Записки с Маяка и всяческих окраин

      Он избегает оскверненного Минратоса с тех самых пор, как… Нэв запрещает ему там появляться. Не прямо, конечно; подобные решения принимать не ей, но тон ее голоса, ее слова… Легко уловить… истинный смысл, даже если он не звучит:       «Ты сделал достаточно, Рук. Ты только все портишь. Ты здесь не нужен.       Оскверненный Минратос пахнет гнильем и кровью, горелыми телами и жирной золой. Это… тяжелый запах — во много раз тяжелее того, что накрывает захваченный Каринус.       Оскверненный Минратос — красный и черный.       Красного… неизмеримо больше.       Кровь в Портовом Городе стекает с лестниц ручьями. Небо — в дыму таком плотном, что даже не разобрать: день сейчас — или ночь. Паутина темных трещин тянется по выбеленным стенам; волдыри живой скверны, прилепившиеся к камню, мерзко пульсируют.       Красное и черное пузырится под пальцами Змея, и это пугает его куда больше, чем картины развороченных улиц.       — С самого твоего возвращения от тебя одни неприятности! — бушует Тарквин, а Змей — упрямый живучий Змей, по венам которого неотвратимой смертью уже расползается скверна, — защищает его. Как и всегда. С первого дня среди Драконов.       — Рук тут… не при чем. Я сам решил броситься на эту тварь…       — Потому что драконица шла к убежищу! Потому что половина наших к тому времени были мертвы! Создатель, Змей, ты выгораживаешь его с того самого дня, как Сцилла и Тит его к нам притащили! Забавы ради, спешу напомнить! Ему на дело и нашу борьбу всегда было плевать!..       Сцилла и Тит — брат и сестра, двое как одно, магия и меч, продолжение друг друга. Те, кто приводит его к Драконам после недолгого плена у венатори, те, кто пускает его в это странное свое целое, деля друг с другом, как два голодных цетуса — разодранную тушу кита.       — Что с ними? — хрипло выдыхает он. Пальцы покалывает — но и только. Он выдрессирован контролировать свою магию и молнии держит в узде, хотя внутренности его холодеют от самых страшных догадок.       — Сам-то как думаешь? — огрызается Тарквин. — Может, мертвы. Может, нет. Может, угодили в лапы венатори. Уходи, Рук. Просто… уходи, а?       Нельзя избегать чего-то вечно — это известно ему хорошо. Когда на обжитом уже Маяке прибавляется обитателей, а Нэв наконец-то возвращается к ним: тенью себя, еще более холодной, чем прежде, — он готов встретиться с последствиями своего искупления.       Лицом к лицу.       

***

      Нынешний Минратос — больше не красный и черный. Он безжизненно-серый: растерявший прежние цвета, поблекший, затаившийся в страхе перед новыми своими властителями. Дым кое-где еще тянется в небо: свинцово-серое, мрачное; оттенком напоминающее кожу, снятую с кунари.       С очень… большого числа кунари.       Дым заползает кольцами в грудь, вызывает хриплый лающий кашель, заставляет глаза слезиться. Он едкий, он мерзкий, он пахнет жженой плотью и волосом; разрушенными надеждами и отчаяньем, а еще — солью.       Не то морскою солью, принесенной ветром из доков… не то солью пролитых слез.       Нынешний Минратос похож на огромный извращенный могильник, только в нем нет ни капли того величественного покоя, который ощущается в Некрополе на каждом шагу.       «Видишь, что ты наделал?» — взглядом спрашивает у него Нэв.       «Вижу. Знаю. Мне с этим жить», — отвечает он так же — возвращая взгляд. Суетливым жестом глубже натягивает капюшон на глаза. Нэв — личность известная в Портовом Городе, но она умеет неплохо скрываться под чарами; Даврина от пристального внимания бережет начищенный до блеска грифон на сильверитовом нагруднике — венатори нет никакого дела до Серых Стражей; он же…       На доске с объявлениями среди прочих — весьма похожий портрет. Обещание щедрой награды за мертвого или живого… и красно-черный знакомый ярлык, болтающийся на печати в правом нижнем углу.       Хочется сорвать. Сжечь в кулаке гончий лист на себя самого или втоптать его в непросохшую грязь, но всюду — солдаты, собаки, соглядатаи и патрули; — и нужно скорее найти уцелевших Драконов, и нельзя рисковать их жизнями…       Слишком много «нужно». Слишком много «нельзя».       