Слипстрим

Шарль не может определить, в какой момент это началось.  Сначала они даже не пересекаются без необходимости: ни одного случайного, стихийного разговора, шутки или смешка; максимум между ними — едва заметный кивок в качестве приветствия. Акт вежливости. Не больше, чем соблюдение приличий.  Даже соперниками подавляющее большинство их считает примерно наравне со всеми остальными. Пара-тройка сумасшедших продолжают настаивать на особом состязательном интересе, ссылаясь на события практически пятнадцатилетней давности, что само по себе жалко и больше похоже на журналистское отчаяние, чем на спекуляцию.  Они никогда даже толком не конфликтовали: их отношения, если бы они, разумеется, вообще были, скорее стали бы похожи на что-то...мертвое. Пустое. Бессодержательное.  Руководителю отдела по связям с общественностью Red Bull, должно быть, оплачивают отличного корпоративного психолога, абонемент в спортивный зал, а ещё доставляют корзинку с фруктами каждую неделю, — такое впечатление о его условиях работы создает медийный образ Макса.  Он срывается на грубости по отношению к журналистам, публично ссорится с другими гонщиками, делает неоднозначные заявления, критикует регламент проведения гонки и, разве что, только персонально против президента FIA еще не выступил, обвиняя его во всех смертных грехах.  Это все никак не сочетается с образом вежливого, воспитанного принца Шарля Леклера: для Предопределенного ассоциация с таким недопустима. Шарль — лицо сдержанности, изящности, грации. Принц паддока, недаром, родом из княжества.  Их ничего не связывает: ни дружба, ни вражда. Они — две параллельные прямые, которые не должны пересекаться. Вообще, нет никаких «они с Максом Ферстаппеном». И их обоих это полностью устраивает.  Но постепенно что-то меняется. Это чувствуется в том, как даже воздух начинает искриться.  Ни разу не выходившие за рамки рабочих отношения стали постепенно преображаться. Осторожно и едва заметно, так, что невозможно сразу обратить на это внимание и задушить.  Первые шаги эфемерны: тот же приветственный кивок, но уже с едва заметной улыбкой.  Никаких, конечно, задерживающихся взглядов или рукопожатий, разумеется, нет.  Следующий: общий смех над одной из особо удачных шуток Ландо.  Естественно, на допустимом расстоянии — не хватало еще только случайно задеть друг друга плечом или столкнуться локтями, закатываясь хохотом рядом друг с другом. Почему-то Шарлю кажется, что на эту неловкость тут же бы все обратили внимание.  Никакого давления, ожиданий, общественного интереса, — между ними нет вообще ничего. Буквально. Лучшим подтверждением этому факту становится то, что Леклер даже не вспоминает о том, достаточно ли далеко стоит Макс, когда кто-то из пелетона начинает заводить толпу гонщиков к веселью в следующий раз.  Но теперь, вот, они здесь: болтают ни о чем на яхте Норриса, вынужденные делать это скорее, чтобы не провоцировать чувство неловкости от удручающей тишины, чем от настоящего интереса.  — Да... дожди, — Шарлю самому ужасно стыдно: обычно он не испытывает никаких трудностей в общении с людьми.  Люди любят Шарля Леклера, любят разговаривать с ним, любят чувствовать себя объектом его внимания. Шарль очень хорош в том, что бы люди очаровывались им.  А сейчас он в третий раз повторяет, что в Монако дожди для человека, который буквально живет в Монако, и чувствует себя беспомощным.  Шарль оглядывается вокруг, надеясь, что Даниэль или Джордж где-то рядом — продолжать это мучение нет больше никаких сил.  Макс почему-то улыбается.  — Ждешь, когда кто-то спасет тебя от унылого разговора про погоду?  Шарль посмеивается, пожимая плечами.  — Извини, наверное, я выгляжу грубияном.  Макс едва слышно рассмеялся.  — Все в порядке, Шарль. — Он сбился с дыхания: — Шарль. Так правильно? Хотел спросить, как выдастся возможность. Видишь, пользуюсь шансом.  Шарль. Кажется, Ферстаппен впервые произнес его имя на французский манер.  Леклер прочистил горло:  — Да, правильно.  Они успевают обменяться парой улыбок, прежде чем Макс протягивает руку вперед. Неожиданно громкое появление Карлоса заставляет их обоих повернуть головы, так что момент перестает казаться таким социально неловким — Шарль быстро вовлекается в обсуждение какой-то глупой игры, о которой Сайнс спорит с Норрисом. Когда он оборачивается, видит, как стоящий на корме Макс тихо обсуждает что-то с Оскаром Пиастри.  Шарль, движимый не до конца осознаваемым чувством, ведет плечом.  Этот глупый разговор о дожде, к счастью, вылетает из головы Леклера сразу: в противном случае, Шарлю пришлось бы закрыться в своей квартире до конца жизни.  Бог с ним, с Максом Ферстаппеном.  *** До тех пор, пока он не получает сообщение с неизвестного номера в Монце.  Неизвестный абонент: Впечатляющее выступление сегодня. [19:06] Неизвестный абонент: Удивительно, как человек способен контролировать машину. [19:09] Неизвестный абонент: Только сейчас подумал, что это, наверное, выглядит немного тревожно, если ты не сохранил мой номер раньше. Извини, если напугал. Ферстаппен 👊🏻 [20:31]  Шарль громко выдохнул. 

