Прошлое, что обжигает, и настоящее, что согревает

Немо от злости толкнул стол. Зачем он только! В раздражении он шагнул в сторону шкафов. Да что б его! Он вернулся обратно за стол. Дела не ждали. Немо хотел вырваться из своего тела, настолько ему был некомфортен поднявшийся ил. Он вновь взял перо, но тут же бросил его на бумаги. Злость, обжигающая злость, бушевала в его нутре. Фразы, что он прокричал месье Аронаксу в порыве задетых самолюбия и свободы, всплывали в голове. Как он в ярости стукнул по столу кулаком, и как на чужом лице на секунду мелькнул страх. Округлившимися глаза, ошарашенный взгляд, дрогувшие руки. И это воспоминание ударяло раскалёным молотом. Немо омыл лицо руками, проходясь по щекам с такой силой, будто хотел содрать кожу, давил на глаза с такой силой, будто хотел их выдавить; пальцы зарылись в волосы и сжали их у корней с такой силой, будто хотели вырвать. Ужасно, ужасно поступил. Будто не замечал, как Пьер намекал, что хочет узнать его прошлое, подступался, изгибал слова, подстраивал предложения. Немо всё это видел, всё это слышал, и не хотел осознавать. Он был не готов; не готов разумом осознать весь ужас, который пережил, прочувствовать боль в каждом уголке своей души. Немо не хотел вспоминать запах пороха, вязкость крови, грязь, что была на одежде и руках. И боль от потерь, боль от ран. Руки переместились, царапая лицо, на щёки, словно хотели вырвать себя из водоворота воспоминаний. Немо не хотел, чтобы об этом знал профессор, — о его прошлом. Оно было ужасным, больным, полным ненависти. Там не было жизни. Он тогда умер, и двигался не видя, не слыша, не чувствуя ничего. Он был движим местью и другого пути не знал. Были только он и его цель, остальные — все и всё, что составляло его жизнь, оказались выброшены за борт. Этим он всех и погубил. Своим эгоизмом. И далее из своего эгоизма он ушёл в море. Это был его эгоизм сдаться, бороться против людей, помогать несчастным и таким же обделённым, как он, это был его эгоизм оставить пленника на корабле, потому что он ему приглянулся, это был его эгоизм снова почувствовать биение жизни от издёвок профессора, это был его эгоизм забыться в чужих лазурных глазах. Немо не мог их выбросить из головы. Каждый раз он их вспоминал. В них можно было утонуть, как в опасном загадочном океане. Тёмная пучина поглотила бы без остатка, и он бы ей не сопротивлялся. Встреча с профессором напомнила ему, что значит жить. Он заново вспомнил, как можно радоваться солнечным лучам, как приятно может быть от общения, как ему снова было хорошо от человека рядом. Немо был эгоистом. И из-за своего эгоизма он мучал профессора, из-за своего эгоизма он и боялся. Боялся увидеть страх в чужих глазах, прочитать осуждение во взгляде. Он боялся потерять единственное нормальное, что было в его жизни. Не хотел он пачкать профессора своим прошлым. Господин Аронакс был единственным светлым, кристально прозрачным осколком прошлой жизни. Он был другим. На его гладкой поверхности не было шершавых пятен запёкшейся крови, не было прозрачных капель слёз, не было сколотых от жестокого удара острых углов, не было надломов. Он был гладким, идеально отражающим свет стеклом. Даже если подвести под солнечный луч можно было получить прекрасное явление дисперсии. Не хотел Немо такой же как и у себя судьбы дорогому сердцу профессору. От рассказа по стеклу явно пойдут трещины. Нельзя. Немо боялся потерять единственный свет, не перенесёт ещё одной разлуки. Пьер явно не будет рад, услышав о чужих похождениях, о смертях, в которых Немо повинен, о потерянной жизни. К своему ужасу капитан боялся больше не за Пьера, а за себя. За свой хрупкий мир. Это были его собственный эгоизм, его желание, его страх, и недоверие к профессору здесь было ни при чём. Немо просто боялся, что его не примут с его прошлым. Профессор затронул слишком израненную часть чужой души. Немо нужно время, чтобы прийти в себя.

