Уотергейт

Я думал — всё осталось там,

Где треснул мир и ночь дышала страхом,

Где крики глохли под водой,

И время шло каким-то странным шагом.

Я думал — можно пережить,

Сложить по полкам, спрятать глубже,

Назвать всё прошлым, отпустить…

Но стало только хуже, хуже.

Они всплывают — лица, имена,

Как будто кто-то счёт ведёт за нами,

И в этой тишине слышна

Вода, что тянет вниз кругами.

Я не герой, хоть и спасал,

Я просто выжил — так бывает,

Но почему тогда финал

Меня обратно возвращает?

В полночной тьме, где тени спят,

Где воздух вязок, словно тина,

Я вижу — на коленях, рядом,

Сидит знакомая картина.

Разорван в клочья старый клуб,

На шее — рваные отметины зубов,

И чешуя мерцает, как во сне,

И хвост скользит по влажной тишине.

«Ты настоящий?» — «Как и ты,

Настолько, насколько возможно

Для того, кто вышел из воды,

Кто стал чудовищем безбожным».

Объятья. Холод. Поцелуй —

Три года боли, три признанья,

И голос, что внутри ликует:

«Ты жив — и нет мне оправданья».

Но пальцы сжались на гортани,

И тьма в глазах сменила свет,

И крик — как будто в океане

Разверзлась бездна мне в ответ.

Вода. Вода над головой.

Ни воздуха, ни верха, ни опоры.

И тишина, и холод, и покой —

И ничего, лишь чёрные просторы.

Стив замер, боясь дышать, боясь моргать, боясь сделать хоть одно движение, которое могло бы разрушить эту невозможную, невыносимую реальность. Его взгляд метался по фигуре перед ним, отказываясь верить, отказываясь принимать то, что он видел, и одновременно впитывая каждую деталь с болезненной, голодной жадностью. Волосы — длинные, кудрявые, которые Стив помнил до последней пряди, — были мокрыми, с них капала вода, оставляя тёмные дорожки на его собственных джинсах. Капли стекали по бледному лицу, по шее, по плечам, впитывались в одеяло. На нём была футболка «Адского Клуба» с демоном и игральными костями. Но сейчас она была разорвана, грубо, жестоко разодрана на груди, словно в неё вцепились чьи-то зубы или когти, раздирая ткань вместе с плотью. Рваные края ткани пропитались чем-то тёмным, что в сумраке спальни казалось чёрным. Кровь. Старая, запёкшаяся кровь, которая так и не была смыта — ни водой, ни временем. Стив перевёл взгляд выше и почувствовал, как к горлу подступает тошнота, смешанная с ужасом и чем-то ещё — чем-то, что было острее и больнее. На шее Эдди, сбоку, чуть ниже уха, зияли рваные, уродливые раны — не порезы, не проколы, не следы когтей. Следы зубов. Кто-то вгрызался в его шею с такой силой, с такой животной жестокостью, что оставил неровные, рваные полукруги, которые так и не зажили. Кожа вокруг ран была тёмной, почти чёрной, с тонкими прожилками, расходящимися в стороны, как трещины на льду или как корни больного дерева. Глаза не были человеческими. Радужка стала полностью чёрной, бездонной, как само озеро, но в ней мерцали крошечные, переливающиеся искорки, как чёрный жемчуг, что Мюррей нашёл на могиле. Когда Эдди моргнул, Стив увидел, как по глазу горизонтально скользнуло второе веко — полупрозрачная перепонка, как у глубоководной рыбы или рептилии. Взгляд этих глаз был направлен прямо на него — изучающий, голодный и одновременно… нежный. Так смотрят на что-то, что когда-то любили и что потеряли навсегда. Стив опустил взгляд ниже, туда, где должны были быть ноги. Там, где когда-то были колени в рваных джинсах и тяжёлые ботинки, теперь начинался длинный чешуйчатый хвост. Он начинался от бёдер — гладкий, мощный, переливающийся в предрассветном сумраке тёмными, зеленовато-чёрными оттенками. Чешуя была крупной, влажной, и каждая чешуйка мерцала в лунном свете так же, как та, что Стив нашёл на могиле. Хвост спускался с кровати на пол, извиваясь по деревянным половицам, и в темноте было слышно, как он медленно, ритмично скользит — влажный, тяжёлый звук, похожий на движение воды. Кончик хвоста, увенчанный полупрозрачным плавником, чуть подрагивал, оставляя на полу мокрый, блестящий след. Стив смотрел на всё это, не в силах пошевелиться, не в силах выдавить ни звука. Его разум кричал, что этого не может быть, что это сон, галлюцинация, игра больного воображения. Но запах озёрной воды и крови был слишком реальным. Холод, исходящий от тела на его коленях, был слишком реальным. Тяжесть этого тела — слишком реальной. Эдди улыбнулся — медленно, чуть кривовато, той самой улыбкой, от которой у Стива всегда перехватывало дыхание. Но теперь в этой улыбке было что-то иное. Зубы были чуть острее, чем раньше, словно слегка заточенные. — Привет, Стиви, — сказал он знакомым хрипловатым голосом, в котором слышалась вековая усталость и странная, пугающая нежность. — Скучал по мне?