Рынок перед ломбардом — поле отшумевшей битвы. На телегах без бортов — горы трупов; тут и там — пятна крови, въевшейся в древние плиты намертво. Мухи с настойчивостью самоубийц лезут в лицо и глаза, удивленно жужжат над головами: отчего в Империи Гниющего Мяса находится место еще живым?..       — Огонь… отражается эхом. В вечности, — бормочет он, стараясь не смотреть на повешенных.       Все по одежде — Драконы. За мешками не видно лиц.       «А если они — где-то здесь?.. Если…»       — Даже не думал, что венатори могут пасть еще ниже в моих глазах, — мрачным шепотом делится Даврин.       — Могут, — отвечает он, едва лишь двинув губами: — Поверь мне, могут.       Потом… пришедшая из ниоткуда боль стискивает его виски, затылок, лоб: на голову как будто надевают раскаленный пыточный обруч с гвоздями вовнутрь. Запахов и звуков становится слишком много, бледное солнце почти ослепляет, ноги перестают держать. Он спотыкается на ровном месте — и Даврин едва успевает схватить его под локоть.       — Ты в порядке?       — Нет.       Честность в этот миг… не кажется слабостью.       Совсем рядом, едва ли не в паре шагов, огромный бойцовский пес рвется с поводка у патрульного-венатори. Захлебывается злобным лаем, с клыков тягучими каплями стекает слюна.       — Эй вы!..       Не смотреть.       Не оборачиваться.       Не разглядывать мертвых — промедление может стоить жизни еще живым.       Каким-то чудом — чудо наверняка носит имя Нэв Галлус — им удается выскользнуть с площади-ловушки, не ввязавшись в бой.       

***

      Виселиц в Портовом Городе — без счета. Нельзя пройти и десятка шагов, чтоб не уткнуться взглядом в какого-нибудь повешенного. Венатори никого не щадят: ни женщин, ни вчерашних детей — их угловатые худые тела ветер раскачивает сильнее, чем трупы взрослых.       Он готов поклясться, что из этих несчастных и половина не была связана с Драконами, но венатори плевать. Все, чего они хотят — показать городу свою силу, и, если для того нужно утопить Минратос в крови и трупах — они утопят.       Каждый должен знать: их власть безгранична.       Каждый должен знать: их власть дана богом.       «Это ведь наши боги. Наши боги!..» — в ужасе восклицает Беллара еще на Переправе Д’Меты. Привычный мир рушится у нее на глазах, осыпается пеплом с догорающих домов и аравелей; тонет в пятнах ползучей отвратительной скверны.       «Точно не мои», — хрипло замечает он и старается не слушать воплей оставленного позади алчного старосты.       Ледяная магия едва заметно искрится вокруг стиснутых ладоней Нэв. На скулах Даврина проступают желваки.       — Даже порождения тьмы бывают не так жестоки.       Ему нечего на это возразить.       Он отворачивает лицо и поспешно опускает глаза, когда ловит на себе чей-то пристальный умоляющий взгляд. Сперва… он даже не осознает, что перед ним люди, но тут большая куча грязного тряпья приходит в движение… и из нее появляются головы: мужская, женская… сразу четыре детских. В Минратосе и без венатори всегда хватало обездоленных: вольноотпущенникам-либерати запрещено законом иметь хоть что-нибудь свое, даже собственный угол; — но теперь бездомных и людей, потерявших всё, на улицах больше.       Пугающе больше.       Он разворачивается на пятках и делает несколько шагов назад — скорее, скорей, пока Нэв не окликнула и не рассердилась!.. Торопливо отсчитывает монеты, осторожно вкладывает их в дрожащие холодные руки: бросать деньги свысока на пустую бронзовую тарелку для подаяний кажется ему… низостью.       — Купите что-нибудь для детей. И себе непременно.       — Пусть Создатель благословит ваше доброе сердце, господин!.. Пусть благословит!..       Он не похож ни на какого господина, да и Создателю вряд ли найдется место в мире, который перекраивают под себя Эльгарнан и Гиланнайн.       Он кивает — и шепчет едва-едва слышно; не для них — для себя:       — Еще не поздно… принести свет. Еще не поздно!..       