Цена

4.1 Долина Я поднялся на верхнюю дорогу впервые за две недели. Ноги несли туда, куда всегда несли после гона: наверх, на воздух, подальше от избушки, в которой я эти две недели скулил, дрочил и никого не убил. Награда за выдержку скромная: живой, никого не порвал, тряпки сжёг. Тридцатый раз подряд. Календарь у меня козлиный, счёт мне давно не интересен, но тело считает само и не сбивается. Мышцы после гона ныли как после драки с самим собой, и это была, считай, правда. Копыта — сбиты. Спину — ломило. Жопа — натёрта. Член — саднил так, что я бы сейчас ему самому посочувствовал, если б он был отдельным существом и не жил при мне тридцать с лишним лет на правах упёртого, безмозглого, но верного сожителя. Ничего, на козле быстро заживет. Шерсть на бёдрах торчала колтунами — я вымылся в ручье только вчера вечером, кое-как, и сегодня собирался вымыться ещё раз, уже дома, по-человечески. Или, точнее, по-козлячески. Но тщательно. Весна уже дошла до долины. Долина же, сука, уже давно и окончательно дошла до меня. Снег сошёл с южных склонов неделю назад — я это чуял через стены, по сырому ходу воздуха. Теперь увидел: чёрная дышащая земля; клочья последнего снега только в тенях под елями, как шерсть после линьки; ручьи полные, мутные, злые, тащат всё, что не успело вцепиться. Воздух пах талой водой, прелой хвоей, прошлогодней падалью и ещё той особой нотой, которую ставит не природа, а чья-то ответственная рука, поджигающая накопившуюся за зиму солому во дворе. Где-то внизу. Кто-то навёл порядок раньше меня. Я встал на привычное место. На этот камень я поднимался каждый раз, когда возвращался из лесной избушки после гона: сперва сюда, потом уже домой. Камень подо мной был мокрый и холодный. За тридцать лет я выгладил его до ровной выемки под правую ногу: копыто у меня тяжёлое, вес на задней, и камень с годами уступил. Это была моя выемка. Никто другой её не выдавит. Тело имеет свою память о местах, и место — свою память о теле. Когда они трутся друг о друга тридцать лет подряд, это уже не просто привычка. Внизу лежала долина. Широкая, пологая, вдоль реки — как открытая ладонь. По краю её держали горы, тяжёлые, с долгим снегом на макушках, который за тридцать лет ни разу не сходил целиком, а только чернел и отступал глубже в камень. Серый камень. Тёмное дерево. Река, распухшая от талой воды, серая, в пене у поворотов. Дороги, раскисшие до первой грязи. Сёла в нижней трети — три, и городок у поворота, Белые Ключи, в котором отсюда видны только крыши, храм Чернобога тёмным пятном и храм Солнцебога у моста. Дальше пашни, пруды, сады, в которых ещё не началось цветение. Ещё дальше — туман у перевала, за которым чужой мир. Я за перевал не ходил тридцать лет и идти не собирался. Не из страха. Не из слабости. Просто не видел, зачем. Это был мой край. Я знал, где весной размывает дорогу у рябиновой балки и когда её чинить — не в начале схода снега, а в конце, потому что в начале глина держит, а в конце бежит. Знал, где растет лучший дуб — вверху, у кряжа, с теневой стороны, где волокно плотнее. Знал, у кого в какой год чья баба рожает, у кого пропала скотина и кто из-за этого спал последнюю неделю в хлеву, чтоб не проспать следующую. Знал, что старый Стрый опять запил, потому что сын его вернулся из ополчения не целым. Знал, что Радша к лету поставит новый горн: со старого идёт неправильный дым. Знал, чей это дым тянется снизу сейчас — Кривой Брод жжёт накопившуюся зиму. И знал, что через час ветер принесёт этот дым сюда. Мне было пятьдесят шесть по этому телу. По обеим жизням — под сто сорок. Рядом уже не было ни одной живой суки, с которой я прожил эти тридцать лет. Бажен и Дарка лежали под дубом у дома. Вокруг — только я, долина и притирка, которая за это время сделала из нас