***

Стив смотрел на существо, сидящее на его коленях, и не мог заставить себя поверить. Его разум, привыкший за последние годы ко многому — к монстрам из других измерений, к русским шпионам под секретными базами, к девочкам с телекинетическими способностями, — сейчас просто отказывался обрабатывать поступающую информацию. Это было невозможно. Этого не могло быть. Эдди Мансон умер три года назад — он сам видел его бездыханное тело, бледное и неподвижное, сам стирал засохшую кровь с его лица в доме Уэйна, сам закрывал крышку гроба, который сколотил собственными руками в заводском цеху, сбивая ладони в кровь. Сам нёс этот гроб до могилы вместе с Дастином, чувствуя, как немеют плечи от тяжести, но не позволяя себе остановиться, не позволяя себе передохнуть. Эдди не мог быть здесь. — Нет, — выдохнул Стив, и его голос прозвучал сдавленно, хрипло, словно он только что вынырнул из-под воды. — Нет. Ты не настоящий. Ты просто… ты просто сон. Галлюцинация. Мой мозг наконец-то сломался от недосыпа и стресса, и я это заслужил, наверное, но ты — не настоящий. Он зажмурился изо всех сил, до цветных кругов перед глазами, до боли в веках, как в детстве, когда надеялся, что если закрыть глаза и досчитать до десяти, монстр под кроватью исчезнет. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая удары громче, чем цифры в голове. Шесть. Семь. Восемь. Он чувствовал тяжесть на своих бёдрах — вполне реальную, физическую тяжесть, которая не могла быть просто сном. Девять. Десять. Он открыл глаза. Эдди всё ещё сидел на его коленях. Он склонил голову набок — этот жест был таким знакомым, таким до боли человеческим, что у Стива защемило в груди. Мокрая прядь тёмных, вьющихся волос упала ему на лицо, прилипла к бледной щеке, и он не убрал её, просто позволил ей лежать там. — Всё ещё здесь, — тихо сказал Эдди, и в его голосе была странная смесь усталости и иронии. — Уже не сон, Стиви. Не галлюцинация. Я настоящий. Настолько настоящий, насколько это вообще возможно для такого, как я. Стив замотал головой. Его дыхание стало рваным, поверхностным, грудная клетка вздымалась и опускалась слишком быстро, грозя перейти в гипервентиляцию. — Ты умер, — прошептал он, и в его голосе была мольба. — Я похоронил тебя, Эдди. Я сам выкопал тебе могилу. На старом кладбище, у восточной стены, где больше никого не хоронили. Я помню, как земля была тяжёлой от дождя и как у меня кровоточили ладони, потому что я не догадался взять перчатки. Дастин помогал мне. Мы копали вдвоём, и он сказал: «Он бы сказал, что это перебор». И я ответил: «Да, точно». Я помню каждую секунду того дня. Он перевёл дыхание, чувствуя, как дрожит голос. — Я стирал кровь с твоего лица, Эдди. Я помню, какая она была — холодная, засохшая, бурая. Я помню, как она отмывалась не сразу, как оставалась под ногтями ещё несколько дней. Я помню, как Уэйн стоял у меня за спиной и не мог смотреть на тебя. Ты был мёртв. Ты был мёртв три года. Что-то промелькнуло в чёрных глазах — тень боли, такой глубокой и древней, такой нечеловеческой, что у Стива перехватило дыхание. — Был, — тихо согласился Эдди, и его голос прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. — О да, я был мёртв. Самую малость. Три года, как ты верно заметил. Но Изнанка… — он сделал паузу, и его губы искривились в горькой усмешке, — Изнанка не любит отпускать то, что ей принадлежит. Она переваривает, меняет, перекраивает на свой лад, а потом… выплёвывает обратно. Уже в другом виде. Уже не совсем тем, чем ты был. Ты же помнишь, что стало с Векной? Он развёл руки в стороны — медленно, почти церемонно, как фокусник на сцене. Стив снова увидел перепонки между его пальцами — тонкие, полупрозрачные, мерцающие в слабом лунном свете. Длинный чешуйчатый хвост скользнул по полу с влажным шуршанием. — Посмотри на меня, Харрингтон, — сказал Эдди с кривой, горькой усмешкой, в которой было больше боли, чем во всех его прежних шутках вместе взятых. — Посмотри внимательно. Вот во что я превратился. Вот кем я стал. Вот что сделала со мной Изнанка за три года. Он указал на свой торс — длинным, бледным пальцем с перепонками. — Футболка «Адского Клуба», — сказал он, и в его голосе прорезалась старая, знакомая самоирония. — Я так гордился этой футболкой, прикинь? Я носил её не снимая. Я думал, что она делает меня крутым. А теперь посмотри на неё. Разорвана. В клочья. Как и я сам. Затем его палец переместился выше, к шее. — А это, — продолжил Эдди, и его голос стал ниже, опаснее, — это оставили не только монстры. Это оставили люди. Самые обычные люди, Стив. Парни, с которыми я учился в школе. Парни, которые покупали у меня травку. Стив вгляделся в раны. Половина из них были человеческими. — Ты хочешь знать, кто это сделал? — спросил Эдди тихо, почти интимно. — Хочешь знать, кто вгрызался в меня зубами, пока остальные держали меня за руки и смеялись? Стив не мог ответить. Язык прилип к нёбу. — Ты уже