Вы: господи ну ты и идиот [20:33]

Вы: конечно у меня не был сохранен твой номер [20:33]

Вы: и я не знал кто написал мне самый странный комплимент-комментарий относительно пилотирования [20:34]

Ферстаппен: Зато я узнал, что в сообщениях ты не боишься показаться грубияном. Пользуешься тем, что не нужно смотреть человеку в глаза, когда называешь его идиотом? [20:35]

Вы: ты отправил значок с кулаком так что я решил что имею право на небольшую вольность [20:39]

Ферстаппен: Долго же ты придумывал, что сказать [20:39] Шарль закатил глаза. 

Вы: собираюсь развлекать себя тем что буду подписывать твой контакт любыми словами которые придут мне в голову [20:41]

Шлёпстаппен: Рад, что могу поднять тебе настроение, даже если нахожусь в нескольких тысячах километров. Пользуйся 😛 [20:41]  Либо он совсем не выпускает телефон из рук, либо ситуации, в которых людям приходится обращаться к хваленой реакции пилота Формулы-1, совсем обмельчали. Опустились на уровень сообщений.  Шарль хочет, спросить почему за два дня до начала квалификации Макс ещё не прилетел в Италию, но ему кажется, что для одного вечера уровень их взаимодействия и без этого возрос, как минимум, на несколько пунктов, поэтому он отметает эту идею.  Какая, в конце концов, разница.  *** — Боже, Чарльз, да какая разница? Пиар-отдел Red Bull не против, наши тоже, — менеджер Ferrari загибает пальцы, — ну отснимем мы пару единиц контента с другой командой. — Она несколько раз моргнула, задав голову к небу: — Несколько видео для социальных сетей, я прошу тебя. Даже Вассёр сказал, что ты можешь хоть на руках там ходить, если на тебе будет вся спонсорская символика.  Они не понимают. Пилот Ferrari в моторхоуме другой команды, — по меньшей мере, странно. Но Шарль Леклер там же — противоестественно, ненормально, кощунственно.  — Пусть там будут еще Mercedes, McLaren и Alpine.  — Нет.  Шарль нахмурился.  Девушка-менеджер подняла руки перед собой:  — Я узнаю, что мы можем сделать, Чарльз.  Он потер виски.  Из-за того, что Карлос и Даниэль, очевидно, дети, запертые в телах взрослых мужчин, съемки тридцатисекундного ролика превращаются в ад. Они все время смеются, начинают петь, кажется, только им вдвоем известные песни и выглядят так, будто им совершенно не нужно никуда спешить. Вообще. В масштабах жизни.  Через двадцать минут Ферстаппен не выдержал сам: — Ребята, вы сумасшедшие. Я никогда больше не подпишусь делать что-то с вами двумя.  Он падает на диван рядом с погруженным в телефон Шарлем.  — Ты знал, что так будет?  — М? — Леклер поднимает голову.  — Что они устроят настоящий цирк. Ты знал?  Шарль фыркает:  — Макс, они созданы для того, чтобы сеять хаос. Тем более вместе. Конечно, я знал, что ничего не выйдет, — он кивнул в сторону катающегося от приступа смеха на полу Риккардо. — Ноль шансов.  — Ты раньше никогда не обращался ко мне по имени.  Леклер дернул головой:  — Эм, наверное, нет. Не обращался.  Макс улыбался, не сводя взгляда.  — Хорошо. Можешь... делать это почаще, если захочешь. Я не против.  Шарль решил не развивать идею о том, что это было бы, по меньшей мере странно, будь Ферстаппен против. Они же не находятся в состоянии информационной войны, с чего бы ему вообще быть... глупость какая-то.  Кстати.  — Кстати, я хотел спросить у тебя.  — А? — Макс повернулся к нему лицом.  — Мой номер. Как ты нашел его? Не помню, что б мы звонили друг другу или писали раньше.  