Жизнь в Минратосе продолжается. Чуть притихшая под тенями чудовищных перекладин, затаившаяся в проулках, отравленных сладковатым запахом смерти, она… продолжается, только слегка замедляя свой бег, подстраивая биение своего сердца под новых хозяев. Людского плача почти не слышно: только скрипят да щелкают на ветру веревки. Торговцы с прежнею бойкостью зазывают к себе, газетчики размахивают свитками перед самым носом.       — Последние новости, последние новости!       — «Зеркало Минратоса»! Только из печати! Читайте последние новости!       Он покупает несколько знакомых изданий в надежде наткнуться на продолжения романов, так полюбившихся Белл, — она просит его поискать при случае, — но почти на каждом развороте — объявления о публичных казнях.       Указы. Запреты. Молитвы к Эльгарнану и восхваления его — «последней надежды Тевинтера». Снова казни: дата, место, время. Кричащие заголовки расследований о «предателях и врагах Империи».       Если он увидит в газетах имя этой семьи… что тогда? Что он сможет сделать?       Выступит один против всех венатори Минратоса?..       Газеты отправляются в поясную сумку к лечебным зельям и лириуму; вечный дождь Портового Города превращает их в мерзкий и липкий комок, который приходится в спешке — незаметно — отдирать от пальцев.       — Слушайте! Слушайте все! Последние мятежники из «Драконов Тени» схвачены! — Возвещают неподалеку большой разношерстной толпе. Она собирается — или, что вернее, сгоняют ее, — к высокому помосту рядом со входом на Главный Рынок. — С таинственного «Змея» вот-вот снимут маску — вместе с головой! Сегодня! Сегодня у церкви! Приходите пораньше, занимайте лучшие места!..       Он глупо спотыкается, зацепляя один сапог другим. Почти выдает себя, почти врезается в Даврина, поскользнувшись. С раздражением и тихой бранью дергает ниже вымокший капюшон.       «О, да. Мы придем. Мы придем так рано, что все вы останетесь без зрелища!..»       Молнии танцуют на кончиках пальцев, молнии выжигают венатори глаза вместе с половиною черепа.       — Вот так они и вычислили тебя. После Нессуса, — хрипит спасенный Змей. Его глаза кажутся воспаленными и запавшими еще больше; кожа вокруг — темно-серая, ужасно растрескавшаяся: она похожа на сухую землю, много месяцев не знавшую дождя.       Скверна — беспощадная дрянь, но Змей борется.       За жизнь. За Тевинтер.       За лучший мир.       — Молчи. Береги силы, — умоляет он и взваливает Змееву руку себе на плечо. Змей высокий. Тяжелый; у него едва выходит разогнуться. Он мог бы… попросить Даврина, вот только судьба уцелевших Драконов, Змея, судьба Минратоса — его и лишь его ноша. Он не вправе просить о помощи. Никого. — Мы тебя выведем.       — Вы привлечете ненужное внимание. Готов поклясться, венатори уже идут по вашему следу. Я справлюсь, Рук, — отмахивается Змей от его неуклюжей заботы. — Я знаю этот город так же хорошо, как цетус знает море, в котором он плавает.       — Поэтому ты и попался?..       В словах его нет ни тени желания задеть, или обидеть, или поглумиться над Змеевым пленом и едва не случившейся казнью… только Нэв все равно сердится:       — Рук, как ты можешь…       — Я помогал нашим. Кое-кого все-таки удалось вывести через катакомбы, пока не хлынули порождения тьмы. Тогда-то меня и взяли.       — Гектор… Лорелея… — Закончить фразу ему не хватает сил: в горле становится сухо, как на пустошах Андерфелса.       — Знаю. И венатори заплатят. Сполна, — мрачно обещает Змей. Он держится за отбитые ребра, вздернув голову гордо и высоко, а дышит — по-прежнему сбито, с присвистом. Его немного шатает; к спасительным переулкам, темнеющим за громадою церкви, Змей направляется не самой твердой своей походкою.       На границе света и тьмы он вдруг замирает. Нахмурившись, смотрит через плечо.       — Рук. Помнится, ты справлялся кое о ком. Юг Портового Перекрестка. Мне очень жаль.       