знаешь, — прошептал Эдди. — Ты уже обо всём догадался. Он провёл рукой по чешуйчатой поверхности своего хвоста — медленно, задумчиво. — Я — чёртова рыба, Харрингтон, — продолжил он. — Я — русалка из ночного кошмара. Я — городская легенда, которой пугают детей. «Не ходи к озеру ночью, а то Мансон утащит тебя на дно и вырвет сердце». Забавно, правда? Я, который всю жизнь был изгоем, фриком, чокнутым сатанистом, — я стал настоящим монстром. Таким, каких рисуют на обложках дешёвых комиксов. Чудовище. Тварь со дна озера. Пожиратель сердец. Вот кто я теперь. Он замолчал, а потом добавил, уже тише: — Я смотрел на тебя, знаешь. Когда ты был на кладбище. Когда ты сидел у моего камня и плакал. Я был там. Прямо рядом с тобой. Я сидел в воде у самого берега — кладбище же недалеко от озера. Я слышал каждое слово. Как ты говорил, что опоздал. Как ты просил прощения. Как ты сказал… — он запнулся, — как ты сказал, что любил меня. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как бьётся сердце Стива. — Ты принёс мне плюмерию, — усмехнулся Эдди. — Плюмерию, Стив. Серьёзно? Это же дерево из тропиков. Оно не выживет в Индиане. Оно замёрзнет первой же зимой. Он покачал головой. — Ты всегда был слишком сентиментальным, Харрингтон. Под всей этой причёской, под этими дурацкими рубашками поло, под этими мышцами и короной короля школы. Где-то глубоко внутри ты всегда был чертовски сентиментальным идиотом, который верил в хэппи-энды. Стив не выдержал. Он подался вперёд и обнял его. Это было импульсивно, инстинктивно — так, как хватают тонущего, так, как прижимают к себе то, что боишься потерять снова. Его руки обхватили плечи Эдди, притянули его ближе, вжимая в свою грудь с такой силой, будто он мог физически удержать его в этом мире. Он зарылся лицом в мокрые волосы, вдыхая запах озёрной воды, тины, холода — и чего-то ещё, того самого, едва уловимого, что он помнил. Запах дешёвых сигарет. Запах ладана. Запах старой кожи от джинсовой жилетки. Запах Эдди. Тело Эдди было холодным — неестественно холодным. Но под этой холодной, бледной кожей Стив чувствовал слабое, едва уловимое биение. — Эдди, — прошептал он в мокрые кудри. — Я должен тебе сказать… Я должен был сказать тебе ещё тогда, три года назад, когда у нас ещё был шанс, но я струсил. Я испугался. Я не понимал, что со мной происходит. Не понимал, почему мне так важно, чтобы ты выжил. Не просто как член команды, не просто как друг Дастина, а… Ледяные пальцы легли на его губы, останавливая поток слов. — Тш-ш-ш, — прошептал Эдди. Стив замер. Он чувствовал, как перепонки между пальцами касаются его щеки. Он поднял глаза и встретился с чёрным, бездонным взглядом. — Ты уже сказал мне, — тихо произнёс Эдди. — Там, на кладбище. Я всё слышал. Каждое слово. Он убрал пальцы с губ Стива, но не отодвинулся. Его ладонь осталась лежать на щеке Стива — холодная, влажная, чужая и одновременно такая родная. — Почему? — спросил Эдди, и в его голосе больше не было ни насмешки, ни иронии. Только растерянность. Только непонимание. — Почему ты позволяешь такой твари, как я, сидеть на твоей постели? Почему ты обнимаешь меня? Почему ты всё ещё не позвонил своему дружку-шерифу, не схватил нож, не попытался меня убить? Он отвёл взгляд в сторону, и его челюсть сжалась. — Посмотри на меня, Стив, — сказал он с горечью. — У меня хвост вместо ног. У меня перепонки между пальцев. Я дышу водой так же легко, как воздухом. Я убиваю людей, утаскиваю их на дно и вырываю сердца. Он повернул голову обратно и посмотрел прямо в глаза Стива. — Я — чудовище. Я — то, что ты должен уничтожить. То, что ты уничтожал все те годы — Демогоргонов, Ловцов Разума, всю ту нечисть. Я ничем не отличаюсь от них. Так почему? Стив смотрел на него — на это невозможное, невыносимое, прекрасное в своей чудовищности существо. И он понял, что ему не нужно подбирать слова. Он притянул Эдди к себе и поцеловал. На этот раз поцелуй был другим. Не ледяным, не парализующим. Стив вложил в него всё — все три года молчания, всю боль, всю тоску, всю любовь, которая никуда не делась. Его руки переместились с плеч Эдди выше — одна зарылась в мокрые, спутанные волосы на затылке, другая легла на холодную щёку. Губы Эдди были холодными и на вкус отдавали озёрной водой и солью. Но под этим вкусом был другой — тот самый, который он искал в чужих поцелуях и не находил. На мгновение Эдди замер. А потом ответил — коротко, отчаянно, будто украл этот поцелуй. Но уже в следующую секунду он разорвал поцелуй и резким движением опрокинул Стива на спину, навалившись сверху. Кровать жалобно скрипнула. Хвост скользнул по полу, обвиваясь вокруг ножки кровати. Эдди навис над Стивом, и его мокрые волосы упали вниз, обрамляя их лица тёмным занавесом. Одна рука упёрлась в матрас рядом с головой Стива. Вторая — легла на его горло. — Куда ты дел записи? — спросил Эдди ласково, почти нежно. Стив сглотнул и почувствовал, как его кадык двинулся под