ABO: Desire. Ch. 28,5.

Хуа Юн стоял над распластанным на кровати телом, наблюдая за тем, как широкая грудь Шэн Шаою вздымается и опадает в неровном ритме. Алкоголь, чужие феромоны и его собственные, сплелись в плотный кокон, из которого альфа высшего класса не мог выбраться. Он был очень зол. Гнев клокотал где-то глубоко в груди, холодный, липкий и ядовитый, как ртуть. Хуа Юн смотрел на красивое лицо, на полуприкрытые мутные глаза, на губы, приоткрытые в тяжёлом дыхании, и чувствовал, как ярость пульсирует в такт с ударами сердца. Снова. Снова этот чужой запах омеги, въевшийся в одежду, в кожу, стекавший по спутанным волосам Шэн Шаою. Снова эти вечера, когда альфа предпочитал проводить время с кем угодно, только не с ним. Снова это доказательство того, что Шэн Шаою нуждается в других, когда рядом есть он — тот, кто готов отдать всё, лишь бы быть единственным. Хуа Юн медленно провёл кончиками пальцев по планке рубашки Шэн Шаою, расстёгивая пуговицу за пуговицей. Движения были неторопливыми, расслабленными. Он чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы, как сбивается дыхание альфы, но Шэн Шаою не делал попыток остановить его. Да и как бы он смог? — Ты даже не представляешь, господин Шэн, — тихо и ласково произнёс Хуа Юн, наклоняясь ближе, так что его губы почти касались уха альфы, — как сильно я ненавижу этот запах. Он не ждал ответа. Шэн Шаою уже был не в состоянии связно мыслить — Хуа Юн видел это по расширенным зрачкам, по тому, как тело альфы становилось всё более податливым, как феромоны орхидеи, которые он транслировал, окутывали Шэн Шаою плотным коконом, щупальцами обнимая каждый миллиметр кожи. Это было неправильно, и Хуа Юн прекрасно отдавал себе в этом отчет. Шэн Шаою был альфой высшего класса, и то, что с ним происходило сейчас — принудительная течка, вызванная феромонами энигмы — было противоестественно для его вторичного пола. Но тело Шэн Шаою отвечало. Железы на затылке пульсировали, в воздухе отчетливо ощущался терпкий аромат цветов апельсина и рома, смешиваясь с орхидеей в пьянящий, идеально гармоничный коктейль. Хуа Юн втянул этот запах ноздрями, чувствуя, как собственное тело отвечает дрожью возбуждения. Он ждал этого так долго — каждую ночь, проведённую под одной крышей с Шэн Шаою, каждую минуту, когда альфа был рядом, но недосягаем, Хуа Юн сходил с ума. Рубашка распахнулась, открывая гладкую кожу груди и живота. Хуа Юн провёл ладонью по выступающим ключицам, вниз, к грудным мышцам, чувствуя, как Шэн Шаою выгибается под его прикосновениями, как из горла вырывается сдавленный, непривычно высокий для альфы звук. — Тише, — прошептал Хуа Юн, и в его голосе смешались ласка, обещание и мягкое предостережение. — Я позабочусь о тебе. Никто другой. Только я. Он усилил поток феромонов, невидимой властной рукой обхватывая Шэн Шаою за шею, и тело альфы выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни. Хуа Юн видел, как остатки реальности ускользают от Шэн Шаою, как его сознание тонет в искусственно вызванном жаре, который должен был быть невозможен для альфы. Но Хуа Юн всегда делал невозможное возможным и получал именно то, что хотел. Пальцы скользнули ниже, к ремню. Хуа Юн расстегнул пряжку, стянул брюки вместе с бельём, не обращая внимания на слабую рефлекторную попытку Шэн Шаою свести бёдра. Он был намного сильнее, просто одурманенный альфа ещё не знал этого. — Посмотри на себя, — голос Хуа Юна стал ниже, пропитанный феромонами, которые он больше не сдерживал. — Весь дрожишь, мокрый как настоящая омега — и всё это из-за меня. Он обвёл пальцами головку возбуждённого члена, собирая прозрачную влагу, и поднёс руку к лицу Шэн Шаою, проводя влажными пальцами по приоткрытым губам. Альфа не сопротивлялся — его язык скользнул по пальцам Хуа Юна, инстинктивно пробуя