Глава 5. Observationes
30 мая 2026 г., 16:37
С ранних лет отец и Квинтилий вдалбливают в его остроухую голову, что боевой маг Империи должен быть наблюдателен. Не только лишь на поле боя: будешь считать в небе драконов, мальчик, — и солдаты антаама изрубят тебя на куски!.. В жизни наблюдательность — тоже крайне важное и полезное качество. Если твой легат — человек не злобливый и не лютый — будет сквозь пальцы смотреть и на вечерние офицерские попойки, и на солдатские игры в кости. Если нравом — зверь — такого лучше не злить; наказания в армии суровы и нередко… означают смерть для приговоренного. Сквозь жестокий строй палок отца не прогоняют ни разу: он целый капитан, к его отряду приставлен боевой маг; но иногда, отмывая тарелки или стирая белье на дворе, он с дрожью наблюдает за несчастными, вызвавшими чем-то неудовольствие легата Марона…
Завидовать… нечему.
На Маяке ему тоже приходится быть наблюдательным. Не только потому, что, зазевавшись, можно запросто рухнуть с парящих в Тени камней, и падать придется вечность, — но и потому, что следует знать, кому доверяешь спину. Кто встанет рядом без страха, кого приободрит слово, для кого любая схватка станет испытанием. Он наблюдает за каждым обитателем — слово, которым зовет их Смотритель, ужасно, необыкновенно подходит ко всем ним, — и пробует каждого же понять.
Хороший командир знает все о своих солдатах, и отец именно таков: с людьми, которых водит в бой… но только не с ним.
Он понимает: если у Тедаса, рвущегося на части, охваченного огнем и скверной, остаются только они ввосьмером — им всем следует спаяться воедино, в разящий тьму и черное отчаянье клинок, подобный рапирам Луканиса или мечу Даврина.
…Эти двое вечно спорят. Сейчас, когда они втроем возвращаются в «Бриллиант», Луканис и Даврин переглядываются через него с мрачным прищуром, как два диких волка, запертых в одной тесной клетке… и ругаются всю дорогу.
— Мог бы хоть предупредить перед тем, как прыгать с крыши на патруль. Ты на этих своих демонских крыльях едва не снес Ассана!
— В самом деле? Мне следовало идти на них в открытую и топать громко, словно гурн, охваченный гоном? А, прошу прощения, это, кажется, был ты.
— Серые Стражи бьются честно. Безо всяких… антиванских трюкачеств. Может быть, ты вовсе не Ворон, а просто прибившийся к ним бродячий циркач?
Он чувствует, как внутри Луканиса ворочается Злость, как требует свободы, требует крови Даврина, брызнувшей на клинки. Еще пара мгновений — и, пожалуй, они схватятся по-настоящему, всерьез, напрочь позабыв, что бьются на одной стороне.
Он немного сбавляет шаг, чтобы поравняться с ними. Закидывает обе руки на широкие сильные плечи. Приходится вцепиться всеми пальцами в темную кожу Вороновой брони и сильверитовые наплечники Стража: зачарованные перчатки, которые он обыкновенно носит с мантией Драконов, нещадно скользят.
— Вы оба совершенно не умеете убивать кунари, — заявляет он ровным, почти что лениво-скучающим тоном. — Как по мне, для профессионалов вы тратите неприлично много времени на каждого.
Его слова сбивают с толку обоих. Шаги замедляются; из-за разницы в росте он едва ли не повисает у них на плечах.
— Если нападаешь сверху, Луканис, — бей в основание рога. Там под кожей — крупные вены, враг мгновенно истечет кровью. Только вот клинок должен войти под правильным углом, не то застрянет в кости, и… все, Луканиса Делламорте, Демона Вирантиума, ждет бесславный конец. Остальные порубят тебя на сотню маленьких Воронят.
Краем глаза он замечает, как победно ухмыляется Даврин, но и для Стража у него припасены… наблюдения.
— У них дубленая шкура, Даврин, а еще — витаар. Воины антаама, конечно, не порождения тьмы, но не думай, что с ними можно справиться безо всяких усилий, даже не вспотев. Не бей по корпусу, в незащищенную бронею кожу: там вряд ли удастся продырявить. Если пробуешь достать снизу — целься под челюсть, лучше — справа. Там шкура намного тоньше, опять же, много вен… Будь с нами Тааш — я бы показал на живом примере, но она вряд ли согласится побыть… иллюстрацией.
