Alone not Lonely

(Say yes to Heaven — Lana Del Rey)

If you dance, I'll dance

And if you don't, I'll dance anyway,

Give peace a chance

Let the fear you have fall away.

1.1.

— Кто из дому кто в дом. Тео тряхнул головой. Это было бессмысленно. Дождь, настоящий ливень промочил его насквозь и сколько не тряси головой с мокрых волос капли дождя не стряхнуть. — Кто из дому кто в дом, кто над кукушкиным гнездом, кто в окошко, кто в трубу, кто в ржаную борозду. Его бормотание потонуло в барабанящем по Остине дожде. Дождь был частым явлением в Остине. Дождь в целом был частым явлением для этой части Техаса. За это Тео и не любил запад Техаса, ни разу за всю свою жизнь в Каньоне не было такого сезона затяжных дождей, какой встречал его каждую осень в Остине. Это была одна из немногих маленьких радостей жизни подальше от родного Каньона — сидеть дома смотря на стекающие по окнам капли. За это он и любил Остин. В его насквозь промёрзшем мире в котором он не знал, что ему делать со своей жизнью и всё сильнее замораживался в том что гарантировало хоть какую-то безопасность, этот сезон дождей по осени идеально отражал всё что он чувствовал. Никакой весны, никаких пёстрых цветов и солнца. Только гниение и смерть природы. Это было приятно знать — ты в безопасности, пока мир вокруг тебя в какой-то степени умирает. Это было забавно так думать. Иногда Тео казалось, что он перечитал дешёвых романов и зачем-то запомнил самое глупое и пафосное, что в них было. Иногда Тео казалось, что он застрял в подростковом возрасте и «Нет-нет-нет, ты подумаешь об этом потом, Теодор Джинклер.» — сказал он сам себе. Сегодня Тео ненавидел дождь. Он стоял на остановке, чувствуя как лямки его дорогого и очень любимого канкена давят на плечи. Фонарь над головой гудел. Мерцал. Раздражающе. Жёлтый свет падал на мокрый асфальт, а дождь был настолько сильным, что Тео не видел ничего что было дальше двух метров. Кроме разве, что бессмысленного сверкания Остина, города молодёжи и крафтовых кофеен, на которое Тео смотрел не чувствуя ничего. Сколько он уже жил здесь? В четырнадцать он вырвался из Каньона и стал один из немногих учеников, которых кого ранний колледж при филиале Техасского университета забрал в Остин, не дав даже доучиться обычную старшую школу. В его случае это звучало как «одарённый ребёнок» и «раннее поступление». На деле же это означало просто «ты достаточно умён, чтобы сидеть на занятиях с двадцатилетними, а дома тебя ждёт только перспектива нянчить младших». И он сидел. Сдавал экзамены как одержимый, потому что это было единственное, что он умел, и единственное, за что его хвалили. К семнадцати он уже обзавёлся степенью ассоциата, и, не останавливаясь ни на секунду, влетел на третий курс бакалавриата, как будто кто-то гнался за ним по пятам. Возможно, кто-то и гнался. Быть может это была тишина в доме, и молчаливые родители уставшие после работы. Или это был просто страх остановиться, потому что если бы он остановился, он наконец-то почувствовал, как сильно устал. Ему бы пришлось разбираться со своей жизнью. У него не было на это сил. В восемнадцать — медицинская школа. Четыре года. К двадцати двум он стал доктором, и никто не спросил его, хотел ли он этого, потому что даже он сам не знал ответа. Просто это был правильный путь. Правильный, логичный, престижный и очень, очень долгий. Дальше — резидентура по общей хирургии. Ещё пять лет. Двадцать два — двадцать шесть. Он резал, шил, прижигал и отключался, потому что если не отключаться — сойдёшь с ума. Или он уже сошёл? Тео не был уверен. В двадцать шесть он подумал, что хочет спасать людей по-настоящему, и ушёл на скорую. Это длилось всего год — слишком грязно, слишком шумно, слишком много эмоций, которые он не мог контролировать. Он выгорел, как эта самая мигающая лампочка в этом чёртовом фонаре над головой. И в двадцать семь он снова вернулся в Остин. В университетскую больницу. Феллоушип по патологической анатомии — резать мёртвых, потому что они не орут и не смотрят на тебя с надеждой. Он был на полпути к тому, чтобы стать патологоанатомом, он был на полпути, но с каждым днём чувствовал как всё чаще темнеет, и всё меньше светит. Или так было всегда, и он только сейчас это заметил? И вот теперь он стоял под этим грёбаным фонарём, в мокрой куртке, с рюкзаком за плечами, и не знал, что делать со своей жизнью. Потому