Из легких вышибает весь воздух. Тело забывает почти как дышать. Забывает, что оно — живое. Хочется орать и выть от бессилья, только голоса нет; и скоро здесь будет полным-полно венатори; и кто-то тянет его прочь, а он упирается: и посохом, и ногами…       «Перестань упираться, остроухий дурак! И реветь перестань! Квинтилий мертв, они все мертвы, и мы будем тоже, если не выберемся отсюда!.. Давай, пошевеливайся!.. Почему, ну почему ты не справился?! Нас теперь ждет трибунал!.. Глупый слабый мальчишка, нужно было продать тебя, пока не стало слишком поздно!..»       Спустя мгновения, что кажутся ему вечностью, не меньше, — тело вспоминает, что оно живое… но при этом забывает напрочь о своих костях. Крохи последних сил уходят просто на то, чтоб не рухнуть, не впечататься коленями в непросохшую грязь, щедро смешанную с кровью и нечистотами.       — Юг Портового Перекрестка, — хрипло произносит он, выпутываясь кое-как из могучей хватки — все это время его держит Даврин. — Нам нужно туда.       — Не нужно. — Голос Нэв непривычно смягчается, почти умоляет: — Тебе туда не нужно, Рук.       — Я… должен увидеть сам. Убедиться… Нэв, они ведь из альтусов! Сцилла должна была унаследовать место отца в Магистериуме! Их не могли просто взять и…       — Повесить, как простолюдинов? — Нэв заканчивает за него фразу, скрещивая руки на груди и вздергивая бровь. — Могли. Как мятежников и врагов Империи. Во устрашение других. Венатори так обычно и поступают, разве нет?       Ему нечего на это возразить.       — И что потом? — продолжает Нэв. — Что ты сделаешь, когда убедишься?       Она не может не догадываться о его намерениях, но отчего-то хочет, чтобы он проговорил их. Признался вслух.       — Я… попробую их снять. Они… Так нельзя. Так не должно быть!..       — А другие? Что же другие? Безвинные жители, рядовые Драконы? С ними так — можно? Они — пусть висят? Они — пусть гниют?       Он молчит. Попросту не находит слов: ни красивых, ни правильных… никаких. Так нельзя; так ни с кем нельзя, и венатори за все ответят; он непременно выжжет из Минратоса эту заразу, как только…       Как только они разберутся с богами.       В маленьком темном проулке, временном их убежище, воцаряется тишина. Долгая, гнетущая. Почти осязаемая.       Нэв нарушает молчание первой:       — Рук, послушай. Если снимать — то всех. Каждого. Не делая исключений; но, если мы так поступим…       — Венатори перевешают еще больше, — хмуро соглашается Даврин. — Просто потому, что могут. Нэв права, Рук. Лучше… не лезть в это дело. Мне оно тоже не по душе, поверь; но сейчас и впрямь лучше не лезть.       Он прикусывает до крови нижнюю губу и отворачивает в стену лицо. Виновато опускает голову. Желание выть — не проходит, глаза уже щиплет из-за подступающих слез. Сердце — маленькое, трепыхающееся — колотится где-то в горле.       Они оба правы. Конечно же, они правы, и его безрассудный поступок будет стоить жизни многим безвинным людям; а мир и так погибает в корчах из-за проклятой скверны и проклятых богов; и спасать нужно живых; мертвым уже не помочь, но…       Низкий потолок тайного хода с грохотом обваливается у них за спиной; они втроем едва успевают выскочить. Холодный смрадный воздух самой настоящей волною сбивает с ног, бросает его вперед, коленями на острую прибрежную гальку. Столп огня, поразительно похожий на огромную пламенную птицу с распростертыми крыльями, взметается в небо над разгромленным поместьем магистра Флавиуса. Он готов чем угодно поклясться: видно со всех концов города.       Сцилла заливисто смеется, победно вздергивая вверх сумку с добытыми документами. Ее безупречные черные локоны щедро покрыты пылью и мелкими камушками, но приводить прическу в порядок Сцилла будет уже потом, когда они доберутся до неприметной квартирки над ломбардом; а сейчас она кидается на шею брата и громко шепчет, что сегодня он был особенно великолепен с клинком. Тит охотно целует ее в ответ, сгребая в объятия; он всегда поддается сестре, следует за ней покорною тенью. Оба… кажутся ему пьяными: из-за успеха их нынешней вылазки, из-за того, что им удается вновь ускользнуть от смерти — и от бессчетного числа венатори, собравшихся у «гостеприимного» магистра Флавиуса… Пить по-настоящему будут уже после, в квартирке, где за скромною дверью таится роскошь, достойная Дворца Архонта.       