«Скорее, по шею вколотит меня в эти улицы… ну, или выкинет в канал, заикнись я хоть словом».
Ладони все-таки позорно соскальзывают, и товарищам приходится спешно ловить его, чтоб не раскровавил себе о брусчатку нос.
— И, конечно, не забудьте про тех, кто расхаживает со здоровенными ручными пушками, — продолжает он как ни в чем не бывало, кивая с благодарностью каждому. — Обыкновенно они уже заряжены, до выстрела остается мгновение… и нужно ударить очень точно и очень быстро для того, чтобы гаатлок взорвался еще внутри и стрелка разорвало пополам. Молнии в этом деле… лучше клинков, согласны?..
Прежняя мрачная настороженность меж Даврином и Луканисом куда-то улетучивается. Вряд ли надолго, но шаг к примирению сделан, а впереди — еще много боев, и — он уверен: эти двое не раз прикроют друг другу спину.
— Туше. — Луканис с улыбкою поднимает руки, словно сдается. — Среди нас три профессионала.
— Согласен, — серьезно кивает Даврин. — Мне бы пригодился твой опыт, Рук. Для моего пособия. Взглянешь наброски, когда будешь свободен?
Как отказать?..
Он улыбается и вдыхает полной грудью запах теплого вечера в Тревизо, чувствуя, как удушливая вонь с островов… понемногу отступает из города.
***
Он обучен убивать кунари с детства. Знает, где кожа — тоньше, где мускулы — не столь тверды, какой силы молнию нужно вызвать, чтобы прикончить одним заклятьем… но то, во что превращают себя некоторые из них… можно описать лишь одним словом. Чудовища. Их огромные уродливые тела, измененные скверной, кажутся вовсе неуязвимыми. Их не останавливают молнии, пущенные прямиком в череп. Они не сбавляют бега — совершенно животного, на всех четырех конечностях, — когда меч Даврина подрубает канаты сухожилий над извращенным подобием стоп. — Рук, в сторону!.. Живо! Он не успевает выставить барьер или увернуться. Большая рогатая груда мяса врезается в него всем весом, откидывает назад, на замшелые камни древнего Перекрестка. От удара из груди вышибает весь воздух, в ушах звенит высоко и тонко, голова идет кругом. Руки и ноги… не слушаются, наливаются странною тяжестью, а посох… наоборот кажется подозрительно легким. Сломан?! Кулак — или нечто похожее, увитое черными вздувшимися венами, — бьет в землю слишком близко к его виску. Второй такой же, пожалуй, еще уродливей и больше по размеру, похожий на… копыто — в мелкую крошку разносит камень возле его головы. Откатиться… некуда. Красное заливает мостовую, красное пузырится у мертвого Квинтилия на губах; тяжелый посох валится наземь, а кунари уже смыкают кольцо; их рубеж неизменно падет; вот сейчас, вот сейчас я умру; отец, как же страшно, отец, я не хочу умирать!.. — Venhedis! — рычит он в перекошенную морду чудовища и бьет молнией по маленьким, налитым кровью и скверной глазам. Лишившись зрения, живучая тварь свирепеет вконец. Вскидывается на мясные колонны — подобия прежних ног; беспорядочно молотит кулаками по всему, до чего только может дотянуться. Трясет уродливой башкой с несколькими парами таких же уродливых, разных по размеру рогов. Еще одна молния — большей силы!.. — бьет прямо в пасть с торчащими во все стороны клыками. Без толку. В горле становится сухо, кисло и гадко. Потом… привычно подступает тошнота, и желудок делает кульбит — совсем как Ассан, стрелою бросившийся сверху по команде Даврина. Острые грифоньи когти даже не могут вспороть эту шкуру. Тьма перестает казаться страшной. Он выжимает себя досуха: совсем как тогда, в Каринусе. Ему нужен лириум. Сейчас, немедленно!.. Много, много лириума, чтобы оставаться в сознании!.. Держать рубеж!.. Зрение гаснет, но с пальцев по-прежнему бьют упрямые искры, жалят черно-серую кожу возле рогов. Чудовище дергается. Раз, другой. Удары кулаков о землю становятся все слабее и глуше… Чудовище воет, оглушительно рычит от боли: сила, выпрошенная у Гиланнайн, отбирает разум; эти странные