Конечно, нет. Разумеется, нет. У них не было ни одной причины для этого, ни одного даже крошечного, самого маленького повода. У них и сейчас-то такого нет.  — Я купил его на фанатском сайте за тридцать евро. Сначала, скажу честно, сомневался, — лицо Макса приняло мечтательное выражение: — но потом подумал, не станут же люди обманывать на тридцать евро. Это же не пять, не десять. И оказалось, что это не развод. Надо будет оставить положительный отзыв, хорошо, что ты напомнил.  Он рассмеялся.  Шарль едва заметно толкнул его: — Я же серьезно.  — И я! Хочешь, покажу тебе выписку из моего банковского приложения?  Дурак.  *** — Это дурость, я никуда не пойду.  — Оска, пожалуйста. Ты нам нужен.  — Я сказал: нет.  Шарль уже пятнадцать минут наблюдает за тем, как Ландо уговаривает напарника пойти с ним праздновать. Пиастри, стоит признать, крепкий орешек.  Шарль уважает его за стойкость. За силу характера. За упрямство.  Но еще, помимо прочего, Шарль всего лишь человек, и он уже устал слушать это нытье Норриса, у него уже нет никаких сил на весь этот фарс, но он знает, что не пойдет никуда один.  Карлос плохо себя чувствует.  Албон проводит время со своей девушкой.  Хэмилтон досрочно вылетел в Великобританию.  А Ландо не выйдет за пределы отеля, если с ним не потащится Оскар.  Поэтому он, как проклятый, сидит и слушает этот вой.  Одному веселиться нельзя. Это противозаконно.  Леклер гонит от себя мысли позвать на вечеринку Red Bull: наверняка, Даниэль чем-то занимается. А Макс... да Бог его знает.  Позвать одного из них — странно. Позвать обоих — а если согласятся? Или, наоборот, откажутся? Какой-нибудь из этих вариантов может быть лучше или хуже по объективным причинам? Нет, всё-таки лучшая возможная опция: Ландо дожимает Пиастри и они идут втроем пропустить по стаканчику. Шарлю большего и не нужно — все, чего он хочет: просто не идти одному сразу в номер.  Неожиданно голову проясняет догадка: — Джордж!  Оба пилота McLaren синхронно подняли взгляд.  — Оска, видишь, он уже готов уйти, пожалуйста, соглашайся... Одновременно с этим воем слышится ещё один голос:  — Нет, не Джордж, но я шел по этажу и не мог поверить, что хотя бы один человек на свете будет так сильно рад существованию Рассела.  Ферстаппен улыбается.  Ландо переключил внимание:  — Оскар. Если я смогу убедить Макса пойти с нами, ты перестанешь доводить меня до инсульта? Шарль прикрыл глаза рукой, слушая сбивчивые объяснения Норриса.  — Я собираюсь составить компанию Чарли, но для того, чтобы пойти, мне нужно, чтобы мне составил компанию Оскар, поэтому мы ждем, когда он наконец-то согласится и мы сможем все вместе пойти повеселиться.  Шарль глубоко вздохнул.  —...но теперь он злится, так что, скорее всего, он сейчас просто пригласит Рассела и они уйдут без нас.  Макс прошел в номер.  Он сказал Оскару на ухо не больше одного-двух слов, после чего тот, проверив, телефон в кармане, потянулся к толстовке на кресле:  — Пойдемте повеселимся. — Он уставился на Ферстаппена: — пошли.  Шарль обязательно возмутился бы, если бы у него осталась хоть какая-то часть сил на это.   *** Когда он заходит в свой номер, Леклер чувствует себя так, будто он пробежал марафон: ноги ватные, голова гудит, зрение плывет.  Телефон вибрирует на столе.  Стягивающий брюки Шарль серьезно взвешивает все «за» и «против», прежде чем преодолеть эти колоссальные два с половиной метра.  Дурстаппен: Ты в номере? Все в порядке? [02:08] Дурстаппен: Шарль [02:12]