ледяной ладонью. — Какие записи? — Не притворяйся глупее, чем ты есть, — мягко улыбнулся Эдди. — Записную книжку. Со списком. Ту, что ты нашёл у меня под кроватью, в моём трейлере. Ты был там. Я чувствовал твой запах. Его пальцы чуть сжались. — Ты отдал её Хопперу, — продолжил Эдди, и его голос стал ниже, опаснее. — Ты пришёл к нему в участок, вы бросили мою книжку на стол и всё ему рассказали. Это было очень неосмотрительно, Стиви. Хватка усилилась. Стив почувствовал, как перепонки между пальцами касаются его кожи. — Очень, очень глупо, — прошептал Эдди. — Потому что теперь Хоппер знает о списке. Теперь он помчался к дому Рика Ганджубаса — к последнему имени. Его большой палец погладил боковую поверхность шеи Стива — медленно, задумчиво. — Но он опоздает, — продолжил Эдди почти шёпотом. — Потому что тело Рика найдут не в его доме. Его найдут под пирсом, прямо у его собственного дома. Там, где он любил сидеть по вечерам. Там, где он чувствовал себя в безопасности. В воде, лицом вниз, с пустой грудной клеткой. Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни радости, ни торжества. Только холодная констатация факта. — Я уже был там сегодня, — сказал он. — Пока вы с Хоппером изучали мой список, я заканчивал начатое. Рик Ганджубас уже мёртв. Покачивается под пирсом, как кусок дерева. А Хоппер со своими людьми стучится в пустой дом. Он наклонился ближе, так что его губы почти касались губ Стива. — Где тетрадь? — повторил он. — Отвечай мне. Стив схватился за его запястье, пытаясь ослабить хватку, но это было всё равно что пытаться сдвинуть камень. — Не скажу, — прохрипел он. Давление усилилось. Перед глазами начали плыть тёмные пятна. — Стив, — голос Эдди прозвучал почти умоляюще. — Пожалуйста. Не заставляй меня. Просто скажи, где она, и всё закончится. — Нет, — выдавил Стив. Он смотрел прямо в чёрные глаза — и не сдавался. Потому что где-то там, за этой тьмой, он видел что-то. Что-то знакомое. Что-то, что отчаянно боролось с чудовищем изнутри. — Эдди… — прохрипел он. — Остановись. Пожалуйста. Ты не такой. Я знаю, что ты не такой. Ты не чудовище. Ты просто… ты просто был один. Три года один. Но теперь я здесь. Я нашёл тебя. Пожалуйста, остановись. В глазах Эдди Мансона промелькнула такая невыносимая, всепоглощающая мука, что у Стива перехватило дыхание сильнее, чем от удушья. Это была агония — не физическая, а душевная. Боль человека, который видит, во что он превратился. Боль человека, который понимает, что делает, но не может остановиться. Боль человека, который любит — и от этого делает только хуже. На мгновение хватка ослабла. Пальцы на горле Стива дрогнули. В чёрных глазах что-то надломилось, словно лёд на весеннем озере. — Я не хочу… — прошептал Эдди, и его голос сломался. — Я не хочу причинять тебе боль, Стив. Ты единственный, кому я не хочу причинять боль… Эдди наклонился в последний раз и прижался губами к губам Стива. Этот поцелуй был другим — горьким, отчаянным, прощальным. Стив почувствовал на своих губах вкус соли — и не понял, была ли это озёрная вода или слёзы. — Но уже слишком поздно, — прошептал Эдди, отстраняясь на волосок. — Слишком поздно, Стив. Для меня. Для тебя. Для нас. Для всего. Стив не успел ничего понять. Лицо Эдди изменилось в одно мгновение. Человеческая мука в его глазах исчезла, сменившись чем-то хищным, голодным, совершенно чуждым. Рот приоткрылся, обнажая заострённые зубы — теперь они были длиннее, острее. Черты лица заострились ещё больше, став почти гротескными. Из горла вырвался низкий, клокочущий звук. А затем Эдди оттолкнул Стива — резко, с нечеловеческой силой, так что тот впечатался спиной в изголовье кровати. И закричал. Это был не крик человека. Это был высокочастотный, пронзительный, разрывающий барабанные перепонки вопль, от которого задрожали стёкла в окнах. От которого зазвенело в ушах — оглушительно, болезненно. Крик был полон такой древней, невыразимой ярости и боли, что, казалось, он шёл не из горла, а откуда-то из самой глубины Изнанки. Это был крик существа, которое три года страдало в одиночестве. Крик того, кто любил — и стал монстром. Стив зажал уши руками до боли, но это не помогало. Крик проникал сквозь пальцы, сквозь кости черепа, ввинчивался прямо в мозг. Комната вокруг начала расплываться. Стены потекли, словно воск. Пол под ним исчез, и Стив почувствовал, как падает — сквозь кровать, сквозь половицы, сквозь фундамент дома, сквозь всё. Вода сомкнулась над ним мгновенно. Ледяная, чёрная, бездонная вода, в которой не было ни верха, ни низа, ни света, ни воздуха. Она заполнила рот, нос, лёгкие, вытесняя последние остатки кислорода. Стив попытался вынырнуть, но не понимал, где поверхность. Вокруг была только тьма — абсолютная, всепоглощающая, живая. И в этой тьме, где-то далеко-далеко, он услышал последний отголосок крика — полный муки и отчаяния, полный любви и ненависти. А затем наступила тишина. И холод. И ничего больше.