кунари даже не могут членораздельно говорить. Чудовище… затихает, когда с ног до головы обдает его черно-алым дождем из крови и скверны. На горбатой искромсанной холке — фигура с мечом и щитом. — Это… какие-то не те… кунари, — по-глупому оправдывается он перед Даврином, когда тот помогает ему подняться. Ребра, похоже, задеты серьезно: каждый вдох походит на пытку… или предсмертную судорогу; первый выдох вместе с хриплым кашлем рождает кровь. Несколько капель остаются на Давриновой рубашке, виднеющейся из-под доспеха. — Прости… Посох расколот надвое. Ассан, взволнованно курлыча, разглядывает его половины, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. — Придется… новый искать… Знаешь, как с-сложно… — Не знаю, но, поверь: лучше тебе пока помолчать. Я уже видел такое. Огр одним ударом перемолол в кашу внутренности новобранца… — Истории Серых Стражей всегда так воодушевляют? — едко спрашивает подошедший Луканис и возвращает ему слетевшую сумку. Помогает отыскать в ней и открыть пузырьки с зельями: пальцы дрожат и позорно соскальзывают с пробок. — А тебя только за смертью и посылать. — О, так всегда и происходит. Только обыкновенно смерть — это я. Лириум привычно горчит на языке, от целебных настоек внутри разливается мягкое, доброе тепло. Понемногу становится легче дышать, туман перед глазами отступает. — Mierda. Странное место этот… Перекресток. — И не безопасное ничуть. Он улыбается сквозь боль, гудящим затылком и спиною привалившись к древней кладке руин. Хоть в чем-то эти двое наконец друг с другом согласны.***
Ему нравится бывать в Некрополе с Эммриком. Странное дело, но это место, преисполненное мрачного торжества смерти… кажется ему самым спокойным сейчас во всем Тедасе. Может быть, оттого, что сквозь тела, подготовленные должным образом, не прорастает скверна. Может быть, оттого, что упрямая жизнь все равно продолжается здесь: пусть и вполголоса, в полвыдоха. Бледно-зеленый мерцающий свет скользит по стенам, пылает в треногах, разгоняя тьму. Некрополь гудит и вибрирует от магии, переполняющей его, переливающейся через край, однако… она не кажется враждебной или страшной. Наверное, Некрополь нравится ему оттого, что здесь… он получает краткую передышку от вечного бега сквозь элювианы. Побережье Ривейна, каналы Тревизо, оскверненные болота вокруг Лавендела — все это мелькает в глазах, точно кусочки выцветших эльфийских мозаик, осыпавшихся со стен арлатанских руин. Он чувствует себя загнанной лошадью… или охотничьим псом, которому показали добычу и велели бежать, бежать, пока он не настигнет ее… или не сдохнет где-нибудь по дороге. Порой на Маяке он чувствует себя неуютней, чем здесь, и поневоле начинает задумываться: родись он в Неварре… попал бы он сюда?.. Сумел бы стать морталитаси?.. Сумел бы увидеть… другую сторону смерти?.. — Вы сегодня особенно задумчивы, Рук, — замечает Эммрик, слегка повернув голову. Живая чуткость профессора не кажется странной: ни в этих стенах, ни где-либо еще. Совсем напротив, она есть продолжение его непростого пути в Дозоре Скорби и столь же естественна, как и его талант говорить с мертвыми. Он чувствует себя невежественным мальчишкой по сравнению с Эммриком. Впрочем, так оно и есть. — Простите. В последнее время я много думаю… о всяком. Их шаги почти не слышны в коридорах: тишина Некрополя скрадывает эхо раньше, чем оно успевает удариться о стены и потолки. — О, я понимаю. Меня и самого тревожит нынешнее время. В какой непростой век нам всем выпало жить!.. Манфред, бредущий позади, согласно шипит. — И все же я не мог не заметить: вам нравится здесь бывать, — произносит Эммрик с легкой улыбкой, когда перед ними беззвучно распахиваются двери, ведущие в Сады Памяти. — Вам кажется это странным? — Нет… Пожалуй, нет. Но я хотел бы спросить: почему? Он далеко не сразу находится с ответом; Эммрик же с присущим ему