На полной громкости

Загородный дом Мин Юнги находился в лесистой местности к северу от Сеула. Это было архитектурное воплощение холодного минимализма. Бетон, стекло и металл, скрытые за трехметровым забором с колючей проволокой под напряжением. Здесь не было прислуги, только автоматизированные системы контроля и глухая, мертвая тишина, которую нарушал лишь шелест сосен. Юнги втолкнул Чимина в гостиную. Панорамные окна выходили на темный лес, но Чимин знал, стекла бронированные, а замки управляются дистанционно с телефона Юнги. — Добро пожаловать домой, Чимин-а, — Юнги небрежно бросил ключи от машины на мраморную столешницу. Его голос был спокойным, почти ласковым, что пугало сильнее любого крика. — Ты ведь скучал по нашему уюту? Чимин молчал. Он стоял посреди огромной пустой комнаты, все еще кутаясь в пиджак Чонгука, который пах виски, пылью студии и той самой ночью, которая теперь казалась сном из другой жизни. — Сними это, — Юнги подошел ближе, кивнув на пиджак, — От него пахнет дешевым бунтом и поражением. Ты выглядишь в нем как жалкая подстилка, которую использовали и выбросили за ненадобностью. Юнги не стал ждать. Он сорвал чужую вещь с плеч Чимина и швырнул её в камин. Вспыхнуло пламя, пожирая дорогую ткань, и Чимин почувствовал, как вместе с этим дымом исчезает его последняя опора. — Садись, — Юнги указал на огромный белый диван перед телевизором, занимавшим половину стены, — Сейчас начнется то, ради чего ты так старался. Юнги нажал кнопку на пульте. Экран ожил, заливая комнату резким голубоватым светом. Прямой эфир. Срочные новости. В кадре холл агентства, десятки микрофонов и вспышки камер, от которых слепило глаза. Из дверей вышел Чонгук. Он выглядел безупречно. Намджун стоял рядом, положив руку ему на плечо, жест поддержки, который выглядел как захват. На Чонгуке был строгий костюм, волосы идеально уложены, лицо непроницаемая маска из холодного мрамора. — Слушай внимательно, — прошептал Юнги, наклоняясь к уху Чимина, — Посмотри, как твой герой защищает твою честь. Диктор задал вопрос об инциденте в особняке и о связи с неким Чимином. Чонгук поднял глаза. Его взгляд был направлен прямо в камеру, но он казался мертвым. — Весь этот инцидент досадная ошибка, — голос Чонгука был ровным, механическим, словно он читал текст с телесуфлера в своих глазах, — Я не имею никакой связи с этим человеком. Пак Чимин сталкер, который преследовал меня несколько недель. В ту ночь я просто пытался пресечь его попытки шантажа. Мне жаль, что мои фанаты были встревожены этой грязной историей. Я обещаю впредь быть осмотрительнее в выборе тех, кто оказывается в моем окружении. — Нет, — Чимин зажмурился, чувствуя, как в груди что-то с треском ломается, — Он не мог, он обещал. — Он обещал тебе сказку, а выбрал свою задницу, — Юнги выключил телевизор и повернул голову Чимина к себе, заставляя смотреть в упор, — Ты для него грязный эпизод, Чимин. Ошибка в коде. Ты верил, что он бросит мировые туры и миллионы долларов ради парня с разбитой психикой? Ты мусор, который Намджун выставил за дверь, а я подобрал просто из старой привычки. Ты никому не нужен, кроме меня. Юнги встал, расстегивая запонки на рубашке. Его движения были расчетливыми, холодными. Он не бил Чимина, но каждое его слово действовало как удар током, уничтожая остатки самооценки парня. — Теперь, когда ты убедился, что ты один, давай восстановим порядок вещей. Юнги схватил Чимина за волосы и потащил в спальню. Чимин не сопротивлялся, в нем просто не осталось сил. Он был пустой оболочкой. Юнги толкнул его на кровать и навис сверху, блокируя всякую возможность движения. — Ты мой, Чимин. Ты всегда был моим. Это тело, эта кожа, эти стоны они принадлежат мне по праву собственности. Это был интим через силу, акт обладания, лишенный даже тени нежности. Юнги раздевал его грубо, не заботясь о том, что ткань врезается в кожу. Когда его холодные руки коснулись бедер Чимина, тот вздрогнул, но не издал ни звука. Юнги действовал методично, восстанавливая свои права, вбивая в Чимина осознание его никчемности. Чимин лежал, уставившись в потолок, где плясали тени от сосен. Он ментально пытался уйти, закрыться в той самой пыльной студии, где было тепло и пахло дождем. Чтобы не сойти с ума, он закрыл глаза и начал представлять, что эти руки горячие, а не холодные. Что этот шепот хриплый и искренний, а не ядовитый. Это Чонгук, это Чонгук. Билось в его голове, как заклинание. Он вызывал в памяти образ Чонгука из библиотеки, его отчаянные поцелуи, его признания в слабости. И это было его самой большой ошибкой. Наложение образа Чонгука на реальные, жесткие действия Юнги делало пытку невыносимой. Чимин чувствовал, как его предает не только Юнги, но и собственная память. Фантомный Чонгук в его голове смешивался с реальным насильником, превращая акт любви в акт осквернения. Когда Юнги вошел в него, сухо, властно, без тени подготовки, Чимин закусил губу до крови, чтобы не закричать имя того, кто только что отрекся от него на глазах у всей страны. — Ты чувствуешь? — хрипел Юнги, двигаясь в нем с механической жестокостью, — Ты принадлежишь мне. Никакой айдол не спасет тебя от этой правды. Ты моя тень. Чимин чувствовал только пустоту. Он физически ощущал каждое движение Юнги, каждую каплю его пота, падающую на грудь, но его душа была далеко. Он представлял, как Чонгук в той студии закрывает дверь на ключ. Он представлял, что эта боль цена за то, чтобы Чонгук остался сиять на своем небосклоне. Когда Юнги закончил, он не обнял его. Он просто встал, привел себя в порядок и посмотрел на Чимина, который лежал среди смятых простыней, как сломанная кукла. — Душ в той стороне. Одежда в шкафу, только то, что я купил. Завтра приедет врач, проверит твои нервы. И не вздумай подходить к окнам. Сигнализация сработает раньше, чем ты коснешься стекла. Дверь спальни закрылась, и Чимин услышал отчетливый щелчок электронного замка. Он остался один в стерильной, технологичной клетке. Он посмотрел на свои руки, на них все еще виднелись синяки от пальцев Чонгука. Две ночи. Две абсолютно разные ночи. Одна подарила ему надежду на спасение, вторая окончательно похоронила его заживо. Чимин свернулся калачиком, дрожа от холода, который шел изнутри. Он знал, что Чонгук лгал в эфире. Он видел это по его глазам. Но знание этой правды не делало его положение легче. Оно делало его невыносимым. Он был заперт с человеком, который ненавидел его душу, ради спасения человека, который только что публично убил их общую любовь. Где-то далеко в Сеуле Чонгук, вероятно, смывал грим после пресс-конференции. А здесь, в лесной тишине, Пак Чимин окончательно перестал существовать как личность, становясь просто объектом в коллекции Мин Юнги. На тумбочке зловеще мигал датчик системы безопасности. Охота закончилась. Началось долгое, мучительное угасание.