Вы: да все сцпер я уже ложусь спать [02:12] 

Вы: как там эти двое [02:12]

Дурстаппен: Не пропадут, они же вдвоем возвращались. Пиастри присмотрит за этим детиной 🤝 [02:14] Детина. Шарлю смешно от этого слова.  Ему хочется пожелать Максу доброй ночи, но, с одной стороны, он думает, не покажется ли это слишком странным, а с другой, буквы расплываются перед глазами, и, ко всему прочему, стоит Леклеру выпить, как он невольно переходит на французский — первый язык всегда ближе.  Он засыпает, думая о том, как корректно перевести слово «детина» на французский.  *** — Оскар не говорит по-французски, — Ландо елозит вилкой по тарелке.  — Большое упущение. Le français est la langue de l'amour. — Вероятно, просто вероятно, и я говорю по-французски не так хорошо, как ты думаешь.  Шарль смеется.  — Ему не нужна моя помощь. Ландо, да вам обоим вообще не нужно говорить на французском языке в Монако — Все здесь говорят по-английски. Ты придумываешь проблему на ровном месте.  К их столу подходит парень-официант:  — Tout vous a plu? Souhaitez-vous payer en espèces ou par carte bancaire? — Tout était parfait, merci! Le jeune homme réglera notre commande par carte bancaire. Merci! Ландо скосил взгляд.  — Вы справитесь.  — Чарльз, нам нужен хотя бы один говорящий на французском человек. Это же турнир! А если мы не поймем, что наш спортсмен проигрывает и начнем кричать «Вперед!» другому? Ты представляешь, какой это будет скандал?  — Я думаю, Оскар Пиастри, как фанат, достаточно разбирается в крикете, чтобы понять, кто побеждает, а кто проигрывает.  — Чарльз. — Норрис наклоняется ниже: — Ты все равно ничем не занят в эти выходные, почему ты так жесток ко мне.  Несколько минут они смотрят друг на друга.  Да чтоб тебя.  — Бог с тобой, Ландо. Я приду на ваш турнир по крикету.  Ландо подпрыгивает на стуле.  В субботу в обед Леклер уже высматривает место на парковке у одного из пригородных полей Монако.  Выездной турнир по крикету. Это даже звучит смешно.  На одном из парковочных мест уже стоит черный спортивный автомобиль с регистрационным номером VER3. Шарль ставит свою машину рядом.  На территории закрытого парка не так душно, как снаружи: огромные вентиляторы работают превосходно, на фужерных столах под тентом стоят ведерки со льдом, в каждом — запотевшая бутылка шампанского.  Выездные турниры по крикету стали чем-то в духе важных спортивных мероприятий? Неужели Шарль Леклер пропустил бы такое событие?  — Добрый день, Чарли! — поет Ландо, уже делая шаг для объятий: — мы так рады тебя видеть!  Оскар вслепую протянул руку, высматривая что-то та электронном табло. Стоящий рядом Макс кивнул, улыбаясь.  Шарль, собираясь поздороваться с Пиастри, взглянул на Ферстаппена. Тот быстро сообразил вынуть ладонь из кармана для рукопожатия.  Рука Макса сухая и теплая. Немного мягче наощупь, чем можно было бы ожидать. Хотя, вряд ли грубость в поведении хоть как-то коррелирует с грубостью кожи, это какая-то чушь, наверное, Шарлю нужно меньше думать обо всем этом прямо сейчас, пока он не покраснел или что-то такое.  — Прости пожалуйста, я пытался понять, какие вводные инструкции дали игрокам на сегодня, — Оскар прерывает поток хаотичных мыслей, наконец-то развернувшись лицом к Шарлю. — Это было не очень-то вежливо.  — Все в порядке, приятель, ничего.  Они занимают места за столом, стараясь игнорировать то, как Ландо начинает сходить с ума, пытаясь сидеть тихо и никому не мешать.  Оскар увлечен игрой так, что не обращает совершенно никакого внимания на дергающегося Норриса.  Макс выглядит не особо вовлеченным: кажется, ему все равно, кто победит в сегодняшней игре. Его взгляд скользит то в одну сторону, то в другую, будто не цепляясь ни за одну конкретную вещь, кажется, он... просто наслаждается свежим воздухом и видом на небольшие деревья вокруг.  Шарлю все равно на ход игры, так что, когда Ландо снова открывает рот, он чувствует себя пойманным с поличным:  — Эй, Чарли, кто побеждает?  — Не имею ни малейшего понятия. Оказалось, тебе не нужно говорить по-французски, чтобы знать, кто побеждает в турнире по крикету. Нужно разбираться в крикете, Ландо.  Макс шумно выдыхает, звук выходит очень похожим на приглушенный смех.  — Тот, в синей кепке. — Оскар неопределенно машет рукой в сторону играющих.  — Это тот, за кого мы болеем сегодня?  — Ага.  — Вперед, чувак! Ты просто невероятен! — Ландо кричит, из-за чего несколько человек оборачиваются к их столу. Шарль готов сгореть со стыда прямо здесь, Ферстаппен закрывает лицо рукой, наверное, чтобы не рассмеяться еще сильнее, пока не отрывающий глаз от поля Оскар выглядит настолько невозмутимым, будто находится на другом конце света.  Макс наклоняется к уху Шарля. Его горячее дыхание щекочет:  — Если ты не эксперт в области крикета и, видимо, не ярый поклонник, как он смог затащить тебя сюда?  Шарль посмеивается.  — Заныл, мол, они с Пиастри не говорят по-французски.  — Мы в Монако. Даже местные собаки уже выучились лаять на анлийский манер. К тому же, игру комментируют на двух языках.  Макс смотрит в его глаза, играя с салфеткой на столе. Они все время сидели так близко друг к другу? Шарлю остается лишь пожать плечами:  — Ты тоже не выглядишь так, будто это главное событие года.  — Шутишь? У Оска какая-то чертовщина с лицензией, из-за чего он пока не может сесть за руль на территории Западной Европы, а сам Ландо доставал меня с тем, что хочет попробовать местное шампанское, пока я не согласился отвезти их.  Они тихо посмеиваются, случайный разговор о невыносимости Ландо едва ли переходит за черту шепота, но неуемный Норрис привлекает внимание, кажется, всех зрителей турнира своим предосудительным тоном:  — Ребята, мы же здесь, чтобы поддержать австралийского игрока в крикет, а не флиртовать, или чем вы там занимаетесь! Оска, скажи им! Глаза на поле, быстро!  Уши Шарля горят огнем. Он больше не поднимет взгляд на Макса до тех пор, пока им не приходится прощаться на парковке.  Флиртовать. Флиртовать. Ландо Норрис назвал это флиртом и ни один из присутствующих его не одернул. Флирт, черт возьми.  *** Льюис каким-то образом находит Шарля самым первым после того, как они покидают зону подиума:  — Леклер, ты идешь на банкет, это даже не обсуждается. — Он, счастливый, сияющий от капель шампанского,  прерывает любые попытки Шарля вставить хоть слово: — Р2, Леклер. Ты на чертовом подиуме, слышишь? Банкет.  Шарль хочет только принять душ: перестать чувствовать себя таким липким, противным и пышащим жаром; съесть мороженое и, наконец, рухнуть спать в номере отеля без сил.  Он попытался скорчить достаточно страдальческую мину.  — Даже не думай, я не куплюсь на это. —Льюис хлопает его по плечу. — Давай, я сам найду Ферстаппена, напишу вечером. Иди-иди... Шарль вопреки его словам замер. Хэмилтон остановился рядом.  — Эй, Чарльз? Все в порядке?  — Да-да, просто...  Льюис нахмурился. Шарль неловко помялся:  — Ты сказал, что сам найдешь Ферстаппена.  — И? Если ты, конечно, весь мокрый хочешь зайти в паддок, я не буду тебя останавливать, просто предложил.  — Нет-нет, Льюис, ты не понял. С чего бы тебе вообще звать Макса Ферстаппена на банкет сегодня?  Редчайший в последние годы подиум без голландца снял обязательства по его обязательному приглашению и, к собственному стыду, Леклер был уверен, что Хэмилтон не станет приглашать Макса на праздник в честь своей победы, помня их былые... инциденты.  — Ну, вы же, вроде, стали тусоваться вместе. —  Голос Льюиса становится мягче. — Он придет, я уверен. Все в порядке, он не станет вести себя как обиженный ребенок, все, иди уже.  Он со смехом подталкивает Шарля к выходу. Общая волна эйфории после отличной гонки развеивает мысль Леклера о том, что они «...стали тусоваться вместе», что бы это ни значило.  К черту, у него сегодня действительно был отличный финиш.  Музыка в клубе громкая, агрессивная, она заставляет Шарля стискивать собственные виски пальцами и пытаться балансировать на ногах, чтобы не упасть.  От алкоголя ведет: он улыбается, чувствует себя счастливым, но уже понимает, что завтра голова будет раскалываться в разы сильнее, чем сейчас.  Шарль чувствует, как земля начинает бесконтрольно двигаться под ногами.  — Эй-эй, Чарли, стоп-стоп. Чарльз! Да чтоб вас, кто там рядом, эй, — голоса становятся тише, — Макс!  Чья-то рука хватает его за предплечье.  — Все хорошо, — Шарль обхватывает теплую руку, пытаясь выровняться. — Все супер, я просто споткнулся.  Спокойный голос с очень узнаваемым свистящим акцентом появляется у самого уха: — Вечер подходит к концу, герой?  Шарль хмурится. — Пошли, Шарль. Он смакует имя. Шарль. Шар-ль. Легко. Сначала губы вытягиваются вперед, как за секунду до поцелуя, потом растягиваются в широкой улыбке, какая бывает только от большой радости, после чего кончик языка слегка касается верхнего неба. Шарль.  Раньше только говорящий по-французски Пьер называл Шарля так. До того, как Макс выучился обращаться к нему по имени.  — Ага. Хочу попрощаться, стой.  Леклер привлекает внимание:  — До завтра, ребята! Спасибо!  Толпа улюлюкает, то тут то там слышны выкрики «Чарльз!» и «Отличная гонка!». Ландо громко просит Ферстаппена отвести его в отель. Шарль собирается возмутиться, но чувствует, как Макс снова берет его под локоть и желание спорить исчезает.  Они идут в тишине, изредка прерываемой глубокими вздохами Леклера.  — Ты отлично финишировал сегодня.  — Я не хочу говорить о Ferrari.  — Что, прости?  Шарль снова вздыхает.  — Ты сейчас скажешь это, я же знаю. Не хочу говорить о Ferrari, Макс, хочу... — он оглядывается. — Не знаю. Я думал съесть мороженое, но Льюис вытащил меня из номера.  — Хочешь мороженое?  Леклер кивает.  — Подождешь в номере? Я принесу. Только не спи, хорошо?  Шарль обещает, что не уснет, но сам себе не верит: как только голова касается подушки, сопротивляться естественной потребности становится невероятно сложно.  — Макс?  — М?  — Glace?  — Ты засыпаешь. Я не пойду за мороженым для того, кто уснет меньше, чем за десять минут. Пойду обратно на вечеринку.  — Угу. Спасибо.  Довольный Шарль щурится от ощущения радости в груди: хорошая вечеринка. Замечательные выходные. Отличная гонка. Он ныряет под одеяло и надеется, что Ферстаппену хватит ума выключить свет, когда он будет уходить.  Он засыпает ещё до того, как входная дверь закрывается.  Шурстаппен: Проснись и пой, Шарль! У тебя самолет в 16.00, не забудь собрать вещи. Такого бардака, как у тебя, я не видел с тех пор, как перестал жить по соседству с юниорами. [11:06] Леклер стонет. Какой же он козел. Заслужил новое имя.  Грубстаппен: Ты вообще проснулся?  [11:19]