тактом ничуть не торопит его. Манфред осторожно разливает чай, косточки пальцев мелодично постукивают о белоснежно-строгий фарфор. — Здесь… спокойно, — отвечает он и, кивнув с благодарностью, обхватывает чашку обеими ладонями. — Кажется, что нет ни богов, ни скверны; антаам не занимает Тревизо, на улицах Минратоса не раскачиваются тела… Знаете, Эммрик, я никогда прежде не думал, что смерть бывает… такой. — Какою же, Рук? — Тихой… в своем достоинстве. Полной… доброй памяти об ушедших, а не отчаяния, грязи, крови по щиколотку… Я мало что смыслю в искусстве некромантии, но магия смерти — звучит зловеще и грозно, ведь правда же? Для всех за пределами Неварры. — О, несомненно. Боюсь даже предположить, как отзываются о ней в Тевинтере. — В Тевинтере все слишком заняты грызней друг с другом, чтобы смотреть еще и по сторонам, — чуть резче, чем следует, отвечает он и тут же спохватывается: — Простите. — Не извиняйтесь, Рук. Я понимаю. То, что происходит с вашей родиной, то, что творят венатори — ужасно. Я сожалею о каждой вашей утрате!.. — Чуть помолчав, Эммрик справляется с искренним участием: — Скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь? — Я… не знаю, — честно признается он, опуская плечи и отводя глаза. Ему еще следует помочь Эммрику в ритуалах: срезать цветы, убрать огарки свечей со ступеней склепов, зажечь новые свечи, плачущие свежим воском… Простые, понятные дела, которые обычно возвращают ему способность мыслить ясно, чувствовать… хоть что-то кроме пустоты, вины и бессилия. — Понимаете, — с Эммриком отчего-то не страшно откровенничать, — я с детства привык к иному обличию смерти. Тому, что видят солдаты. Смерть врага — хороша и полезна. Смерть воинов Империи… что ж, это великая честь — умереть во славу Тевинтера. Я вырос на войне, Эммрик. Той, что началась в Век Бурь… и не заканчивается до сих пор. Он возвращает чашку на стол, не отпив ни глотка: чуть раздраженно, с глухою злобой, которая начинает ворочаться в нем всякий раз, стоит картинам из детства проступить в памяти — мы солдаты, Фульгур, мы должны марать руки, чтобы Империя могла жить!.. не вороти остроухую рожу, неблагодарный мальчишка, лучше скажи спасибо за то, что наставник раздобыл тебе… живое пособие!.. — Между прочим, мне пришлось заплатить за это мясо. Начальник надзирателей за пленными — человек весьма жадный: вероятно, оттого, что вечно голоден; вам доводилось видеть его брюхо?.. распорки для доспехов уже не справляются!.. Прошу возместить мне расходы, господин капитан, когда вам выплатят жалование за новый месяц. — Видишь? От тебя одни убытки, мальчик, а пользы — совсем никакой. Не будешь стараться — я тебя продам. Какой-нибудь славный магистр, любитель миловидных остроухих мальчиков, вдоволь с тобой позабавится, а потом выпотрошит в подвале своего поместья — ты же видел, как потрошат рыбу на рынке в порту?.. Скажи, Квинтилий, его же еще можно продать?.. — Можно, и я даже помогу вам с покупателем, Меркар. Помнится, ввязываясь во все это, я соглашался обучать феномен… а не бездарность. Это слово бьет куда сильнее кулака или тяжелой пощечины; оно врезается под ребра, застывает под зажмуренными веками… Связанный кунари с пустым отсутствующим взглядом — совсем-совсем не страшный. Он… просто мясо. Такое же, какое он обыкновенно забирает с офицерской кухни для отца. Меж уродливых рогов ударяет молния. Руины наполняет запах жаркого. Чудовищного жаркого. Из воспоминаний его выдергивает обратно… Манфред. С настойчивым дружелюбием он предлагает ему сахарницу на блестящем серебряном подносе: видимо, рассудив, что иногда нужно лишь немного подсластить себе чай, и все устроится, — но он едва не сносит ее локтем, когда вцепляется всеми пальцами в ребро стола. — Меня учили убивать, Эммрик. Не исследовать Тень. Не размышлять над природой населяющих ее духов. Мне не давали книг: достать