***

Они перестали разговаривать друг с другом. И как же удивительно у них получалось избегать друг друга! Уже пару дней, как они не видели лиц друг друга. Пьер был взведён до крайности. Его раздражало, что его так и не услышали, грубо оттолкнули, а ещё — что злило больше всего — он понимал, что виноват. Он испытывал вину, что сказал лишнего, что начал неправильно, с наезда. Видел же, что капитана что-то тяготит и намерено надавил, чтобы сделать больнее. Как низко! Но и Немо тоже молодец! Не мог сразу сказать, что не хочет говорить — нужно было уклончиво отвечать, будто хотел, чтобы до него допытались до правды. Пьер чётко решил, что не пойдёт первым на примирение. Не он всё это начал! По-детски? — очень. Глупо? — тоже. Но Пьер пока не мог остыть. А ещё. У него возникли некоторые проблемы. Пикантного толка. Пьер был готов рвать волосы. Уже совсем как зависимый какой-то! Напряжение накапливалось в нём. Мысли, чувства циркулировали, вместе с кровью разносясь по телу. Руки стали подрагивать, когда нужно было смешать жидкости, сон долго не шёл, настроение было взрывоопасное. Будто Пьер мог сорваться на любого, кто его тронет делом или словом. И у Пьера пролилась щёлочь на стол. — Дьявол! — прошипел Пьер, убирая пробирки в штатив. Пьер был очень зол. — Господин профессор, — осторожно позвал Консель. — Что такое?! — ребро ладони, слово по ступенькам, два раза ударило по столу, пока Пьер оборачивался на помощника. Тут даже флегматичный Консель отошёл на шаг, выстраивая дистанцию. На всякий случай. Он всего лишь хотел убрать щёлочь. — Прости, дружок, — спокойнее сказал Пьер, опираясь о стол, — я в последнее время взведённый. — Я помню их Честь таким, когда коллега украл их научные труды. — Эта сволочь! — Пьер стукнул по столу. И было до конца не понятно, он про своего коллегу говорил или про кто-то другого. — Что-то случилось, господин профессор? — Нет. — Это связано с капитаном? Пьер бросил на него недовольный взгляд. — Прошу простить… — Ты прав, Консель, — всё же парень имел право знать, — мы с ним немного повздорили. — Я бы не сказал, что «немного». Пьер сгорбился сильнее, напряжение стало проступать в его пальцах. — Мне кажется, я его сильно обидел, но он тоже хорош! — Пьер всплеснул руками, — можно было поговорить, как нормальные люди! — Со всем уважением, однако капитана сложно назвать «нормальным». — Ты прав, Консель. Капитан просто ненормальный! — Думаю, вам нужно время, чтобы всё обдумать. — Да что тут думать! — Многое, мне кажется. Пьер с прищуром посмотрел на Конселя. А тот невозмутимо смог (наконец-то) убрать пролитую щёлочь. — А что ты думаешь? Консель помолчал. — Могу со всей открытостью сказать? — Да. — Думаю, вам стоит поговорить. Не думаю, что капитан хотел вас обидеть, как и вы его. Вы друг друга не поняли. — Я не пойду мириться первым. — Ваше право, господин профессор.