Вы: хотел придумать тебе новое прозвище в телефоне в честь того какой ты грубиян но не смог придумать ничего стоящего [11:22]

Вы: разочарован тем что вышло [11:22]

Грубстаппен: Ты же не думаешь, что я буду помогать тебе? [11:23] Грубстаппен: Не знаешь чем заняться? Начинай собирать вещи, Леклер, иначе ты опоздаешь. [11:24] Шарль, борясь с похмельем, складывает рубашки в маленький чемодан и думает, как можно подписать контакт с номером Макса, если попытаться обыграть его беспокойство из-за вылета. 

Вы: я придумал [21:14]

Вы: придумал как подписать тебя слышишь ???  [21:14]

Таймстоппер: Ты, видимо, очень доволен, раз решил похвастаться. [21:23]

Вы: сто процентов [21:23]

Они начинают переписываться ни о чем: о перелете, о похмелье, о том, что Шарль пропустил под конец вечеринки.  Макс присылает фото своих котов.  Шарль отправляет в ответ одно из сотни селфи с Лео, его чудесным сыном в теле собаки.   За непринужденной беседой время летит, как сумасшедшее. 

Вы: кажется пора спать [23:47]

Болтать с Максом почему-то неожиданно интересно: оказалось, он не такой уж и грубиян, у него есть чувство юмора, он действительно любит своих котов. С одной стороны, Шарлю не хочется заканчивать этот бессмысленный треп, но, с другой, он знает, что завтра будет чувствовать себя ужасно, если не пожалеет свое тело после банкета, перелета и похмелья.  Таймстоппер: Доброй ночи, Шарль.  [23:49] *** На трассе сыро. Шарль ненавидит гонки, во время которых идет дождь. До зубного скрежета, так, что на челюсти ходят желваки.  На нем нет лица, что, очевидно, замечают абсолютно все, но ни один пилотов не подходит. И правильно. Шарль ежится от прохладного воздуха вокруг и влажного ощущения между лопатками.  Первый круг. Третий. Восьмой. Двенадцатый.  Леклер вцепляется в крошечное подобие руля болида так сильно, что пальцы под перчатками побелели.  В радиоэфире тишина, даже гоночный инженер Шарля не выходит на связь без необходимости.  Вдох — выдох. Ещё раз. Вдох — выдох. Ещё...  ГАРАЖ: Красный флаг. Чарльз, сворачивай на пит-лейн. Повторяю: красный флаг. Бокс — бокс.  ЛЕКЛЕР: Что произошло?  ЛЕКЛЕР: Пилот в порядке?  Инженер молчит. Шарль медленно выдыхает, стараясь держать в голове только технику дыхания, рекомендованную специалистом, к которому его отправили Ferrari после того, что случилось с Жюлем.  ЛЕКЛЕР: Да чтоб тебя, Господи, просто скажи в порядке ли пилот, я даже не спрашиваю кто это был!  ГАРАЖ: Ферстаппен. С ним все нормально, сам вылез из машины.  Шарль думает только о технике дыхания. Вдох — выдох. Ещё раз.  Стоит машине остановиться у гаража, он выскакивает, как будто сидел на пружине.  В гараже Ferrari люди снуют туда-сюда, инженеры сталкиваются в проходах, представители команды что-то обсуждают, морща лоб. Кто-то пихает в руки данные телеметрии. Шарль пытается правильно дышать.  Неужели они думают, что он правда способен сейчас разбираться в том, как ехать эту чертову гонку — команда явно его переоценивает.  Даже после консультаций со специалистом по ПТСР он не готов к тому, что, находясь долгое время в спокойном, ровном настрое, столкнувшись с одним единственным событием, его нервная система разобьется, как болид на скорости в 300 км/ч. Все вокруг, весь пройденный путь и каждый из тех разговоров кажется таким бессмысленным.   — Эй, Шарль!  В ярком, красном-красном-красном гараже взгляд цепляется за единственную фигуру, выглядящую противоестественно.  — Просто хотел сказать, что все в порядке. Не в смысле, что я решил, будто ты переживаешь  персонально из-за меня, хах, — Макс кладет руку на шею в неловком жесте. — Просто... хотел, что бы ты знал. Ты выглядел встревоженным.  Леклер про себя называет окружающие его предметы, надеясь, что не провалится в паническую атаку при Максе, чтоб его, Ферстаппене.  — Шарль. Посмотри на меня.  Он берет в свои теплые руки дрожащие пальцы Шарля.  — Все в порядке.  — Ты не должен меня успокаивать. Не после того, как ты влетел в отбойник, чего я даже не видел своими глазами.  — Я вообще никому ничего не должен, Леклер. Но я хочу. — После небольшой паузы он продолжил: — Не смотри. Отвернись, когда будут показывать повтор. Шарль кивает.  — Садись в болид.  — Я не поеду, — он шепчет, потому что боится, что его услышит кто-то из команды.  Макс шепчет в ответ, не отпуская его руки:  — Конечно, поедешь. Сядешь в болид, выдохнешь и финишируешь. А я увижу это из своего гаража. Прости, — он шутит, разряжая обстановку, — здесь я задерживаться не буду уж точно. На меня тут косо смотрят.  Из горла вырывается нервный смешок.  — Садись в машину. Я буду теперь болеть за тебя. Иди. Шарль финиширует седьмым, но все равно чувствует себя так, будто покорил подиум. *** Таймстоппер: Хочешь, я заберу тебя с аэропорта завтра? [20:41]

Вы: тебе нужно будет поехать в аэропорт?  [20:53]

Таймстоппер: Нет. Просто мне несложно. [20:56] Таймстоппер: Если ты, конечно, не хочешь вызвать такси по возвращении в Монако. [20:56] Таймстоппер: Напоминаю, кстати, что это великолепная идея, если ты всегда хотел испытать удивительный опыт преследования, паранойи, взломов с проникновением, краж и других прелестей жизни 😍 [20:58] Это просто смешно. Шарль родом из Монако: у него там семья, друзья, братья, в конце концов. Шарль Леклер никогда не окажется в ситуации, в которой ему по-настоящему пришлось бы вызывать такси в Монако, чтобы выехать из аэропорта Ниццы.

Вы: самолет сядет в семь утра ты же знаешь да [21:02]

Таймстоппер: Теперь да. 😔 Тебе придется пересмотреть свое отношение ко мне. Стать более благодарным. Помнить, что я для тебя сделал 😩[21:03]

Вы: мало того что ты сам вызвался так ты ещё даже НИЧЕГО не сделал [21:04]

Они продолжают перепираться, пока Макс не убеждается, что Шарль сложил свои вещи перед вылетом. В Монако неожиданно прохладно: из-за ветра и высокого уровня влажности от воды. Шарль ежится, пытаясь спрятать шею в вороте свитера. — Долго ждал? Извини. Макс одним ловким движением убирает его сумку в багажник машины. — Спасибо. Они едут в тишине: атмосфера не угнетающая и не смущающая, в салоне высококлассного автомобиля совершенно спокойно. Шарля клонит в сон. Макс Ферстаппен проснулся в несусветную рань, приехал в Ниццу, чтобы забрать Леклера и отвезти его домой. Приятно. — Разве ты не должен развлекать меня, чтобы я не уснул? — Мгм. Голоса с какой-то из местных радиостанций становятся приглушеннее. — Черт с тобой, спи. Знакомые пейзажи сменяют друг друга за окном, пока Шарль проваливается в сон.