подходящие для ребенка можно было бы только в Круге, но тогда обман отца и наставника вскрылся бы раньше моих двенадцати лет. Вы спрашивали как-то, боюсь ли я смерти. — Ненадолго он замолкает, собираясь с мыслями, а потом поднимает на Эммрика взгляд: — Нет. Я ее не боюсь, потому что мне с детства внушили, что смерть — это я. Эммрик молчит: долго; над его чашкою перестает подниматься пар. Эммрик смотрит: пристально, обеспокоенно, с тревогой профессора, чей ученик во время испытаний снова и снова дает неверный ответ на простейший вопрос. — Только не говорите, что вам жаль. — Он делает первый осторожный глоток и слегка морщится. Подстывший чай — горький и терпкий. На вкус… почти как отчаяние. — Но мне и вправду жаль вас, Рук, и эти слова, поверьте, идут от чистого сердца!.. Неужели никто, никогда не обучал вас должным образом? Даже после того, как ваш талант… перестал быть тайною? — Особенно после этого. — Он равнодушно пожимает плечами: — Я был в настоящем бою и выжил. Доказал, что могу быть полезен. Могу послужить Империи. Большего… от такого, как я, не требуется. Простите, что понимаю преступно мало в ваших рассуждениях о Тени, Перекрестке и прочем. Чаепитие заканчивается в тягостном молчании. Манфред, прибирая со стола, старается быть очень-очень тихим. Нож для цветов — тот же, что нож для плоти. Стебли поддаются легко, и вот уже первый скромный букет, собранный по указаниям Эммрика, заменяет высохший в особой нише на одном из склепов. Любопытные огоньки сопровождают их по всем Садам, липнут к обоим, что-то стрекочут. — Вы им нравитесь, — тепло замечает Эммрик. — Навряд ли. — Острое лезвие проходит опасно близко от кончика указательного пальца. — Это же духи любопытства, им все любопытно. Даже такой, как я. Эммрик не требует объяснений, но под кожей зудит настойчивое желание выговориться, и он… поддается ему. — Что вы знаете о магах кунари, профессор? — Боюсь, как и большинству, мне известны лишь общие факты, — с готовностью подхватывает Эммрик. — Кунари обращаются с собственными магами крайне жестоко. Их заковывают в цепи, им зашивают рты. Само это слово, саирабаз, — «опасная вещь» — на мой взгляд, есть чудовищная несправедливость по отношению к рожденным с магическим даром… — Вещь. Да, верно, — негромко соглашается он, распрямляясь, и отдает Эммрику еще несколько срезанных цветков, желтовато-красных, как рассвет в тумане. — Скажите, а вам знакомо слово «incaensor»? Эммрик чуть хмурится, припоминая, задумчиво покручивает на пальце одно из многочисленных колец. — Вероятно, оно мне встречалось, хотя сейчас я и не вспомню перевод. Книг на тевене в библиотеке Великого Некрополя не так уж много… Впрочем, вам и самому известно, как ревностно в Тевинтере оберегают знания… — Нужно смотреть контекст. Чаще всего оно употребляется в отношении сырого лириума или чего-то столь же опасного; но иногда… иногда это слово обозначает раба с магическими способностями. Такая же, по сути, «опасная вещь», согласны?.. В горле становится сухо, но слова отчаянно рвутся наружу, и он почти хрипит: — В Тевинтере так гордятся тем, что маги свободны, маги правят Империей, а чем я отличался от кунарийского саирабаза?.. Разве что незашитым ртом?.. Отец всегда говорил, что я живое оружие. Его оружие; ведь это он меня подобрал. Милостиво не продал — хотя на вырученные деньги мог бы купить себе легатский чин; убедил отрядного мага меня выучить. Моя цепь не была железной, Эммрик, и никто не закрывал мне лица, но я был скован так же, как эти несчастные. Несколько раз… мне доводилось встречаться с ними в бою. Мои молнии оказывались быстрее. Пожалуй… это было даже по-своему милосердно… — Он замолкает — и снова отводит глаза, чувствуя, как много лишнего сказано. Острые уши дергаются и горят. Ему стыдно за собственную откровенность. — Простите. Иногда я болтаю не меньше, чем Беллара. — Вам