***

Никогда бы Пьер не подумал, что неделя это много. До безобразия много. И мучительно. Тело уже привыкло к чужому теплу, к раззадоривающим ласкам, к бархатному голосу. А душа привыкла к человеку рядом. Сколько лет Пьер был один. Друзей толком у него не было, лишь коллеги, что уж говорить о более глубоких отношениях. С Пьером Аронаксом был только Консель. Уже как десять лет. Но они были больше как семья. Пьер привык, что Консель всегда рядом, а Консель видел смысл своей жизни в профессоре. Куда тот, туда и он. Безоговорочная преданность, которую Пьер очень уважал. Кроме Конселя у Пьера никого не было. Пока не появился капитан Немо. Ворвался в его жизнь в своём стиле — бесцеремонно и перевернув всё с ног на голову. Теперь лежи без сна и думай, что делать с этими свалившимися отношениями! Пьер как-то агрессивно перевернулся на бок, немного избив бедное одеяло. Тело было… неудовлетворено, душа желала единения. Он считал, что они с капитаном не так часто… но прикосновения, шуточки — как оказалось, они тоже важны. А сейчас, когда он оказался лишён этого, это сказалось очень большой потерей. Будто он лишился какой-то части себя. Раньше Пьер её просто не знал, а когда попробовал, то уже отказаться не мог. Он снова перевернулся. Тело отозвалось неприятным зудом. Это просто невозможно. Пьер откинул одеяло. Если так пойдёт и дальше, то он совсем сон потеряет. А может… попробовать решить проблему самому… Он вцепился рукой в волосы. До чего же он опустился! Хотя… По молодости, когда тело изнывало… Он завертел головой. Хватит. Хватит. Хватит. Это было просто возмутительно! Кто кого ещё использует на этом корабле? Обвинял Немо в непотребствах и бесчестии, а сам-то. Пьер коснулся кончиками похолодевших пальцев губ. Неужели он всегда был таким жадным до страсти? Неужели, если бы он узнал и попробовал это ещё тогда, в молодости, то он бы…? Пьер вспомнил своих коллег, знакомых, некоторых личностей, которые оказывали ему знаки внимания, однако не почувствовал ничего. От одной мысли о них, и о быстрой связи с ними к горлу подкатывала тошнота, тело покрывалось неприятными мурашками, а душу будто облили грязью. Это капитан Немо такой особенный? При мыслях о нём в груди вспыхивало пламя. Ноги поджимались от растущего желания, зубы прикусывали кожу на пальцах, лишь бы сдержать себя… Пьер спустился рукой ниже. Он не смог сдержать себя, особенно когда в голове слышался насмешливый голос, говорящий всякие шуточки. И тогда он решился. Рукой он опустился вниз и осторожно коснулся изнывающей плоти. Прикосновение было ново и неожиданно, отчего из груди вырвался кусочек воздуха. Так совершенно по-другому, в молодости было иначе, тогда нужно просто унять разбушевавшееся тело, а сейчас были чувства, была фантазия, был конкретный человек. Пьер увереннее обхватил себя, зажав рот рукой. Он представил, что это его рука закрыла ему рот. — «Вы такой громкий, профессор», — раздались в голове знакомые насмешливые нотки, — «но признаться, мне очень нравится слушать ваш голос». Пьер закусил кожу на ладони, чтобы не застонать слишком громко. Он прекрасно помнил чужой чарующий голос, и как он ласкал тело и душу. — «Скучаете по мне?» — голос откровенно насмехался, а Пьер таял под его словами. — «Мне тоже вас не хватает, если бы я мог, то присвоил бы вас всего себе без остатка». Пальцы сжались сильнее на плоти, отчего тело изогнулось навстречу удовольствию. — «Только мой. И только я могу на вас смотреть, трогать, слушать ваш волшебный голос. Только мне вы дарите всё своё внимание». Ладонь заглушила стон, который вырвался из груди, когда он достиг пика. Пока грудь быстро поднималась, восстанавливая дыхание, тело блаженствовало. Это было ново, вкусно, но всё равно не до конца удовлетворяло. Пьер взглянул на свою руку, на которой были следы его удовольствия. — Какой позор.