Вы: теперь я чувствую себя так будто должен угостить тебя кофе или что-то такое [14:34]

Слипстример: Если я могу выбирать, я хочу ужин [14:39]

Вы: губа не дура [14:40]

Вы: заберешь меня вечером? покажу тебе одно место так уж и быть но хочу обратить внимание что ты это выпросил [14:41]

Слипстример: Заберу. [14:41] Их чат разросся настолько, что Шарлю приходится не меньше двух минут листать его снизу вверх, чтобы найти сообщение, на которое он хочет ответить. Он попал. Черт. Попал. Теперь Шарль Леклер и Макс Ферстаппен больше не ничего. Как он оказался в ситуации, где уже двадцать минут выбирает какую-нибудь приличную рубашку из его домашнего шкафа? Стоит Максу остановить машину перед его воротами, как Шарль заглядывает в окно: — Мы теперь, вроде как, тусуемся вместе? Ферстаппен щурится. — Да...? — Тон гораздо ближе к вопросу, чем к утверждению. — Да, просто хотел сказать. Возможно, кто-то из журналистов будет спекулировать на этот счет. Если хочешь, я просто не буду садиться в машину, все в порядке. Макс поднимает бровь. Открывает рот. Закрывает. Открывает снова: — Хорошо. Это проблема? Если кто-то будет... спекулировать? Если хочешь, я просто уеду, все хорошо, просто я уже настроился на ужин. Шарль быстро обходит авто, чтобы сесть на пассажирское сидение. *** Журналисты спекулируют. Они оба это знали, что это произойдет. Ждали. Но это все равно выбивает их из колеи. Незнакомый Леклеру мужчина указывает на ошибки, которые Шарль допустил при пилотировании. Спрашивает, собирается ли команда учитывать полученные данные на следующих гонках в сезоне, чтобы попытаться бороться за чемпионский титул в текущем году. От этого вопроса подташнивает. Во рту кисло. Что он вообще может ответить на это? Да, наверное, они подумают о перспективах, которые им откроет мое увольнение, или что вы там еще хотите услышать. Да, я думаю, что команда хотела бы получить победу в этом сезоне, не исключено, что и в следующем тоже, так что, возможно, они учтут то, как я облажался сегодня. И, может быть, только может быть, тогда Ferrari получит чемпиона, которого заслуживает. Кто-то из организаторов спрашивает нужно ли повторить вопрос еще раз, на случай, если Шарль потерял нить разговора. Он уже собирается улыбнуться, будто это нисколько не выбило его из колеи, но тянущуюся тишину разрезает ледяной голос, в котором отчетливо слышна каждая свистящая согласная: — А вы не хотели бы попробовать сделать что-нибудь сами, прежде чем трепаться здесь? — Макс перевел взгляд в сторону представителей команд: — Ребята, насколько кошмарным будет бюрократический ад получения всех разрешений и согласований, если я хочу предоставить джентльмену возможность сесть за руль моего болида? — кто-то в зале посмеивается, чтобы скрыть неловкость после этого выпада. От мягкого приторно сладкого голоса, таящего в себе опасность, как будто резко холодеет в зале: — Я серьезно. Снова прокатываются нервные смешки. — Хах, кажется, кто-то не в духе... — Льюис пытается сгладить углы: — Но Макс прав в том, что мы все должны помнить о том, что даже пилоты Формулы-1 все еще люди, — он старается звучать дружелюбно, но все собравшиеся понимают: с этой темы лучше свернуть. Макс Ферстаппен не скажет ни слова до конца пресс-конференции. Ни один из журналистов не станет провоцировать его на громкие высказывания, потому что... ...каждый пост в социальных сетях Леклера рекомендует ему вырезанные фрагменты сегодняшнего дня. Заголовки. Ферстаппен заступается за Леклера: соперники, которые смогли сохранить человеческие отношения... Ферстаппен — защитник пилотов Формулы-1... Ошибающийся Леклер развернул на 180 градусов отношение к фигуре Макса Ферстаппена... Боже. Несмотря на то, что он готовил себя к этому, это так бьет Шарля под дых, что он проводит весь оставшийся день в своем номере. Макс отправляет ему по меньшей мере два сообщения. Шарль не отвечает. Он пытается занять себя каким-то британским шоу про выпечку, пока телефон не начинает попытку разбить стеклянный столик своей вибрацией. Мама. — Bonjour mon cher! Comment se passe ta journée? — Pourquoi tu demandes, maman ? Tu sais comment s'est passée ma journée. La moitié d’Internet raconte comment s’est déroulée ma journée. — Charles Marc Hervé Percival Leclerc, n'osez pas vous comporter comme une personne impolie. Je suis sûr que tes parents t'ont élevé différemment. — Excusez-moi, s'il vous plaît. Он вздыхает. — Как твой английский? Ты занималась с учителем? — Да, мой английский стал лучше. Мой учитель отличный. Не отвлекай меня. Макс? — Que veux-tu dire? Макс. Она шумит посудой на фоне. — Ты не сказал. Макс Ферстаппен. Ты не сказал. — Je ne comprends pas de quoi vous parlez. Qu'aurais-je dû vous dire sur Max Verstappen? Шарль ковыряет случайно обнаруженную дырку в шортах, все еще заглядывая в экран телевизора. — Вы вместе. Я видела фото. Вместе... — Она помолчала: — ...comment dire «relation»? — Отношения, — не задумываясь, говорит Шарль. — Отношения. — Мама послушно повторяет. — Ты не сказал. — Между нами нет никаких отношений. Она умолкает. — As-tu osé mentir à ta mère? Charles, nous pourrons te parler quand tu rentreras à la maison. Шарлю кажется, что это нечестно: он не сделал ничего, за что его можно было бы ругать. Впрочем, это не имеет особого смысла — в любом случае, Паскаль Леклер ни разу в жизни не признавала своей неправоты, так что он решает не тратить на это силы и мычит в трубку. — Я люблю тебя, Шарль. На твоей стороне. Хочу быть рядом. — Я тоже люблю тебя, мам. — Скажи. Макс Ферстаппен. — Je ne sais pas ce que vous lisez sur Internet. Il n'y a aucune relation. Nous discutons parfois, mais tout le reste n'est que spéculation. Она резко выдыхает. Ее голос звучит разбитым: — Mon Dieu, Charles... Tu ne comprends pas encore. Шарль хмурится. Он не говорит матери ничего конкретного: что-то о том, как он устал, потом упоминает шоу с британскими поварами-кондитерами. Она принимает его таким, какой он есть, потому что, очевидно, лучшая на свете. Но мысль о том, что он что-то не понял, желание разобраться захватывает его. Макс отправляет еще одно сообщение позже, но Леклер не готов ответить ему, пока не справится с задачей, которую ему невольно подкинула мама. Он откладывает телефон в сторону и выключает телевизор. Ему нравятся шутки Макса; нравятся глупые смайлики, которые он использует в чате; нравится, что он готов приехать за Шарлем в аэропорт, тем более, когда сам предлагает сделать это; когда провожает его в отель или заступается на пресс-конференции. Шарлю нравится, что Ферстаппен пишет, а потом оценивает, как Леклер назвал его контакт; нравится, что он стал вести себя более сдержанно, чтобы его медийный образ не разрушал образ Шарля в глазах других людей. ...Шарлю нравится сам чертов Макс Ферстаппен. Нравится каждая его маленькая часть. А это значит, что Макс Ферстаппен нравится ему всецело. Да чтоб его. ***