***

Стив резко открыл глаза. Мир вокруг был размытым, нечётким, словно он смотрел на него сквозь толщу грязной, илистой воды, что стоит неподвижно на дне озера, куда никогда не проникает солнечный свет. Лёгкие горели — не так, как горят от бега или от крика, а иначе, глубже, мучительнее, будто их наполнили чем-то тяжёлым и холодным, чем-то, что не должно было там находиться. Каждый вдох давался с трудом, словно он пытался дышать не воздухом, а самой водой. Он попытался вдохнуть и не смог — горло сжалось в жестоком спазме, и тело содрогнулось в конвульсивном кашле, который, казалось, выворачивал его наизнанку. Вода хлынула изо рта — тёплая, пахнущая железом и чем-то затхлым, как старая водопроводная труба, теперь она выливалась наружу, заливая пол под ним, растекаясь по кафельной плитке мутной лужицей. Он лежал на боку, на холодном, мокром полу, и его тело сотрясалось в конвульсиях — кашель сменялся рвотными позывами, рвотные позывы снова переходили в кашель. Грудь ходила ходуном, рёбра болели так, будто по ним били изнутри. Пальцы скребли по мокрому кафелю, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Эдди… — вырвалось у него между спазмами, хриплое, сдавленное. — Эдди… Имя прозвучало как молитва и как проклятие одновременно. Он сам не понимал, зовёт он его или пытается отогнать. Перед глазами всё ещё стояло его лицо — бледное, с чёрными бездонными глазами, с каплями озёрной воды на щеках, с горькой усмешкой на посиневших губах. «Слишком поздно». — Эдди… — снова прохрипел он, и его голос сорвался в стон. — Стив! Стив, ты меня слышишь?! Давай, возвращайся! Голос пробился сквозь шум в ушах — знакомый, резкий, встревоженный. Стив попытался сфокусировать взгляд, и сквозь пелену увидел лицо, склонившееся над ним. Сначала — просто размытое пятно на фоне яркого электрического света. Потом — чётче: очки в толстой оправе, съехавшие набок, растрёпанные волосы, широко раскрытые глаза, в которых плескался самый настоящий, неприкрытый страх. Мюррей Бауман стоял над ним на коленях, прямо в луже воды, растекающейся по кафелю, и его рука лежала на плече Стива, крепко сжимая, будто он боялся, что тот снова ускользнёт. Его рубашка была насквозь мокрой, волосы прилипли ко лбу, а на щеках блестели капли воды — не то брызги из ванны, не то пот. Он тяжело дышал, словно только что пробежал марафон или боролся с кем-то за чью-то жизнь. — Давай, Стив! — повторил Мюррей громче, почти крича, и легонько, но настойчиво похлопал его по щеке. — Смотри на меня! Сфокусируйся! Ты здесь, ты в безопасности! Давай, выкашливай всё! Стив попытался что-то ответить, но из горла вырвался только новый спазм, и его снова скрутило пополам. Мюррей успел перевернуть его на бок, придерживая за плечи, чтобы он не захлебнулся собственной рвотой. Вода всё лилась и лилась — казалось, ей не будет конца. — Вот так, вот так, — бормотал Мюррей, и его голос дрожал, хотя он явно пытался это скрыть. — Выкашливай. Всю эту дрянь. Всю до последней капли. Давай, ещё. Ты справишься. Ты должен справиться. Сквозь рваное, свистящее дыхание, сквозь шум воды в ушах, Стив снова услышал свой собственный голос — слабый, сломленный, но неудержимый, как вода, прорывающая плотину: — Эдди… где Эдди… Мюррей замер на секунду, и его пальцы сильнее сжались на плече Стива. Он ничего не ответил — только бросил быстрый, многозначительный взгляд куда-то в сторону, за пределы поля зрения Стива. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем кашель начал стихать. Стив лежал на боку, тяжело дыша, и чувствовал, как колотится сердце — быстро, неровно, словно пыталось наверстать упущенные удары, словно только сейчас осознало, что всё ещё может биться. Мокрая рубашка прилипла к телу, холодная и противная. Джинсы были насквозь мокрыми — до нитки, до самой кожи. Он замёрз — до крупной, неконтролируемой дрожи, до стука зубов, до мурашек, покрывших каждый дюйм его тела. Холод был не только снаружи — он шёл изнутри, из самой глубины, словно та озёрная вода всё ещё оставалась в его лёгких, в его крови, в его костях. И только тогда, медленно, с трудом поворачивая голову, он увидел второго человека. Джим Хоппер стоял в дверном проёме ванной — широкоплечий, массивный, в неизменной форменной куртке, — и его лицо было… странным. Стив не сразу понял, что именно в нём было не так, а потом осознал: он никогда раньше не видел на лице Хоппера такого выражения. Это не была обычная хмурая сосредоточенность или привычное ворчливое раздражение. Это было облегчение — чистое, ничем не прикрытое, почти детское в своей искренности облегчение, смешанное с остатками того леденящего страха, который ещё не успел отпустить, который всё ещё держал его за горло. Казалось, он только что выдохнул — впервые за долгое, очень долгое время. — Очнулся, — выдохнул Хоппер, и его голос прозвучал глухо, хрипло, словно он сам на секунду разучился дышать. — Чёрт возьми, Харрингтон. Чёрт тебя возьми. Ты нас чуть до инфаркта не довёл. Ты вообще понимаешь, что ты… Он осёкся, не закончив фразу, и просто покачал головой, будто не мог подобрать слов, достаточно крепких, чтобы описать то, что он чувствовал. Стив попытался сесть, но руки дрожали так сильно, что он едва не рухнул обратно на пол. Мюррей тут же подхватил его, придерживая за плечи и помогая принять полусидячее положение, оперев спиной о холодный борт ванны. Движение отозвалось новой вспышкой боли в груди. — Что… — голос Стива прозвучал как карканье, как скрежет ржавого металла, — что произошло? Он огляделся, впервые по-настоящему осознавая, где находится. Ванная комната его дома. Кафельный пол, залитый водой. Ванна, полная до краёв, из которой вода продолжала переливаться через край, стекая по белому фаянсу и собираясь в лужи на полу. Мокрая одежда на нём самом. Холод. Дрожь. И полное, абсолютное непонимание того, как он здесь оказался. — Это я у тебя должен спросить, — мрачно ответил Мюррей, поправляя очки дрожащими пальцами. Он глубоко вздохнул и начал говорить — медленно, тщательно подбирая слова, словно пересказывал протокол места происшествия: — Я вернулся в дом около получаса назад. Закончил с контактами, решил, что будет лучше переночевать здесь, чем ехать к себе. Думал, ты спишь. В доме было тихо. Я поднялся наверх, просто проверить, всё ли в порядке… Он замолчал, и Стив увидел, как дёрнулся его кадык — Мюррей явно прокручивал в голове то, что увидел. — И тут я услышал звук воды, — продолжил он. — Я пошёл на звук, заглянул в ванную… Он перевёл взгляд на Стива, и в его глазах промелькнуло что-то, чего Стив никогда раньше не видел у этого обычно невозмутимого человека. — Ты лежал в ванне, Стив. Полностью одетый. В джинсах, в рубашке, даже в носках. Вода была налита до самого края, переливалась на пол — вот как сейчас. Ванна была полной. А ты… ты был под водой. С головой. Просто лежал там, на дне, с открытыми глазами, и не двигался. Вообще не двигался. Он сглотнул. — Ты был абсолютно неподвижен. И абсолютно бел. Как мрамор. Стив уставился на него, чувствуя, как внутри разливается новый, ещё более глубокий холод — тот самый, который не имеет ничего общего с температурой воды. — Ты меня вытащил? — спросил он хрипло, хотя ответ уже был очевиден. — Да, — кивнул Мюррей. — Вытащил. Схватил за грудки и выволок на пол. Ты весишь целую тонну, между прочим. Особенно когда мокрый и без сознания. Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и тут же угасла. — Ты не дышал, Стив. Когда я тебя вытащил, ты не дышал. Вообще. Пульса не было. Зрачки не реагировали на свет. Мюррей снял очки и принялся протирать их краем рубашки — жест, который Стив уже научился распознавать как признак крайнего волнения. — Мне пришлось делать тебе искусственное дыхание. Я давил тебе на грудь и дышал в рот, как проклятый, и… я не знаю, сколько это длилось. Он замолчал и снова надел очки. Его руки дрожали. — Ты звал его, — добавил Мюррей тихо, почти шёпотом. — Всё время, пока ты кашлял и захлёбывался, ты