были слишком длинными, слишком тонкими, не его пальцами. Он попытался захватить рисовый шарик. Рис рассыпался. Второй шарик — тоже. На третий раз он кое-как поднёс палочки ко рту, но рис упал на грудь, на кимоно, оставив мокрое пятно. Служанка, стоявшая в углу, отвернулась. Харуки не видел её лица, но увидел, как дрожат её плечи. Она смеялась. Беззвучно, но смеялась. Он доел завтрак за двадцать минут — каждое движение было пыткой. Он хлюпал суп слишком громко. Он откусил маринованный редис так, что хруст разнёсся по всей комнате. Он уронил палочку — и служанка подала её, не поднимая глаз, но он заметил, как побелели её костяшки. Когда поднос унесли, Харуки сидел неподвижно, глядя в пол. Под глазами защипало — от стыда, от страха, от бессилия. Он не плакал. Он не мог себе этого позволить. Но внутри всё кричало. «Я не выживу. Они убьют меня. Не за то, что я чужой — за то, что я не умею есть. Это смешно. Это абсурд. Но это правда». Наставник вошёл без стука. Харуки узнал его по описаниям из учебников — но живого человека он не ожидал. Оока Тадасукэ. Или нет? Он не помнил имени, чёрт бы побрал эту историографию! Он сел в двух метрах, поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет. Не догэдза. Сакки. — Ваше Высочество выглядит лучше, — сказал наставник. Голос без интонаций. — Я рад, что солнечный удар не оставил следа. — Благодарю за беспокойство, Оока-сама, — ответил Харуки. И увидел, как дёрнулся уголок рта наставника. Едва заметно. Но Харуки уже научился читать эти микродвижения. «Сама» — неправильно. Надо «сэнсэй». Или «доно». Он не знал. Он ошибся. Наставник помолчал. Тишина стала плотной, как вода. — Вы позволите задать вопрос? — Да. — Вы назвали меня «сама». Раньше вы называли меня «сэнсэй». Я ничего не имею против первого, но мне любопытно, почему вы сменили обращение. Вот оно. Проверка. Харуки почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Ладони мгновенно взмокли. Он заставил себя не отводить взгляд — он знал, что отводить глаза значит признавать вину. Но он не знал, что смотреть прямо в глаза вышестоящему тоже оскорбление. Он смотрел прямо. И видел, как наставник чуть склонил голову — как собака, которая принюхивается к незнакомцу. — Удар, — сказал Харуки, коснувшись виска. Голос чуть дрогнул — он не мог это контролировать. — Голова до сих пор кружится. Я не хотел показаться невежливым, выбрав слишком фамильярное обращение. Наставник смотрел на него долго. Очень долго. Харуки чувствовал, как под кимоно по спине течёт струйка пота — от шеи до поясницы. Он не мог пошевелиться, чтобы вытереть её. Он не мог дышать глубоко. Он просто сидел и смотрел в эти щёлочки глаз, за которыми скрывалась мысль. «Он знает, — запаникавал Харуки. — Он уже знает, что я не Цунаёси». — Понимаю, — наконец сказал Оока. — Надеюсь, вы поправитесь к занятиям завтра. Ваш брат, господин Иэцуна, спрашивал о вас. — Я навещу его сегодня, — выпалил Харуки. И тут же понял, что сделал ещё одну ошибку. Настоящий Цунаёси не навязывался. Он ждал приглашения. Наставник приподнял бровь. Очень медленно. Очень выразительно. — Как пожелаете, господин. Обычно вы ждёте, пока вас позовут. Это было не напоминание. Это был приговор, вынесенный тихим голосом. — Я... соскучился, — выдавил Харуки. Слова прозвучали жалко, по-детски. Он ненавидел себя за этот тон. Наставник поклонился — чуть ниже, чем при входе — и вышел. Харуки остался один. Он сидел в сэйдза, не чувствуя ног, и смотрел на закрывшуюся ширму. В ушах стучала кровь. Пот застыл на спине холодной коркой. — Он знает, — прошептал Харуки. — Или не знает. Он попытался встать — и не смог. Ноги затекли так, что превратились в два куска дерева. Он упал на четвереньки, потом на бок. Лежал на татами, глядя в потолок с золотыми облаками. Одна. Потом вторая. Он вытер их рукавом — грязным рукавом кимоно, на котором остались пятна риса. «Они убьют тебя не за то, что ты шпион. Они