Сопричастность

Она опять была ранена. У этой чертовой женщины были силы, но не было неуязвимости. Но эта чертова женщина все равно лезла в самое пекло. Я волновался, — хочет сказать Люк. Потому что когда Рэнд ввалился в окно их квартиры раненный и истекающий кровью, он все твердил, что Джесс тоже досталось, а уж если так отходили Железного Кулака… — Иди к ней, — просто сказала Клэр. — Просто иди к ней. И Люк идет. Он думает, что найдет ее в квартире — истекающею кровью, залепливающую раны скотчем и запивающую все это виски. Из всего перечисленного верно только последнее. От нее пахнет виски, когда он подходит к ней, слушая, как за его спиной соседка Джонс закрыла дверь. Но он не говорит. Смотрит на нее — раненую, избитую, сердитую на себя из-за своего страха, встревоженную. Он осторожно поднимает руку — словно с диким зверем, только бы не напугать, только бы не разозлить — и касается осторожно щеки под глубоким порезом. Джессика отводит глаза, и Люк невесомо скользит пальцем по ее нижней — разбитой в кровь — губе. — Ты ранена, — тихо говорит Люк. — Опять. Джессика поднимает на него тяжелый — усталый, насмешливый, озлобленный — взгляд. Он знает, что сейчас она скажет гадость, огрызнется, отшатнется, и нужно дать ей что-то, во что можно вылить это желание ругаться. — И ты передо мной без штанов, — усмехается он, опуская руку. — Опять. Усмехаться… тяжело и просто. Потому что да, он помнит, насколько хорошая эта женщина, насколько сильна она. И насколько хрупка. Он знает, что раны у нее не заживают супер-быстро. Что ее можно ранить. Эта чертова женщина так сильна. И так слаба одновременно. — Не знаешь, что с этим делать? — усмехается Джессика. — В прошлый раз, кажется, ты не растерялся. Люк издает глухой смешок. — Не в этот раз, Джессика. Что там с твоей ногой? — Пустяки, — говорит она, но поворачивается. — Там просто помазать той хренью и приляпать пластырь. — Помочь? — уточняет Люк. — Если хочешь, — непонимающе отвечает Джессика, когда Люк становится на одно колено. Не то, чтобы он сам себя понимал. Не то, чтобы он не понимал. Кое-что ясно как день — он беспокоится за эту женщину, несмотря ни на что. Ему важно знать, что она жива, ясно? Почему? Черт его знает. Видит Бог, Джесс достаточно потопталась по его жизни — убила жену, познакомила с Киллгрейвом, вогнала в кому… доверилась ему. Рана на ноге пустяковая, а кожа у Джесс — лихорадочно-горячая. Но она всегда такая. То ли у Люка всегда рядом с ней пальцы холодные, то ли эта чертова женщина горяча во всех смыслах. — Спасибо, что, вроде как, пришел меня навестить, — говорит Джессика. И хорошо, что она не видит его лицо. — Как Дэнни? — Будет жить, — отвечает Люк, потому что говорить: «Я не знаю, я слишком спешил убедиться, что ты не истекаешь кровью на полу своей квартиры», — как-то не слишком вежливо. — Рада за него, — говорит Джессика, молчит немного, а после, когда Люк уже закрывает рану пластырем, добавляет: — Я его к вам почти дотащила… А потом руку ему сломала. Она натягивает джинсы, не смотрит на поднимающегося Люка, говорит тихо: — Может, хоть это его немного притормозит?.. Люк в это не верит, но говорит: — Может. Ты… спасала его?.. Джессика просто кивает, всё так же не глядя на него. Ей… неловко. От того, что она вытащила Дэнни, от того, что сломала тому руку, от того, что Люк за нее волновался. Она просто не понимает, что со всем этим делать. Такая потерянная, усталая и встревоженная. Люк хочет ее… обнять. И поцеловать, наверное. И просто хочет. Женщину, которая разрушила его мир. Дважды. Трижды? Сотню сотен раз… Я волновался, — хочет сказать Люк. Но он не говорит. Смотрит на нее — раненую, избитую, сердитую на себя из-за своего страха и неловкости, встревоженную. И осторожно поднимает руку.