***

Капитан всё также не появлялся, а счёт уже пошёл на вторую неделю. Пьер уже подумывал о том, чтобы переступить гордость и пойти на разговор, однако боялся, что опять начнёт свою речь с обвинений. Он устал от своих мыслей и чувства вины, ему нужно было отдохнуть. Под ночь он решил выйти на палубу, насладиться ночной прохладой. Как оказалось, он не один такой. Вскоре на палубе проявился и капитан Немо. Пьер его заметил и кивнул, как бы приглашая. Видимо их мысли совпали. Да, они две недели друг друга избегали, пора бы сделать шаг к разговору. Они просто стояли рядом, каждый думая о своём, смотря на ночное небо и слушая тихий шёпот волн. В воздухе висело что-то неразрешённое, неловкое. И каждый из них не мог решиться сказать слово, всё казалось таким… неподходящим. Они думали, каждый о своём. Пьер опрёся рукой о подбородок и смотрел вдаль. Его снедало чувство вины, и он набирался сил, чтобы выдавить из себя хотя бы слово, чтобы начать разговор. Немо был сосредоточен, он был похож на себя привычного — знающего чего он хочет и куда он идёт — однако пальцы непривычно сильно сжимали поручень, выдавая его напряжение. — Господин Аронакс, вы когда-нибудь совершали непоправимое? — чужой голос тяжёлый, уставший, разрезавший ночную тишину. Взгляд капитана обратился к Пьеру. Тот вздрогнул и задумался — не ожидал прямого вопроса. Взгляд опустился вниз. Капитан терпеливо ждал, всматриваясь в лицо. — Я так не думаю, — наконец тихо ответил он. Немо отвёл взгляд. — А я совершил, — на этих словах что-то в нём надломилось, рухнуло. Он уронил голову на руки и сгорбился, — и я не хочу вспоминать. Дайте мне забыться, пожить в иллюзии, что всё хорошо. Он перестал держать лицо. Ему было больно. И… страшно. Сильная горечь прилила к сердцу Пьера. Дыхание на мгновение перехватило. Немо открылся, обнажил свою душу. Как же ему верно тяжело было это сделать перед… практически незнакомцем. Но он переступил гордость, оставил страх, вспомнил раны и показал себя слабым, показал себя человеком. Человеком глубоко несчастным и лишённым всего, что он любил. Губы Пьера мелко задрожали, у глазам подкатили слёзы, сильная печаль шептала в душе. Ему не нужно было знать, что конкретно произошло, он уже всё видел, Немо ему показал не словами, а эмоциями, чувствами, языком тела. В чужом прошлом не было ничего хорошего. Было много боли, ошибок, разочарований. Человек сбежал от этого, сбежал от самого себя. И теперь снова с этим столкнулся. Сколько лет он жил в иллюзии? Сколько лет старательно забывал? И вот теперь снова. Пьер захотел обнять человека перед ним, несчастного, сломленного, потерявшего самое дорогое. Но боялся, не воспримет ли Немо его прикосновения, как упрёк. Не подумает ли, что он жалеет его. Но душа сама потянула его вперёд. Тело даже не успело остановиться. Руки накрыли чужие плечи, грудь прижалась к чужим предплечьям. Немо вздрогнул и напрягся, но вскоре расслабился в тепле, что стало проникать внутрь его тела. Целебное. Он был в своих мыслях, в своей печали. Слушал шелест