убьют тебя за то, что ты смешон». Он засмеялся — нервно, истерично, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. Смех перешёл в кашель, кашель — в рвотные позывы. Но желудок был пуст. Он лежал на полу в покоях наследника сёгуна, в одежде, которая стоила больше, чем его прошлогодняя стипендия, и думал только об одном: «Как мне выжить до вечера?» День первый. Вечер Он выжил. Но каждый час стоил ему новой ошибки. Когда он шёл к сёгуну, он шёл слишком быстро. Слуги шарахались от него, как от привидения, и он видел их взгляды: удивление, испуг, любопытство. Одна старая служанка, мывшая пол в коридоре, подняла голову и посмотрела ему вслед. В её глазах было не почтение — было недоумение. «Куда так спешит господин?» — говорило её лицо. Он заставил себя замедлиться. Но теперь он шёл слишком громко — таби стучали по дереву, потому что он ставил ногу с пятки, а не с носка. Каждый шаг звучал как пощёчина. В покоях Иэцуны он поклонился правильно — догэдза, лбом в пол. Но когда поднял голову, увидел, что сёгун смотрит на него странно. Не больной, умирающий человек — цепкий, внимательный взгляд. — Ты изменился, — сказал Иэцуна. — Раньше ты боялся входить. Теперь смотришь прямо. — Солнечный удар, — ответил Харуки. Сёгун усмехнулся. Кашлянул. Сплюнул кровь в тряпицу. — Солнечный удар не меняет взгляд. Что-то ещё. Харуки молчал. Он чувствовал, как под кимоно по спине течёт пот — липкий, холодный. Ему хотелось встать и выбежать. Но он сидел на коленях, сложив руки на бёдрах, и смотрел в пол. — Я научусь всему, — сказал он, потому что нужно было что-то сказать. — Боевым искусствам. Управлению. Этикету. Иэцуна долго молчал. Потом сказал: — Хорошо. Иди. Харуки поклонился и вышел задом. И чуть не споткнулся о порог. Слуга, стоявший у двери, отвернулся — слишком быстро. Чтобы скрыть улыбку. «Ещё одна ошибка. Ещё один свидетель». Ночью он не мог уснуть. Он лежал на футоне, глядя в темноту, и перебирал в голове каждую оплошность. Их было больше десяти. Утром — неправильная поза, неправильная чистка зубов, неправильная рука при одевании, неправильная рука с палочками, хруст, упавшая палочка, пятно на кимоно. Потом — неверное обращение к наставнику, прямой взгляд, поспешное желание навестить сёгуна, быстрая походка, громкие шаги, спотыкание на пороге. Служанка, которая смеялась. Слуги, которые переглядывались. Наставник, который приподнял бровь. Сёгун, который сказал: «Солнечный удар не меняет взгляд». Они все видели. Они все знали. И они все делали выводы. Харуки закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо наставника — глаза-щёлочки, жёсткая складка у губ. «Он уже написал доклад, — подумал Харуки. — Он уже отправил письмо кому-то. Может быть, сёгуну. Может быть, советникам. Может быть, тайной полиции. Они есть? В Эдо есть тайная полиция?» Он не помнил. Он провалил экзамен по истории спецслужб сёгуната. — Идиот, — прошептал он в темноту. — Ты — идиот. Ты готовился к курсовой о реформах Цунаёси, но не выучил, какого чёрта обращаться к наставнику. Ты знаешь, сколько собак убьют при нём, но не знаешь, какой рукой есть. Где-то за стеной капала вода. Кап-кап-кап. «Завтра тренировка с мечом, — подумал он. — Я никогда не держал меч. Я играл в самурайские игры на геймпаде. А завтра наставник даст мне настоящую катану и скажет: «Покажите первую форму». А я даже не знаю, как её держать. Как стоять. Как дышать. Они увидят. Они сразу увидят. И тогда — всё. Может быть, меня просто убьют. Быстро. Мечом. А может быть, заставят сделать сэппуку. Я не умею делать сэппуку. Я не знаю, в какую сторону резать. Я умру как дурак, в луже собственной крови, и история запомнит меня как собачьего сёгуна, который даже живот себе вспороть не смог как следует». Он засмеялся — тихо, сквозь слёзы. Безумный смех в пустой комнате. — Я схожу с ума, — сказал он себе. — В первый же день. Я схожу с ума. За стеной капала вода. Кап-кап-кап.