Вы: привет! хочешь увидеться? [23:06]

Ферлюбппен: Вечером в день гонки, после того как ты игнорировал меня на протяжении четырех часов? [23:14]

Вы: ага [23:15]

Ферлюбппен: Приду в течение получаса. [23:16] — Ну..? — Макс, закрывая за собой дверь, улыбается. — Ты не представляешь, что я собираюсь сказать тебе. Ферстаппен хрипло смеется. — Тогда пошли сядем за стол. Я не готов к откровению в прихожей. Шарль, поскольку он все-таки был воспитан, предлагает чай и какие-то холодные закуски, которые заказал в номер, как только решил закрыться от мира. Макс отказывается, но выглядит при этом, как натертая медаль — сияющий, довольный. Счастливый. — Переходи ближе к делу. Леклер не может найти себе места. Вздыхает. Ферстаппен, чтоб его, кладет свои чертовы теплые пальцы на подрагивающие руки Шарля. — Ты мне нравишься. Вроде. — Хорошо. Шарль невольно фыркает. — Какого хрена ты сказал «хорошо»? Макс смеется: — Чего ты ожидал? — Не знаю. Ферстаппен встает и проходит вглубь комнаты, найдя там пустую кружку. Наливает воду из-под крана, после чего подталкивает посуду в сторону Леклера: — Ты мне нравишься, Шарль. Но мы должны прояснить кое-что, ладно? Шарль кивает. — Не самообманывайся. Люди думают, что им кто-то симпатичен, но очень часто это ошибка. Например, как это бывает с фанатами: они думают, что увлечены кем-то из нас, но это чувство не к тебе или ко мне, понимаешь, а к образу, который они придумывают сами. Или, другое: когда кто-то влюбляется в одну часть человека, например, в то, как он хорош в своей профессии, но остальное в нем их раздражает. Убедись, что ты знаешь, что чувствуешь, прежде чем быть уверенным в чем-то. — Все в порядке, я уверен, что не являюсь твоим фанатом. И мне совершенно точно не нравится, каков ты в своей профессии — ты неотесанный грубиян и хам, у которого, вероятно, адреналиновая зависимость. Макс смеется. — Хорошо. — Ты сказал, что... что-то чувствуешь, Макс. — До меня дошло, после банкета Хэмилтона. Когда понял, что готов пойти искать мороженое в час ночи только из-за того, что ты, будучи пьяным, что-то пробубнил себе под нос. — Я не бубнил. — Можешь верить в это, если тебе так будет легче. Шарль пихает его рукой. Они оба смеются. — И что теперь? Макс хмурится. — Что? — Что нам теперь делать? Ферстаппен пожимает плечами. — Чего бы ты хотел? Шарль дает себе пару минут подумать. — Ну, — он загибает пальцы: — у меня тяжелый день, так что я хочу досмотреть шоу про выпечку. И показать, как я подписал твой контакт в телефоне, у тебя снова новое имя. И, может быть, — румянец пополз по щекам. Леклер проговорил скороговоркой: — ...ябыхотелчтобытыменяпоцеловал. Макс заливается смехом, его голова откидывается назад: — Хорошо. Давай телефон. И тебе нужно будет рассказать мне, что там у тебя за херня, связанная с выпечкой. — Ферстаппен продолжает смеяться: — И, может быть, только может быть, мы разберемся с последней частью тоже. — И вытягивает руку перед собой. Шарль, не отрывая взгляда от глаз Макса, кладет гаджет в протянутую ладонь. Теплые пальцы сжимают руку, как ловушку, и притягивают Леклера к себе. Макс улыбается: его губы наощупь такие же теплые и мягкие, какими Шарль их успел представить.