что, он умел делать правильный выбор, он знал как должна сложиться жизнь нормального человека и методично следовал этой инструкции, но жить… Он не умел жить, он разучился, всё сильнее вмораживаясь в безопасный лёд. Он сунул руку в карман куртки — нашёл наушники, распутал их вслепую, сунул в уши. Нажал play наугад. «You stepped into a dark ride with cigarette smoke, feeling alright…» Kovacs. Плейлист «для отдыха» кажется. Он не помнил, и половины своих плейлистов. Когда-то он собирал их с недостойным для такого мелкого дела усердием, но сейчас ему плевать. Он чертовски сильно хотел спать. А ведь надо ещё перечитать конспект, и завтра вставать в пять утра чтобы через полгорода ехать в универ. И тут ещё этот экзистенциональный кризис на остановке, будто ему итак не хватало трудностей в жизни. Именно поэтому Тео не любил дождь в Остине. Потому, что этот чёртов дождь мог застать его не дома, не приглушённый стеклопакетом и бетонными стенами. И тогда он за разом, не способный зажечь сигарету и затянуться до рези в лёгких, будет крутить невесёлые мысли на повторе. Автобус подъехал. Двери открылись с тяжёлым шипением. Тео стоял несколько секунд тупо смотря на него на прежде, чем ступить внутрь салона. Ему думалось, что он хотел остаться на лавочке стоящей рядом с остановкой у которой кто-то умудрился оторвать крышу, и замёрзнуть. Точнее было бы сказать — предаться размышлениям о вечном, тленном и бренном, пока дождь не вымочит его до костей. С его телосложением и физическим состоянием это бы гарантировало ему как минимум тяжёлый бронхит. И это было бы просто отлично на самом деле. Воздух внутри пах мокрыми куртками, чем-то подтухшим и дешёвым. Тошнотворным. Прекрасным. Тео зашёл. Приложил проездную карту. Нашёл место у окна подальше от девушки с книгой и какого-то сопящего работяги в спецовке. Никто не должен был нарушать его социальную изоляцию, её итак нарушали слишком долго. Рюкзак на колени, на него теперь можно положить голову если он захочет. Стёкла автобуса запотели и крупные капли виднелись по низу окон, они сливались друг с другом и текли под резинку окна. Хотелось собрать эти капли, а потом долго морщиться и стряхивать влагу с пальцев. Он прислонился виском к стеклу. Твёрдое. Холодное. Снова холодное. Омерзительно. Он всегда мёрз. Всегда, в любую погоду его тело мёрзло, иногда приступами прошибаясь до стучащих от озноба зубов. Тео поёжился сильнее, кутаясь в лёгкую не по погоде куртку. Надо было всё-таки надевать пуховик, но опаздывая в универ Тео было не до тепла. Что ж, как известно за одежду лёгкую не по погоде он обязательно расплатится своим здоровьем. Он был бы вполне счастлив расплатиться за свои ошибки и своей жизнью. Увы, как бы он не старался заболеть его ебанный ангел-хранитель уберегал его от большинства физических болезней, позволяя страдать только ментально. Автобус тронулся с старческим кряхтением, дрожа на каждых десяти метрах. Когда-нибудь по этому маршруту обязательно поменяют парк автобусов, и Тео не придётся трястись чувствуя как рвота подкатывает к горлу. С другой стороны красно-чёрный старичок с забавным лобовым стеклом был Тео известен и тем почти мил. «You've made your bed, now lie in it oh, oh, we're done, we're dead, stop hiding it oh, oh…» Окна. Фонари. Мокрый асфальт. Окна. Фонари. Мокрый асфальт. Город мелькал за стеклом, ослепляя на секунды и снова затемняя лица пассажиров, но Тео его не видел, да и не хотел в общем-то видеть. Он смотрел на свою ладонь. Белую и тонкопалую. И у указательного пальца виднелась заусеница. Маленькая. Сухая если провести по ней подушечкой пальца. И если потянуть — будет больно, кровь, красная, тёплая, потечёт по кутикуле. И потом рана долго будет заживать, он помнил это. Он не стал тянуть её. Потому что это опасно, а не потому что не хотел. У него не было пластыря чтобы заклеить это безобразие. У него дома нет даже еды. Ну, ладно, возможно он драматизировал. Не то чтобы у него совсем не было еды. Пару картофелин в холодильнике. Кипяток. Соль. Сегодня сможет поужинать, и завтра позавтракать в целом. В общем можно прожить, если начать фотосинтезировать или освоить умение извлекать белки, жиры и углеводы из воды. На самом деле он проживал и при худших условиях. Зачем он выжил? Тео усмехнулся, царапая ногтём подушечку пальца. У него не было ответа на этот вопрос. Ему казалось, что