По-другому они — наследники благороднейшего и древнейшего дома Северин — жить не могут… и, пожалуй, еще — не хотят.       — Manaveris Dracona! — По-прежнему веселится Сцилла, запрокидывая голову к ночному небу. Море Нокен шелестит в темноте, прикатывает все еще смирные волны к пологому берегу, но ветер уже поднимается, глубоко за полночь будет шторм.       Она говорит: «Долгой жизни Драконам».       Отчего-то ни Сцилла, ни Тит никогда не произносят: «Принеси свет». Только… вот это, на древнем тевене, как будто особые слова Драконов, по которым они обыкновенно узнают друг друга… слишком простые, незначительные, недостойные их.       — Ну, и нам, конечно, долгой счастливой жизни!.. Без венатори, продажных магистров и всяческих прочих ублюдков!       — Да! Ты совершенно права, сестрица! Безо всяческих прочих ублюдков!       Оставив брата в покое, Сцилла направляется к нему: неизменно-танцующим шагом. Она и сражается так же: легко, играючи, словно все вокруг — не взаправду, словно она — бессмертная героиня из какой-нибудь пьесы, поставленной на уличных подмостках Минратоса; и с ней ни за что, никогда не случится дурного. Тонкие нити молний скользят по длинным изящным пальцам, скрытым в перчатках, улыбка блуждает на ярких губах. За несколько месяцев, проведенных рядом с Титом и Сциллой, ему хорошо удается узнать… этот жадно-отчаянный голод, что прячется за нежной улыбкою, но, как и в самый первый раз… он не может отвести взгляда. Не может… даже пошевелиться.       Наверное, так чувствует себя рыбешка, оказавшаяся прямиком перед раскрытою пастью цетуса.       Сцилла и Тит любят цетусов: чернильные морские змеи, кусающие себя за хвост, оплетают их кисти. Сцилла выбирает правую руку, Тит — левую.       Двое как одно. Магия и меч. Продолжение друг друга…       Вот уже несколько месяцев в этом их странном целом, странном единении… существует еще и он.       — У тебя кровь, Фуль. Вот тут. — Сцилла снимает перчатку, по привычке сдергивая ее зубами, но этот жест не кажется ему вульгарным — уже давно. Чужая кровь на лице подсохла, пальцем — не оттереть, а потому… по его щеке влажно скользит ее язык. Затем… губы находят губы, и он чувствует ее голод, ее упрямую жажду жизни, ее желание… Она всегда целует так, словно в последний раз, словно будущее уже не наступит: ни для нее, ни для него, ни для мира; и оттого… следует успеть, непременно следует успеть, пока не стало слишком поздно!..       Сцилла терзает его губы и с жадностью вылизывает рот. Запускает пальцы в волосы, притягивает ближе, надавливая на затылок. Направляет, подчиняет своему желанию; заставляет… гореть вместе с нею.       Все внутри него вспыхивает, как сухостой при диком пожаре; Сцилла чувствует — и смеется. Слегка отстраняется.       — Присоединишься, братец?..       За спиной поскрипывает галька. Через несколько мгновений сзади прижимается Тит. Он высокий, он сильный, он пахнет боем — и желанием тоже; знакомая твердость упирается почти в поясницу.       — Могла бы и не спрашивать, сестра. Прекрасно ведь знаешь: я не откажусь…       Сцилла подцепляет его подбородок, отворачивает в сторону и слегка назад — делится. Тит сразу же хватает его за плечо, целует требовательно, с приглушенным рычанием, пускает в ход зубы.       Зажатый меж ними, он совсем теряет себя. Сгорает под их касаниями, плавится, не зная сам, в какую сторону податься… К счастью, Сцилла все решает за него.       За всех них.       Как, впрочем, и всегда.       — Здесь холодно и твердые камни. Предлагаю… все же продолжить в постели, при свечах и с хорошим вином. Дотерпите, мальчики?..       — Я должен туда пойти, — наконец говорит он Нэв. Слова выходят хриплыми, слабыми. Жалкими. — Я должен убедиться. Должен увидеть сам и… попрощаться с ними, если это правда. Обещаю: я не стану делать глупостей.       — Хорошо, — вдруг неожиданно легко соглашается Нэв. — Сходи. Убедись. Мы будем рядом.       