собственный вкус, смешанный с запахом орхидеи. У Хуа Юна перехватило дыхание. Зрачки расширились, затмевая радужку, и он почувствовал, как контроль начинает ускользать. Взять его. Сейчас. Прямо здесь. Пока он не может сопротивляться, не может отказать и не может сбежать. Голос в голове звучал так соблазнительно. Шэн Шаою был под ним, послушный и податливый, его тело реагировало на каждое прикосновение, а орхидея и апельсин сплетались в единый, неразрывный узор. Одно движение — и Хуа Юн сможет взять то, что хотел так долго. Не сдерживаться больше, полностью подмять под себя это желанное тело, быть его первым, заставить кричать, оставить свою метку, навсегда сделать своей собственностью. Хуа Юн навис над альфой, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как дрожит под ним Шэн Шаою. Ладонь скользнула между разведённых бёдер, пальцы нащупали влажное отверстие, которое не должно было быть таким податливым у альфы, но тело Шэн Шаою менялось, подстраиваясь под феромоны энигмы. — Я мог бы, — прошептал Хуа Юн, и в его голосе слышалась мольба, угроза и обещание одновременно. — Я мог бы взять тебя прямо сейчас. Ты даже не вспомнишь об этом утром. Или вспомнишь? Как бы ты посмотрел на меня, если бы узнал, что твоё тело откликалось на меня так, как никогда не откликалось ни на одну омегу? Его пальцы надавили, и Шэн Шаою выгнулся, издав звук, похожий на всхлип. Тело альфы было горячим, влажным и готовым на всё. Хуа Юн чувствовал пульсацию мышц под пальцами, чувствовал, как его собственное тело требует завершить начатое, вонзиться в эту податливую плоть так глубоко, чтобы Шэн Шаою никогда не смог забыть и никогда не смог захотеть кого-то другого. Но что-то остановило его. Хуа Юн замер, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он смотрел на лицо Шэн Шаою — на нем отчётливо читалась смесь удовольствия и беспомощности, глаза закатились, губы приоткрыты, дыхание рваное. Альфа был не здесь. Его сознание уплыло далеко, оставив только тело, которое реагировало на феромоны, отвечало на прикосновения, но не могло выбирать. И это было не то, чего хотел Хуа Юн. Он хотел, чтобы Шэн Шаою смотрел на него. Видел и знал, кто дарит ему удовольствие, кто является единственным источником этого жара, приятной дрожи и неистового желания. Ему было необходимо, чтобы Шэн Шаою выбирал его — не потому, что не мог сопротивляться, а потому, что не хотел. Но сегодня... сегодня он позволит себе маленькую слабость. Тем более Шэн Шаою пора наказать за плохое поведение. Хуа Юн отстранился, борясь с собственным телом, которое умоляло атаковать и подчинить. Он провёл ладонями по бёдрам Шэн Шаою, разводя их шире, не удержался и скользнул большими пальцами по внутренней стороне, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновениями. Энигма наклонился и поцеловал выступающую косточку таза, чувствуя солоноватый вкус пота, смешанный с феромонами. Губы скользнули к животу, кончиком языка рисуя мокрые дорожки, ощущая, как мышцы пресса сокращаются под его ртом. Шэн Шаою вздрагивал при каждом прикосновении, еле слышно неконтролируемо постанывая. Хуа Юн целовал медленно, благоговейно, изучая каждую реакцию, каждую дрожь, каждый всхлип. Он знал, что феромоны делают восприятие Шэн Шаою острее — каждое прикосновение отдавалось в теле альфы многократно усиленным удовольствием. Ладони вновь скользнули к бёдрам, проследили их очертания и ловко приподняли, обхватывая ягодицы — пальцы впились в чувствительную кожу слишком грубо, не рассчитав силу. Шэн Шаою выдохнул что-то нечленораздельное, судорожно цепляясь за простыни. Но Хуа Юн тут же, словно извиняясь, поцеловал бедро — сначала одно, потом другое, проводя языком по горячей коже, покусывая нежно, почти неуловимо. — Ты чувствуешь, да? — прошептал Хуа Юн, широко проводя