совершенно не за что извиняться, Рук, — искренне убеждает Эммрик, и он… отчего-то верит ему. — Скажите, вы позволите… задать один вопрос? Возможно, он покажется вам очень личным… Дело в том, что вы почти ничего не рассказываете о себе, и… — Не думаю, что кому-то хотелось бы знать о моем прошлом: в имперской армии или у Драконов Тени. — Ритуал почти завершен, остается лишь ударить в колокол. — Это вряд ли чем-то поможет делу, да и у каждого из нас хватает скелетов в темных углах… Простите. Неловко получилось. Манфред, мои извинения!.. — Видите? — Эммрик всплескивает руками. — Вы вовсе не такой мрачный эльф, каким пытаетесь казаться, Рук. Чувство юмора у вас точно есть. Может быть, далеко не изящное, но все же присутствует! Улыбка против воли растягивает губы. — Хорошо, Эммрик. Один вопрос. Только один, но я клятвенно обещаю на него ответить. — Рук — не тевинтерское имя, ведь так? Улыбка медленно гаснет. — Нет. — Звучит жестоко и жестко; сердце начинает громче и беспокойней стучать. — Давайте закончим поскорее и вернемся на Маяк. Может, есть новости. Если вы не против. Эммрик выглядит немного озадаченным и, пожалуй, еще расстроенным. Становится стыдно за эту резкость, но он ничего не может с собой поделать. — Пожалуй, следовало использовать иную постановку вопроса… — Я честно обещал один ответ, и я его дал. Если хотите знать, это вообще не имя. Кличка, прозвище. Что-то удобное и подходящее для боя. Мне… не нравится, но въелось уже намертво. — Чуть помолчав, он продолжает: — Пешка или ладья — все едино; это всего лишь фигуры на доске. Фигуры не имеют ни собственной воли, ни судьбы, а я… так не хочу. Я… устал быть чужим оружием в чужих войнах, Эммрик. Меч может затупиться, сломаться, расплавиться в драконьем огне… а я не могу. Мне — нельзя!.. Под пристально-сочувствующим взглядом что-то в нем… ломается, и он признается упавшим голосом: — Фульгур. Вы ведь это хотели узнать — мое настоящее имя?.. Отец назвал меня Фульгур — за молнию, что тянется по всему моему телу. На что-то другое, более изысканное, его ума, забитого приказами, рапортами и славой Империи, увы, не хватило.***
Первую книгу он обнаруживает на комоде возле двери, когда вваливается в свою комнату едва живой после целой недели в Хоссбергских топях. По привычке хочет бросить перчатки на верхнюю деку, швырнуть их в шелестящую кучу старых писем, пустых чернильных склянок и поломанных перьев, но… все это аккуратно сдвинуто в сторону, а на самом краю… лежит книга. Большая, толстая, в темно-зеленом суконном переплете, с серебряным тиснением на корешке. «Основы магического искусства. Редакция тридцатая, дополненная, с комментариями…» Время нещадно стирает имя автора, однако по грубо нацарапанным змейкам на латунных уголках можно догадаться, что учебник — тевинтерский. Наверняка из какого-нибудь Круга. Прошедший проверку годами… и множеством не самых терпеливых учеников. Эммрик. Конечно же, это Эммрик. Кто еще может раздобыть для него подобное? Из учебника торчит целый ворох листов-закладок, под самой обложкой — записка на плотной, очень дорогой наощупь бумаге, выведенная витиеватым, но твердым почерком: «На мой скромный взгляд, отлично подойдет вам для начала. Взял на себя смелость оставить некоторые комментарии в тех местах, которые могут вызвать у вас… затруднения на текущий момент. Дерзайте, Фульгур, и не стесняйтесь спрашивать меня, если что-то покажется вам непонятным. Э.» Позабыв о грязной одежде, не снимая даже сапог, он забирается на диван. Прижимает драгоценную книгу к груди, все еще не веря, что это — ему; что наконец он станет понимать, о чем Беллара, Нэв и Эммрик говорят столь же легко и непринужденно, как о погоде. Он должен будет трудиться упорно и много: шутка ли, наверстать столько потерянных лет?.. Только вот у рвущегося на части мира нет для него ни единого спокойного дня.