волн и раскачивал вялые воспоминания, которые перемешивались с тем, что он испытывал сейчас. Он бы мог снова оплакивать своё прошлое, но уже столько слёз пролито было, что ничего не осталось. От чужих нежности и понимания, у него защемило сердце. Он уже не чувствовал себя одним, а если он не один, то и плакать незачем. Пьер тоже не плакал, но в нём была печаль — это была бесслёзная печаль. Оплакивать было некого, были только они сейчас: капитан Немо и Пьер Аронакс. А они в слезах не нуждались, они нуждались в тепле друг друга. — Простите меня, — прошептал Пьер, и голос его дрогнул, — я не должен был заставлять вас. — Вы меня не заставили, я не делаю того, что мне не нравится, — капитан помолчал секунду, будто на что-то решаясь, — я. Приношу вам свои извинения тоже. Пьер замер, не зная, что сказать. Капитан нарушил тишину: — Давайте поговорим, но не здесь. Идёмте. И снова они в каюте капитана. Теперь сюда стало возвращаться тепло. Запах, что постепенно становился родным, окутывал их. — Я не хотел причинять вам боли, — сразу заговорил Пьер стоило им закрыть за собой дверь, — слова… они вырвались неконтролируемым потоком. Простите ли вы мне мою несдержанность? — Пьера сжигал стыд. Чужие губы были плотно сжаты, рука застыла на рукояти двери. — Вы были доведены до края, вы кричали, потому что по-другому я бы не понял. В этом нет вашей вины. — Но всё же… — Пьер, пожалуйста, — Немо продолжительно посмотрел на него. Чужой взгляд смотрел настолько выразительно, что Пьер физически услышал, как разбилось нечто хрупкое, стеклянное. Это была чужая душа. Она была изранена, кровоточила, проткнутая осколками. Она кричала о том, чтобы остановили эти мучения, эту пытку. — Хорошо, я понимаю… Немо слабо кивнул. — Когда-нибудь придёт время, но не сейчас, — он был твёрд в своём убеждении. Можно было бы сказать, что Немо снова закрылся, не хотел делиться наболевшем. Но Пьер всё понимал. Капитан сказал очень много. Не словами — взглядом. И Пьер не мог предать его доверия. Теперь он всё понял. Капитан снова заговорил: — Я не должен был уклоняться от вас, я должен был сразу вам сказать, что не могу. — Мне стоило всё сразу понять. — Не говорите так. Вы действовали из своих соображений. Немо издал грустный смешок и пожал плечами. Его рука, всё ещё лежала на дверной ручке. Пьер это заметил, отчего-то ему показалось, что сейчас они могут разойтись, что их разговор закончился, и всё наладилось, и можно идти по своим каютам, однако Пьер… — Капитан, — позвал Пьер, — я бы не хотел уходить. Чужие веки дрогнули от неожиданности, от сильного секундного удивления. — Оставайтесь, — рука плавно соскользнула с рукояти, оставляя дверь плотно закрытой. Пьер быстро уснул от тёпла рядом. Его ладонь была в ладони Немо. Тот сжал её, несильно, но ощутимо, словно боялся отпустить. Некоторые вещи Немо боялся сказать словами, тогда за него говорило тело. Пока Пьер проваливался в забытие сна, на краю сознания была мысль, что в следующую ночь им надо будет поделиться теплом друг друга немного по-другому.