***

      Мясо с тушеными овощами пахнет чудесно: чуть сладковато из-за вина, чуть терпко из-за специй с рынка Тревизо. Сегодня, пожалуй, Луканис даже превосходит самого себя, но у него нет аппетита. Мясо отдает отчаянием и пеплом. Овощи по вкусу — гниль да зола.       Контрабандное кунарийское какао, точь-в-точь такое же, какое он пьет все детство и юность до самого своего побега из Каринуса — я не стану звать этот город Вентусом, отец, в кошмарах я умираю на его улицах каждую ночь, я больше так не могу, не хочу, отпусти меня, отпусти!.. — остывает-сгущается в чашке. При беглом взгляде начинает казаться, что белоснежный, дорогой до неприличия антиванский фарфор до краев полон жидкой шевелящейся тьмы…       Или скверны.       Он смотрит на вилку, подрагивающую в руке, но видит пред собой лишь тела, которые раскачивает ветер.       Та же простая одежда рядовых Драконов. Те же грубые мешки на головах, скрывающие лица.       Наверное, перед казнью венатори отбирают у них прежнее платье — вместе с последними крохами гордости, с последним их правом называться наследниками дома Северин…       От прочих повешенных Сциллу и Тита отличают деревянные таблички со светящимися рунами, которые водружают им на грудь, чтобы все видели и все знали: вот что бывает, когда кто-то осмеливается выступить против истинного порядка вещей. Ни благородство крови, ни магический дар не станут спасением. Скорее, напротив: сделают вину… еще тяжелее.       «Сцилла Домна Северин, предательница Империи».       «Титус Фабиан Северин, враг Тевинтера».       На мгновение ветер соединяет их руки, уже тронутые пятнами разложения. Чернильные цетусы переплетаются друг с другом, перетекают один в другого…       Совсем как при жизни.       Он узнает их именно по этим цетусам, которых… прежде так любит разглядывать, трогать, пуская на кончики пальцев самую слабую искру… В ответ Сцилла и Тит с неподдельным интересом изучают молнию, отпечатавшуюся у него на груди и спине…       С жалобным звоном вилка соскальзывает со стола. Падает на пол — Ассан, привычно расположившийся возле его стула, удивленно клекочет, вскидывая голову от миски. Уши его беспокойно дергаются вверх и вниз; но у него не достает силы даже погладить их, ласково потрепать, успокоить встревожившегося маленького грифона.       — Спасибо за ужин, Луканис. Ты превзошел самого себя. Очень вкусно.       — Весьма польщен, Рук, но… ты ничего не съел.       — Прости… те. Пожалуйста. Все. — С грохотом отодвинув стул, он кое-как выбирается из-за стола. — Я… просто… не могу.       Приходится заткнуть ладонью рот и спешно вывалиться наружу. На воздухе, который вовсе не воздух, становится легче.       Хочется усесться прямо здесь, на пороге, обхватить колени руками и уронить на них голову, но дверь может распахнуться в любое мгновение, а его не должны видеть жалким, ведь «хэй, Рук, кто справится с этим лучше тебя?»       Да как вообще можно справиться с бессмертными богами?!       И… так ли он виновен в их свободе?       Что у Соласа был за план?..       Он стоит неподвижно несколько долгих минут, слыша все, о чем говорят в столовой.       — Что это с Руком?..       — Мы были в Минратосе.       — Венатори…       Остаток фразы тонет в громком протяжном скрипе двери.       — Какой, должно быть, удар для бедного юноши… Думаю, среди моих запасов найдутся подходящие травы…       Он испуганно дергается, словно уличный вор, которого ловят за руку; даже успевает придумать сбивчивое признание — простите, что испортил вам ужин и всех перепугал, простите, мне просто кажется, что и меня вздернули вместе с ними; я… правда в порядке, не нужно трав, Эммрик; у нас нет времени, боги не станут ждать, какие откуда вести?.. Арлатан, Лавенделл, Тревизо?.. Я готов, я пойду, я сейчас!.. — но это всего лишь Ассан.       Большая пернатая голова прижимается к его бедру, трется приязненно: Ассан любит, когда его гладят, дают всякие вкусности или возятся с ним.       