звал его. Повторял его имя снова и снова. «Эдди. Эдди. Эдди». Как заклинание. Стив медленно опустил взгляд на свои руки. Они дрожали — мелкой, непрекращающейся дрожью, которую он никак не мог унять. Он смутно помнил, как провалился в сон, помнил холод, помнил прикосновение ледяных пальцев к своему лицу, помнил поцелуй — горький, отчаянный, прощальный, — помнил чёрные глаза и крик, от которого разрывались барабанные перепонки. Но ванну? Он не шёл в ванную. Он вообще не вставал с кровати. Или всё-таки вставал? — Ты лунатик? — спросил Хоппер, делая шаг вперёд и присаживаясь на корточки рядом со Стивом и Мюрреем. Его сапоги хлюпнули по мокрому кафелю. В его голосе прозвучала та самая нота, которую Стив научился распознавать за годы борьбы с Изнанкой. Нота мрачного подозрения. Нота страха перед тем, что нельзя объяснить рационально, но что уже однажды едва не уничтожило их всех. — Я не помню, — честно сказал Стив, и его голос всё ещё звучал как чужой. — Я просто… я лёг спать. Я был в кровати. Я закрыл глаза. А потом… Он осёкся. Потому что он помнил. Помнил всё — каждое слово, каждое прикосновение, каждую секунду той невозможной, невыносимой встречи. Помнил, как Эдди сидел на его коленях, и вода капала с его волос на одеяло. Помнил, как обнимал его, чувствуя под пальцами холодную чешую вместо человеческой кожи. Помнил, как поцеловал его — и как он ответил. Помнил пальцы на своём горле и голос, полный муки: «Слишком поздно». Но как он мог рассказать им об этом? Как он мог облечь в слова то, что звучало как бред сумасшедшего? — А потом что? — надавил Хоппер, и его голос был твёрдым, требовательным. Он положил свою большую ладонь на плечо Стива — жест, который должен был быть успокаивающим, но от него веяло напряжением. Стив покачал головой. — Я не знаю, — солгал он. — Правда, не знаю. Только темноту. И холод. Хоппер и Мюррей обменялись быстрыми взглядами — напряжёнными, полными невысказанных слов, которые они оба понимали без перевода. Стив перевёл взгляд на Хоппера, всё ещё стоявшего на коленях рядом с ним. Тот выглядел так, будто не спал неделю — под глазами залегли глубокие тени, морщины на лбу стали резче, а в глазах поселилась знакомая Стиву усталость, которая приходит после столкновения с чем-то, что невозможно объяснить. — Ганджубас? — спросил Стив, хотя уже знал ответ. Слова Эдди всё ещё звучали у него в голове: «Тело Рика найдут под пирсом, прямо у его собственного дома». Хоппер покачал головой и тяжело опустился на край ванны, не обращая внимания на то, что его форменные брюки тут же промокли от воды, которой был покрыт буквально каждый дюйм этой комнаты. — Опоздали, — сказал он глухо. — Мы приехали к его дому через пятнадцать минут после того, как вы с Дастином ушли из участка. Дверь была открыта настежь. Свет горел во всём доме. А самого Рика не было. Ни в доме, ни во дворе, ни на улице. Он потёр переносицу усталым жестом. — Мы обыскали всё. Каждую комнату, подвал, чердак, гараж, сарай за домом. Пусто. Как будто он просто встал и ушёл, оставив всё как есть. Я уже начал думать, что он как-то узнал о нашем визите и сбежал… а потом один из моих парней заметил что-то под пирсом. Он провёл рукой по лицу, и Стив впервые заметил, какие у него красные, воспалённые глаза. — Это был он. Рик Ганджубас. Висел в воде лицом вниз, прямо под досками. Как будто кто-то аккуратно положил его туда. Как будто хотел, чтобы мы его нашли именно там. — Грудная клетка вскрыта, — тихо, почти шёпотом сказал Мюррей. Это был не вопрос. Хоппер кивнул. — Сердце отсутствует. Совсем как у остальных шестерых. Тот же почерк. Тот же метод. Та же… жестокость. Стив закрыл глаза и откинулся затылком на холодный борт ванны. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Эдди — бледное, заострившееся, с чёрными бездонными глазами, в которых на мгновение промелькнула такая невыносимая мука, что у Стива перехватило дыхание. «Я уже был там сегодня. Пока вы с Хоппером изучали мой список, я заканчивал начатое. Рик Ганджубас уже мёртв». — Семь, — прошептал Стив. — Что? — Хоппер наклонился ближе, не расслышав. — Семь трупов, — повторил Стив громче, открывая глаза. — Семь имён в списке. Семь сердец. Семь убийств. Список закончен. Хоппер сжал челюсть так, что на скулах заходили желваки. Он ничего не ответил — то ли потому, что не хотел подтверждать очевидное, то ли потому, что боялся, что Стив прав. Мюррей нарушил молчание первым. Он поднялся с пола, отряхивая мокрые колени, и поправил очки. — Ладно, — сказал он. — Давайте подведём краткий итог того, что мы имеем. Семь человек, связанных общей криминальной деятельностью и общим знакомством с Эдди Мансоном, мертвы. Все убиты одинаковым способом — утоплены в озере, после чего у них извлечены сердца. На могиле Эдди Мансона мы находим чешую неизвестного происхождения и чёрный речной жемчуг, который не должен там находиться. А теперь наш друг Стив — который, замечу, является главным связующим звеном во всей этой истории — едва не тонет в собственной ванне, будучи в полном одиночестве, и в бессознательном состоянии зовёт покойника по имени. Он обвёл взглядом обоих. — Если у кого-то есть рациональное объяснение всему этому — я с удовольствием его выслушаю. Хоппер молчал. Стив молчал. Вода продолжала капать с края ванны на кафельный пол — размеренно, монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды. — Значит, рационального объяснения нет, — констатировал Мюррей. — Тогда у меня вопрос. Он посмотрел прямо на Стива. — Ты знаешь больше, чем говоришь. Я видел твоё лицо, когда ты кашлял и задыхался. Ты не просто бредил. Ты звал его так, будто он был здесь. Так, будто ты только что с ним разговаривал. Стив встретился с ним взглядом, но не нашёлся с ответом. Он знал. Знал — но не мог сказать. Не сейчас. Возможно, никогда. Потому что если он скажет им правду — если он скажет, что Эдди Мансон вернулся, что он сидел на его коленях, что он целовал его, что это он убил всех семерых, — они либо запрут его в психушке, либо… Либо поверят. И это было ещё страшнее. Он перевёл взгляд на свои дрожащие руки и только сейчас заметил то, что упустил раньше. На тыльной стороне ладони, там, где кожа была особенно бледной, лежала маленькая чешуйка. Она прилипла к коже, и вода не смыла её. Чёрная, переливающаяся, с зеленовато-жемчужным отливом — точно такая же, как та, что он нашёл на могиле Эдди. Точно такая же, как те, что покрывали хвост существа, сидевшего на его коленях. Стив сжал чешуйку в кулаке, чувствуя её холодную, гладкую поверхность, и ничего не сказал. Хоппер поднялся с края ванны — медленно, тяжело, как человек, который только что постарел на несколько лет. — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Сегодня мы уже ничего не решим. Сейчас три часа ночи. Ты, — он ткнул пальцем в Стива, — едешь с нами. Я не оставлю тебя одного в этом доме после того, что случилось. — Я в порядке, — начал Стив, но Хоппер оборвал его одним взглядом. — Ты только что чуть не утонул в собственной ванне, Харрингтон, — отрезал он. — Ты не в порядке. И ты не останешься здесь один. Это не обсуждается. Стив хотел возразить, но сил не было. Он просто кивнул, чувствуя, как чешуйка в его кулаке холодит кожу — маленький кусочек доказательства того, что это был не сон. Что Эдди был здесь. Что он приходил. — Мюррей, — повернулся Хоппер к Бауману, — поможешь ему подняться. Я пока вызову людей, пусть оцепят дом Ганджубаса до утра. Завтра будем разбираться. Мюррей кивнул и протянул Стиву руку. Стив ухватился за неё и с трудом поднялся на ноги. Ноги дрожали. Всё тело дрожало. Но в кулаке, прижатом к груди, была зажата чешуйка — единственное, что связывало его с Эдди. Единственное доказательство того, что он всё ещё где-то там. Что он не исчез. И когда Мюррей повёл его к выходу из ванной, Стив бросил последний взгляд на воду, всё ещё переливающуюся через край ванны. На мгновение ему показалось, что в тёмной глубине что-то блеснуло, будто чёрные глаза.