***

Утро встретило Пьера неожиданными прикосновениями. Под одеялом блуждала чужая рука, что поглаживала бёдра, талию. От невесомых касаний по телу бегали мурашки. Пьер хотел было притвориться, что спит, поиграться немного, однако после двух недель воздержания подобные мягкие ласки быстро распалили его. Дыхание сбилось, глаза зажмурились, тело рефлекторно тянулось к руке, уже готовое отдаться. Кто-то не может терпеть до ночи. — Господин Аронакс, я вижу, что вы не спите. Пьер медленно открыл глаза. — Я думал, что вы планировали только спать, — спросонья сказал он. Немо навис сверху, упираясь рукой около щеки Пьера. — Утро, профессор, не знаю, что вы себе напридумывали, но у меня свои планы. Ласки Немо стали более очевидным. И Пьер чувствовал, как начинает плавиться, как из горла вылетают предательские мычания. Он две недели не касались друг друга. Тело слишком привыкло к умелым ласкам. — Вы не хотите пойти на утреннюю вахту? Или хотя бы проверить работу? — задыхаясь произнёс Пьер. — Думаю, один день они справятся без меня. — Как безответственно, — прошептал, изгибаясь Пьер. И тут его резко перевернули на живот. Лицо оказалось вжато в подушку, а по телу пробежался насколько сильный комочек возбуждения, что он болезненно кольнул в паху. — А это не вам решать, профессор. Пьер задрожал от чужого шёпота, что жаром упал на тонкую кожу ушной раковины. Немо говорил с ним в таком командирском тоне, что тело само поддавалось навстречу, дрожало, истекало… — Две недели вы молчали, изображали из себя неприступного, — он говорил тихо, твёрдо, а Пьер едва понимал, что ему говорили из-за сладостной дрожи, что охватила его тело, — уж, извините, но сейчас я заберу, что моё по праву. Пьер сжал ткань подушки и поверхностно дышал. «Да! Да! Да!» — только и кричало в голове. Немо провёл рукой по чужой спине, а Пьер уже дёрнулся в сторону от сверх стимуляции. Воздержание сыграло с ним злую шутку. Он реагировал слишком сильно на любое дуновение чужого дыхания. Ему слишком нужны были чужие крепкие присваивающие прикосновения. Чужие пальцы медленно проходились по каждому позвонку, словно считая их. Они то поднимались на выступающий костяной холмик, то проваливались в теплое кожаное углубление. И Пьер следовал за ними, его тело поднималось вместе с ними и опускалось совместно с ними. Его пальцы сильнее сжали ткань подушки, чувствуя жёсткость и упругость плотной материи. Он не знал куда себя деть, какое положение принять, чтобы унять нестерпимый раззадоривающий зуд, что щетинистыми лапками цеплялся за его внутренности. Едва только ловкие властные пальцы дошли до копчика, Пьер весь приготовился к минутному облегчению своего неудержимого состояния, как… контакт прервался. Будто кто-то ножницами перерезал связывающую нить. — Я же безответственный, так что… — прозвучал обычной громкости голос, однако Пьер почувствовал, как это было оглушающе. Немо отстранился. Пьер застыл в ощущении, едва осознавая, что происходит. Весь зуд, что блуждал в его теле, взбунтовался в мгновение ока; что ранее дарило ощущение щекотки, теперь стало царапать до боли. В отсутствии тепла Пьер чувствовал, как тело остывало, как он изнывало от неудовлетворённости. Очень быстро на смену былому томлению пришло раздражение и даже гнев. — Что?! — Пьер резко поднялся на кровати, что его передние локоны подскочили вместе с ним. — Я иду работать, как мне и полагает. Пьер смерил капитана испепеляющим взглядом. Он никогда не испытывал такого гнева! «Да быть этого не может!» — пронеслось в его голове. Пьер отчётливо знал и чувствовал намерения капитана относительно своего тела. Тогда что это за комедия? Не смешная. — Капитан, — предупреждающе заговорил Пьер, — вы рискуете снова поссориться со мной. Не успел Пьер среагировать, как оказался снова прижат к кровати. Его сорочка слегка задралась, обнажая кусок светлой плоти чуть выше тазовой кости. От ловкого взгляда профессора не могла утаиться та страсть, с которой Немо впился