Он опускает руку меж грифоньих ушей. Бездумно перебирает перья, ласково почесывает, а потом… встает на одно колено и обнимает Ассана за шею, пряча в сгибе локтя лицо. Слезы уже не просто подступают: текут, текут безобразно, не останавливаясь; и все лицо у него — мокрое и позорно горит…       — Я справлюсь, — уверяет он шепотом: не то Ассана, не то самого себя. — Я должен.       Добравшись наконец до собственной комнаты, он устало опускается на пол рядом с диваном. Подтягивает колени к груди, обхватывает их руками, роняет на них гудящий, истерзанный болью лоб.       В такой же позе: забившегося в угол грязной клетки, напуганного криками, телами венатори и вспышками стихийных заклинаний — его находят они. Слишком красивые, слишком роскошно одетые для такого места; слишком молодые… и слишком отчаянные.       Они всегда, во всем — слишком.       — Кто это у нас тут? Живой?.. Ну надо же! Братец, а тут живой эльф. И прехорошенький!.. Интересно, почему эти ублюдки держат его отдельно?.. Он особенный? Эй, милашка-эльф, признавайся, ты особенный? Как тебя зовут?       Ногти царапают руки до крови.       — Мы, конечно, очень признательны вам за деньги, сведения и помощь, но то, как вы действуете…       — Ах, не будь занудою, Тарквин!.. Без наших денег вы были бы не Драконами, а грязными ящерицами, копошащимися в мусорных кучах на задворках Минратоса. Так что уясни следующее: ты не цепляешься к нам, а мы не цепляемся к тебе. Все честно, все довольны. Так ведь, брат?..       — Согласен, сестрица. И да, Змей разрешил оставить эльфа. Пойдешь против Змея?..       — Ты теперь Дракон Тени, Фульгур. Ты счастлив?..       — Ну конечно, он счастлив. Только посмотри на него!..       Они считают себя… неуязвимыми. Неуловимыми; слишком умными, чтобы попасться венатори. Днем, сопровождая родителей на важных приемах, они с холодной вежливостью улыбаются почти разоблаченным магистрам, а ночью, переодеваясь в черное, расшитое золотыми и серебряными драконами, потрошат поместья хозяев в поисках грязных тайн, переписок, архивов, красного лириума…       Порой… они продают в такие дома его, а через несколько дней, когда он успевает разузнать нужное, — вытаскивают. Всякий раз — безрассудно рискуя.       …Нагая Сцилла лежит поперек кровати, раскинув руки и ноги; ему и Титу приходится ютиться по краям, благо постель в их квартирке над ломбардом широкая и вполне может вместить троих.       — Вот что за чудовищная несправедливость… Мы с тобой делаем всю работу, а она все равно засыпает первой.       Он отворачивается, смущенно прикрывая глаза. Быть в этом их целом, быть между ними — странно и, пожалуй, совсем неправильно, однако же… ему нравится чувствовать себя нужным. Полезным, важным — не только из-за собственной магии.       «Магия есть искусство. Тонкое искусство для благородных», — учит его Квинтилий. Сцилла и Тит — благородные наследники дома Северин, а он — приемыш-эльф из безымянной рыбацкой деревушки под Каринусом, дезертир, сбежавший из имперской армии, но отчего-то… они все же хотят видеть его рядом с собою.       Они добры к нему — с самого первого дня их знакомства; а кто-то еще, хоть когда-нибудь, — был?..       — Знаешь, Фуль… — Тит редко заговаривает с ним первым; обычно всегда подхватывает за сестрою: — Я так ее люблю… Мою Сциллу, мою взбалмошную, упертую Сциллу, получившую магический дар за нас обоих… Когда стало ясно, что мне ничего не перепало, отец ужасно бушевал, а я… я гордился!.. Моя сестра станет магистром! Она будет великой!.. Я так люблю ее, Фуль… — Его пальцы осторожно и невесомо касаются блестящих черных локонов Сциллы, разметавшихся по простыням. — Знаю, братья не должны спать с родными сестрами, даже для Тевинтера это слишком, но… мы иначе не можем; мы близнецы: одна душа, разделенная двумя телами и вечно жаждущая воссоединиться. Знаешь… я бы за нее умер, Фуль. Не колеблясь ни мига. Вот как я ее люблю. Нет — лучше бы я умер вместе с нею. Вот так… было бы славно.       — Надеюсь, вы вместе, — шепчет он в пустоту комнаты, поднимаясь. Ноги затекают, холодные ступни чуть покалывает. — Где бы вы ни были, вы — вместе; и свет отражается для вас эхом — в вечности.