одну вещь. Я её не охранял. Не обходил границ. Не ставил знаков. Но если бы в долину вошло чужое, она первой бы мне шепнула — ветром, запахом, сбоем в голосе птицы, неправильной тишиной у колодца, — и я услышал бы раньше головы. Такая у нас была договорённость. Не клятва. Привычка. Я постоял. Тело ещё гудело от двух недель скотства, голова плыла от недосыпа и воды, которой я после гона хлестал вёдрами, как последний дурак. Но дыхание шло уже своё. И я пошёл вниз. 4.2 Бранко Бранко ждал у двора с утра. Я это понял по трём вещам: по запаху — чистый, тёплый, с подмытым, уже почти выветрившимся запахом крови, а значит, радость, не страх; по тому, что коня он привязал к дальнему кольцу, чтобы скотина не объела мой молодой куст шиповника; и по крыльцу, где под ногами у него лежал свежий отпечаток — переступал с ноги на ногу, земля вокруг притоптана. Не просто зашёл на минуту. Ждал. И ждал так, как ждут не мастера, а ответа от мира: да или нет, живы или нет, пронесло или сейчас опять платить. Я свернул с тропы, вышел из-за сарая. Он обернулся. Когда-то этот же Бранко прятался за материнским подолом и таращился на меня так, будто я могу в любой момент снять с головы рога и ебануть ими ему прямо в лоб. Подойти близко боялся. Говорил быстро, тонко, а потом сам пугался собственного голоса. Теперь передо мной стоял взрослый мужик. Не старый и не молодой уже, а в том хорошем, тяжёлом возрасте, когда плечи сами знают своё место, руки пахнут делом, а тревога у человека уже не за себя, а за дом, бабу и то, что орёт в люльке или вот-вот заорёт. На лбу синяк, левая бровь рассечена коркой, рубаха чистая, но надета кое-как, будто натянул в темноте и не заметил. Не спал. Или спал урывками, сидя, как пёс у двери. Улыбка у него была такая, что я понял всё раньше, чем он открыл рот. — Миха. — Бранко. — Родила. — Сама? — Сама. — Жива? — Живая. Оба живые. Я коротко выдохнул. Не вслух. Плечи у меня просто опустились на толщину пальца; в Бранко, видно, было достаточно своей нервной дури, чтобы это заметить. — Мальчик? — спросил я. — Мальчик. — А я тут дрочил в лесу, — сказал я. — Поздравляю. У него дёрнулся угол рта. Стыдно было смеяться над моим признанием, но удержаться невозможно: он не спал трое суток, и всё в нём рвалось разом — страх, гордость, усталость, та тупая счастливая дурь, которая приходит к мужику, когда его мир вдруг не развалился, а, наоборот, прибавил ещё одну живую пасть. Я этого и хотел. Человек, только что ставший отцом, должен смеяться. Ему это ещё пригодится. Он всё-таки фыркнул, потёр ладонью рот и покачал головой. — Ты и в такой день без хуйни не можешь. — В такой день особенно надо, — сказал я. — А то вы, отцы, с перепугу делаете такие рожи, будто вас самих только что родили жопой вперёд. Он снова дёрнул ртом. Уже свободнее. Я смотрел на него и думал, как у людей идёт время. Вот так. Сначала сопливый пацан, который боится рогатого мужика и прячется за мать. Потом работник. Потом хозяин двора. Потом муж. Теперь вот отец. На людях время видно ясно, если ты живёшь на одном месте достаточно долго: голос ниже, кость шире, шея крепче, взгляд короче и тяжелее, а радость уже никогда не бывает без страха. Всё идёт как положено. Из мальчика — в мужика, из мужика — в того, за кем потом останется дом. На мне оно ложилось иначе. Не сушило, не просаживало, не превращало в дряхлую мудрую хуйню, которой хочется накрыться, как старым пледом. Только добавляло веса. Плечам, шее, груди, рогам, голосу, самому силуэту. Я не молодел и не стоял на месте — просто с каждым годом становился тяжелее, крепче, опаснее и, хуй с ним, красивее той звериной зрелостью, в которой уже нет ни одной случайной линии. Рядом с Бранко это особенно чувствовалось: он вошёл в мужскую пору, а я за эти тридцать