ему стоило умереть в тот самый день, когда мир отнял у него родителей и заставил сидеть с младшими сиблингами. Зарплату обещали через неделю. Но может отдадут, через две. Может, вообще когда бог подаст. Тогда надо будет купить блокноты. Два. Один в клетку, один в линейку. И ручку. Чёрную, гелевую. Та, что есть у него, пишет через раз, хотя Тео реанимировал её как мог. На самом деле этой кофейни стоило уволиться ещё в первый раз когда они задержали зарплату, но тогда ему бы пришлось искать новую работу, ходить на собеседования, писать резюме. Тратить эмоциональные ресурсы. Непозволительная трата. Неподъёмная если точнее. «'Cause you are the devil you know, you know, you know oh, oh» Руки задели бумажку, торчащую из переднего кармана рюкзака. Тео вытащил его и развернул. Чек на дрип-кофе. Пять пакетиков. Он даже не помнил, когда покупал. Вчера? Позавчера? Может он вообще его не покупал, а ему дали как сотруднику кофейни? Он не знает. Все дни сливались в кашу. Утро — практика в морге. День — лекции. Вечер — смена в кофейне. Ночь — не спать, учить материалы. Потом снова утро. И не виделось в этом бесконечном кроссе никакого финиша. Впрочем разве это не было той правильной стабильностью к которой он всегда стремился? Так почему он чувствовал усталость только от одной мысли о собственной жизни? Ему думалось, что на самом деле он устал от Техаса, от Америки, от самого себя и от зелено-голубого шарика Земли. Фонари за окном казалось стали ярче, и голова и без того болящая непрерывно загудела, пульсируя тяжёлым пульсом в висках. Он закрыл глаза. Всего на минутку, он не уснёт, ему нельзя пропустить свою остановку. С другой стороны он был бы счастлив уехать хоть куда-то где он мог бы достать из внутреннего кармана рюкзака лезвие и медицинскую иголку с ниткой, и резать-резать-резатьрезатьрезать до тех пор пока он просто не растворится в окружающем мире и в гипнотически сокращающихся мышцах, стекающей крови, белизне сухожилий и нервов. И неважно будет ли это его квартира или остановка. — В моём городе люди умирали так же тихо, как жили. Раздалось где-то совсем рядом. Слишком рядом. Тео не успел открыть глаза и попытаться испепелить нарушителя своего спокойствия взглядом, прежде чем автобус качнуло на повороте. И это было так странно, разве автобус мог нестись с такой стремительностью, разве он мог поворачивать с такой резкостью? Немыслимо яркая вспышка света ослепила его даже через закрытые веки, прежде чем он понял что что-то поменялось. Тео распахнул глаза и по ним тут же резануло яростным золотым светом, будто два лазерных лезвия всадившиеся в глазные яблоки и вышедшие сквозь затылок, а следом горячий воздух облизнул его тело. Казалось он горел заживо, подобно средневековой ведьме. Казалось кожа сходила с него кровавыми шматами обгоревшего мяса, оставляя от него только чёрные кости. Боль ослепляла, боль убивала. Он должен был орать как резанный, визжать как свинья на скотобойне, но... Ему было спокойно. Будто всю свою жизнь он прожил для этого момента, для того чтобы раствориться в этой боли. И боль была правильна. Боль была так восхитительна. Он хотел почувствовать боль физическую, лишь бы лёд всех подавленных страхов, эмоций и желаний пошёл трещинами и сквозь него поползла уродливая, липкая тьма. Эта боль была достаточна. Он сам не смог бы причинить себе настолько сильную боль, и он был в восторге. Золото. Сколько же вокруг него было золота. Золота смешанного будто с маленькими кристалликами бриллиантов. Это было так красиво. Так правильно-правильно-правильно. Ему думалось, что он всё-таки не горел. Ему казалось, что экстремальная заморозка тела была бы куда более правильным диагнозом. Скорее даже острая гипотермия с кристаллизацией тканей и системным вазоспазмом, как при мгновенном погружении в жидкий азот, но с сохранением болевой чувствительности. Вот наверное наиболее близкое определение, которое он мог бы дать тому что происходило с ним прямо сейчас. Это делало процесс его смерти особенно изощрённым. Настолько изощрённым насколько он бы хотел. Простая асфиксия, ранение, падение с крыши, всё это было слишком просто. Он планировал закончить с этим всем, когда найдёт способ купить смертельный яд от которого он будет умирать долго и мучительно, но это... Он вдыхал морозный холод и свербящую в носу алмазную крошку. Он умирал, и это было... Красиво.