взглядом в этот маленький случайно открывшийся участок кожи. — Что это на вас нашло? — Пьер был раздражён, и даже не пытался этого скрыть. — Да что-то появилась на секунду мысль проучить вас. Пьер ответил ему взглядом, в котором отражалось всё его негодование и недовольство. Это была благодать, что он молчал в данный момент, ибо если бы он открыл рот, то поток слов, выражающих всё многообразие «удовольствия», которое он получил от «шалости» Немо, уже было бы не остановить. Однако для самого Немо, взгляд Пьера был красноречивее любых слов. Скорее всего, он и прочитал в нём всё, о чём профессор умолчал. — Действительно, что это на меня нашло. — Не отклоняйтесь больше от курса, — это было сказано довольно деликатно. Немо усмехнулся ему в лицо. — Вы не изменяете себе, профессор, — он сильнее прижал тело к кровати, — даже не представляете как тяжело было эти две недели. — Действительно, и поэтому вы решили прерваться. Тут на его рот опустилась тяжёлая ладонь. Да… капитан не любил, когда ему припоминали его ошибки. Сейчас он демонстрировал собой власть, и Пьер безоговорочно ей подчинился. Зуд пробежался по его телу с новой силой, сильнее поцарапывая внутренности; к этому ощущению прибавился ещё и жар, который своими языками ласкал раздражённые органы. Пьер выгнулся и поджал плечи, не зная, как бороться со своим состоянием. — Будьте сговорчивее, профессор, — разнёсся шёпот эхом в опустевшей голове, — и вы получите всё, что пожелаете. Пьер лишь коротко кивнул, он был не в силах выговорить ни слова. Он не знал куда себя деть от накатившей неудовлетворённости. Любое положение, которое он принимал, не давало должной разрядки. Пальцы сжали ткань наволочки, напрягая тело, пытаясь ему помочь преодолеть эту сладкую му́ку. А Немо… он не мог оторвать взгляда от своего профессора. То как Пьер изгибался, сжимал пальцы, часто дышал ему в руку… он весь его. Целиком и полностью. Он начал свои ласки с того самого открывшегося участка кожи. Когда его ладонь легка на тёплую мягкую кожу, то по его телу импульсом пробежала дрожь. Он всем своим нутром ощутил, как внутренности сжались, болезненно кольнув, и сразу же расслабились, выпуская из себя накопленную за недели негу. Он повёл рукой вверх, забираясь под сорочку, скатывая ткань. От тихого мычания и прикрытых глаз, пах мгновенно прострелило волной от возбуждения. Всего один стон, а он уже был готов рассыпаться. Как же его пленил этот человек! Особенно его плавные переходы от язвительности к безоговорочной капитуляции. Немо каждый раз заново завоёвывал неприступного профессора, отчего его желание и страсть теплились и разгорались с новой силой. Становились сильнее с каждым новым витком золотого сечения. — Вы не представляете, профессор, — он наклонился к чужой шее, — как тяжело мне было эти две недели, — снова повторил он. Зубы сомкнулись на плече, ласково кусая через ткань. Пьера подбросило. Пальцы сильнее сжали наволочку. Он уже был готов… он так хотел его. Немо убрал руку, чтобы удобнее опереться на подушку около чужого лица. — Пожалуйста… — прошептал Пьер в плену возбуждения, как только ему дали свободу слов. Он уже не чувствовал себя, рассыпался, таял. В нём циркулировало лишь одно желание. — Разумеется, профессор, я не могу вам отказать, особенно, когда вы так послушны. Пьер едва смог поймать разомкнувшимися губами крупицу воздуха, как её вытолкнул из лёгких новый толчок удовольствия. Влажные пальцы скользнули по его податливому и предвкушающему нутру. Это была первая ласка, лёгкая прелюдия, однако Пьер уже чувствовал, как призывно сжимаются его мышцы. Какое распутство! Не осталось никаких сил, чтобы скрыть силу своего желания, всё бастионы смел один мощный ураган страсти. Никогда ещё Пьер не чувствовал столько обжигающего и разгорячающего стыда. Оттого, как тело содрогалось, истекало, его жгло смущением, он чувствовал себя таким легкодоступным, но парадоксально, эта же мысль и разжигала в нём желание; будто он был бы и рад сыграть