языком по выступающей косточке таза. — Чувствуешь, как твоё тело хочет стать моим? Он выпрямился, нависая над альфой, и взял его руку — горячую, слегка дрожащую. Пальцы Шэн Шаою были длинными, красивыми, с идеально ухоженными ногтями. Хуа Юн поднёс эту руку к своим губам, поцеловал кончики пальцев, медленно провёл языком по всей длине ладони, обильно смачивая её слюной с ароматом орхидеи, а затем неспеша, уверенно направил её вниз. — Вот так, — прошептал он, обхватывая ладонь Шэн Шаою своей и заставляя пальцы сжаться вокруг собственного члена альфы. — Ты сделаешь это сам. Я просто помогу. Шэн Шаою всхлипнул — звук был очень жалким, никак не вязавшимся с его статусом альфы высшего класса. Его рука дрожала, но Хуа Юн не отпускал, направляя движения, заставляя пальцы скользить по стволу, сжиматься у головки. — Видишь? — голос Хуа Юн стал хриплым. — Я ничего плохого не делаю. Ты сам справишься, будь послушным... Он отпустил руку Шэн Шаою, и та на мгновение замерла, а затем продолжила движение — инстинктивно, бессознательно, ведомая телом, которое требовало разрядки. Пальцы сжимались и разжимались, и Хуа Юн смотрел на это, чувствуя, как собственное тело горит огнём. Альфа трогал себя — неумело, хаотично, каждое движение сопровождалось сдавленным стоном. Хуа Юн наблюдал, как розовая головка появляется и скрывается в кольце пальцев, как напрягаются мышцы живота, как грудь вздымается в прерывистом дыхании. — Ты даже не предстваляешь, как это красиво, — выдохнул Хуа Юн. Но этого было мало. Хотелось ощущать самому, слышать, как Шэн Шаою теряет контроль окончательно. Сдержать дистанцию не получилось. Хуа Юн наклонился, отводя руку альфы в сторону, и взял член в рот — сразу глубоко, насколько мог. Шэн Шаою выгнулся с криком, его пальцы вцепились в волосы Хуа Юна, но энигма не отстранился, не ощущая боли. Он двигался медленно, ритмично, проводя языком по всей длине, обводя чувствительный венец, надавливая на уздечку. Вкус и запах был таким родным, что у Хуа Юна кружилась голова. Он чувствовал, как напрягаются мышцы бедер Шэн Шаою, как тело альфы содрогается от каждого движения языка. Его стоны стали громче, бессвязнее, и Хуа Юн понимал, как близко альфа к разрядке — по тому, как участилось дыхание, как напряглись ягодицы, а пальцы в волосах сжались почти до боли. Всё это мутило рассудок, пробуждало зверя глубоко внутри. Хуа Юн глухо зарычал и прикусил — не сильно, не до крови, но достаточно чувствительно — складку кожи у основания головки. Клыки, которые были острее обычных человеческих зубов, царапнули нежную плоть, и этого оказалось достаточно. Шэн Шаою кончил с громким криком, уязвимо выгибаясь. Хуа Юн придержал его за бёдра, фиксируя, чтобы полностью прочувствовать, проглотить и запомнить его оргазм. Наконец, тело альфы обмякло, дыхание выровнялось, глаза закрылись. Только тогда Хуа Юн поднял голову, облизывая губы, чувствуя остатки вкуса, который не хотелось смывать никогда. Шэн Шаою лежал с закрытыми глазами, лицо было спокойным. Он был без сознания — или на грани, Хуа Юн не мог сказать точно. Но знал, что утром альфа не вспомнит ничего из того, что произошло. И эта мысль неожиданно обожгла болью. Хуа Юн поднялся, чувствуя, как собственное тело дрожит от неудовлетворённого желания. Но сам он ни за что не прикоснётся к себе — он тоже должен понести своё наказание. Энигма осторожно подсунул руки под лопатки и колени Шэн Шаою, приподнимая альфу с кровати. Тот бессильно откинул голову на плечо Хуа Юна, его дыхание, ровное и тёплое, приятно щекотало шею. Каждый шаг к ванной отдавался в груди Хуа Юна странным, щемящим чувством — смесью нежности и горечи, обладания и осознания, что это обладание неполное, фальшивое, украденное. В ванной горел мягкий приглушённый свет. Хуа Юн аккуратно опустил Шэн Шаою