в жрицу любви. С его губ сорвался стон, когда пальцы стали разминать и растягивать его мышцы. Пьер был слишком громким, как ему показалось. Он в смущении отвернул лицо, закрываясь волосами. Он надеялся, что его не увидят таким. — Нет, Пьер, вы не будете прятаться от меня сейчас, — Немо нежно убрал волосы с чужого лица. Он наслаждался каждым изменением на чужом лице, Пьер прекрасно это видел. Амбивалентный комок сомнений скручивался сильнее под его пристальным взглядом. Пьер не знал, куда себя деть, что делать, чтобы избавиться от вопросов в своей голове, как определиться со своей ролью… Он вскинул руку и притянул Немо за затылок к себе. Он решил просто не думать. Пьер действовал слишком резко, отчего вместо поцелуя вышло столкновение. Однако Немо его понял: он быстро накрыл чужие губы требовательным поцелуем. Пьеру даже показалось, что тот выругался на своем наречии. Насколько же он обезумел от желания? Действительно изголодавшийся зверь. Он освободил себя от оков одежды. Пьер едва удерживал себя в здравомыслии, его желание было слишком сильно, он слишком хотел его. Тело изогнулось, приближаясь к удовольствию, как Немо стал постепенно заполнять его собой. Чужие руки легли на запястья, прижимая их к кровати. И Пьер лишь звонко выдохнул выгибаясь. — Как вы сжимаете меня, Пьер, — его дыхание сбивалось. Он взял резкий и рваный темп. Ему нетерпелелось. Он удовлетворял их обоих, и Пьер… он никогда не испытывал настолько сильного, на грани с болезненным удовольствия. Его было настолько много, словно чаша, что была наполнена до краев, и вот-вот была готова пролиться. — Было тяжело, профессор, — Немо прижался к нему практически вплотную, прижимаясь грудью к его груди и совершая глубокие сильные толчки, — не скрою, что не удержался от фантазий относительно вас. Пьер на секунду распахнул глаза от услышанного, но тут же их зажмурил, от силы очередного проникновения. Один только образ стойкого капитана, который придаётся греховному, одиночному удовольствию, подбросил Пьера до грани. — «Он… он думал обо мне…» Чаша с грохотом опрокинулась, а перед глазами заблестели звёзды. Такого сильного удовольствия он давно не испытывал. С его уст даже сорвалось грязное ругательство в пылу страсти. Немо прижался к нему обнимая. Он был полностью в нём и застыл, растягивая момент удовольствия и единения, как можно дольше.

***

Пьер лежал на кровати расслабленный. Ему было так хорошо, что ему не хотелось подниматься, просто быть рядом с Немо и с его теплом. Внутри него циркулировало вырвавшееся на свободу удовлетворение. А Немо лежал рядом и игрался с его волосами. — М, Пьер, — Немо как-то больно активно приподнялся на кровати. Профессор мог ему ответить только слабым открытием глаз. — Вы же тоже не удержались от фантазий. Как вы отнесётесь к тому, чтобы я узнал о них? Желательно и в теории, и на практике. Пьер распахнул свои прекрасные лазурные очи в немом шоке. — И не стыдно вам? — Ни капли. Так что? Пьер с подозрением на него посмотрел — какой-то он больно активный. — Я подумаю, но… — он выдержал паузу, — я не думаю, что буду в силах ослушаться приказа капитана, — он лукаво улыбнулся в конце, сам не до конца понимая, что толкает его на такие опасные речи и какое оружие он на самом деле вручает этому человеку. Он буквально ему сказал: «повелевайте мной». А Немо лишь закатил глаза. — Не преувеличивайте, вы меня не слушаете и делаете по-своему, — он вальяжно плюхнулся на свою сторону кровати, закидывая руки за голову. — Когда такое было? — Я не в укор, — Немо слегка посмеялся, — это делает вас вами. De facto вы ничего не нарушили. — Ещё бы, — буркнул Пьер, а Немо продолжал расслабленно посмеивается. Сквозь смех и шутки, Пьер не мог понять, что за странное чувство шуршало фоном в его душе. Почему же ему так не понравилось, что капитан совершенно не обратил внимания на его открытый флирт и некий призыв к полному контролю? Но всё же, самое главное, что сейчас в их отношениях была ясность.