в ванну и повернул кран. Пар от тёплой воды поднимался вверх, окутывая их обоих влажной пеленой. Каждое движение Хуа Юна было наполнено такой тщательностью, будто он ухаживал за самым хрупким сокровищем. Он смочил мягкую губку, отжал лишнюю воду и начал водить ею по телу Шэн Шаою — сначала по груди, смывая остатки пота и собственной слюны, затем по животу, где всё ещё виднелись следы от его губ. Каждое прикосновение было прощанием и одновременно обещанием, которое не могло быть выполнено сегодня. Когда губка скользнула по внутренней стороне бедра, Шэн Шаою слабо вздохнул во сне, его бёдра чуть раздвинулись, и Хуа Юн замер на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания. Он видел следы собственной страсти — влагу, которая ещё не высохла, лёгкое покраснение на коже там, где его рот был особенно настойчив. Прикусив нижнюю губу, он сосредоточено и аккуратно проверил, нет ли повреждений, ранки от укуса. Но всё было в порядке — он был нежен, даже слишком нежен для того, кем его считали. Он тщательно смыл всё, не оставляя ни следа того, что произошло между ними этой ночью. Чистым полотенцем Хуа Юн промокнул кожу Шэн Шаою, проводя по каждому изгибу и каждой мышце, которые он изучил сегодня так хорошо, как не изучал никогда прежде. Руки слегка дрожали — от напряжения и нерастраченного желания, а ещё от осознания, что всё, что он сделал, останется только в его памяти. Он завернул альфу в мягкий халат, снова поднял на руки и понёс обратно в спальню. Чистая пижама, свежая простыня — Хуа Юн переодел Шэн Шаою, как ребёнка, и тот не сопротивлялся, позволяя поднимать руки, сгибать ноги, укладывать голову на подушку. Когда всё было закончено, Хуа Юн натянул одеяло до самого подбородка своего персонального омеги и долго смотрел на спокойное, расслабленное лицо. В свете ночника Шэн Шаою казался моложе, беззащитнее. И таким желанным, что у Хуа Юна перехватывало дыхание. Он опустился на край кровати, провёл пальцами по волосам альфы, убирая со лба влажные пряди. Кончики пальцев задержались на виске, чувствуя, как бьётся под тонкой кожей спокойная, ровная пульсация крови. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, и голос его звучал хрипло от невысказанной страсти, — как сильно я тебя хочу. Сколько лет я жду. Сколько ещё мне ждать? Шэн Шаою не ответил. Его дыхание было ровным и глубоким, он спал, и сон его был спокоен — впервые за долгое время. Хуа Юн наклонился, прижимаясь губами к его лбу, к виску, к уголку губ. Каждый поцелуй был клятвой. — Когда-нибудь, — сказал он, и в его голосе не было сомнений, — ты будешь носить моего ребёнка. И тогда никто не сможет тебя у меня отнять. Никто. Он прижался щекой к животу Шэн Шаою, чувствуя тепло живого тела, ровное дыхание, тихий стук сердца. В этом жесте было что-то почти религиозное — поклонение перед алтарём будущего, которое он создаст своими руками. — Я сделаю тебя счастливым, — прошептал Хуа Юн в темноту. — Даже если для этого придётся перевернуть весь мир. Даже если ты возненавидишь меня, когда узнаешь правду. Он поднялся, поправил одеяло и ещё раз посмотрел на спящего альфу. — Спи, господин Шэн. Завтра ты ничего не вспомнишь. А я... я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Потому что ты — мой. Ты был рождён для меня, просто ещё не знаешь этого. Хуа Юн погасил свет и вышел из спальни, оставляя Шэн Шаою в тишине и темноте. В коридоре он прислонился к стене, закрывая глаза, и позволил себе одну минуту слабости. Чтобы пережить ту бурю эмоций, которую никому не мог показать, чтобы унять дрожь в руках и заглушить голос, который шептал: вернись, сделай его своим навсегда. Ничего, он справится, всё идёт по плану за исключением сегодняшнего срыва. А обещание, данное в темноте, останется с ним. И он сдержит его. Чего бы это ни стоило.