лет дошёл до полной меры и в ней стоял. Он тоже это чувствовал. Люди всегда чувствуют. Потому и держатся рядом со мной ровно, без лишней бодрости. — Знак сделал? — спросил он. — Давно. Я зашёл в сени, взял со столика у двери доску — сделал её ещё прошлой осенью, в первую неделю большого заказа, чтоб руку не забивать одной тяжестью. Маленькая, гладкая, с гусем в углу. Гусь вышел упрямый, с вытянутой шеей, с глазом, в котором хватало и глупости, и решимости, чтобы любая мать кивнула. Не нежный. Правильный. Такой не даст ребёнку слишком рано решить, что мир вокруг добрый. Бранко взял доску двумя руками — осторожно, как берут хлеб у старшего. Не потому что я старший. Потому что у нас такие вещи не хватали одной лапой на бегу. Попросил — поблагодари. Взял — держи как надо. Мир, может, и глухой, но за неуважение любит отвечать с выдумкой. — Положи под голову. В первую ночь. Потом под люльку. — Понял. Он кивнул, но не ушёл сразу. Постоял, провёл большим пальцем по краю доски. У людей после родов всегда одно и то же: хотят уже бежать обратно, потому что дома там баба, кровь, тряпки, младенец и новая жизнь, которая ещё сама не знает, как ей дышать, — и одновременно на секунду застревают, потому что страшно отвернуться. Вдруг за спиной что-нибудь передумает. — Как Лепа? — спросил я. — Белая как мука. Орёт на всех. Значит, живая. — Это да, — сказал я. — Мёртвые обычно потише. Он фыркнул. — Мать её сидит при ней. Моя во дворе командует, как будто это она рожала. Я туда соваться уже боюсь. — И правильно. В доме, где две бабы и новорождённый, мужик нужен только чтобы таскать воду, дрова и вовремя исчезать с глаз. — Этим и занимаюсь. — Вот и занимайся дальше. Не умней. — Поздно, — сказал он. — Я уже отец. — Тогда пиздец тебе. Теперь он засмеялся по-настоящему. Коротко, хрипло, выдохом. И сразу стало видно, какой он вымотанный. Под глазами тень, губы сухие, лицо держится на упрямстве и на том, что всё-таки пронесло. Хорошая, честная мужская усталость. Не та, что размазывает человека. Та, после которой он становится плотнее. Он повернулся уйти. И вот тут я его увидел. Не глазами. Другим. Тем, что за тридцать лет из дара стало боковым зрением на мир — как нос постоянно сортирует запахи, а ты даже не замечаешь. Я увидел линию Бранко: прямая, плотная, ровная; уходит далеко, проживёт долго, умрёт не в постели, а при работе, и к старости в нём будет весу больше, чем сейчас в его отце. Рядом — линия младенца: тонкая пока, колеблется, но живая и упрямая, идёт своё. А ещё рядом — Лепы, бабы его. Линия Лепы была тусклее. Короче. Пересекалась с Бранко под углом, и угол выходил в пустоту раньше, чем его линия уходила в старость. Я закрыл это зрение. Опустил глаза на доску в его руках. Лепу жалко. Лепу лечить я не умею. И сказать Бранко я не имею права — такое у людей не отнимают, это всё равно что прийти к мужику и сообщить, сколько шагов осталось в его дороге. Он не просил. Даром ему это не нужно. — Миха, — сказал он от калитки. — Ты чего? — Ничего. Иди. — Ты весь серый. — Две недели из леса. Какой есть. — Поешь хоть. — Поем. Он постоял секунду, глядя на меня. Не как мальчишка на чудище. Как мужик на другого мужика, который в его жизни стоял давно, дольше, чем он сам успел стать взрослым. Потом кивнул и ушёл. Я смотрел ему в спину, в чистую рубаху, в уверенный шаг, в доску у него под мышкой. Вот так у людей и идёт время. Быстро. Честно. Сначала боятся тебя. Потом просят. Потом приводят к тебе своих детей, ещё не умеющих держать голову. И всё это у них укладывается в одни и те же двадцать-тридцать лет. А ты стоишь на том же месте и только тяжелеешь. Дар у меня был такой, что я его, кажется, за всю жизнь не заслужил. А он за мной всё равно таскался. Вот ещё одна из тех вещей, за которые я в обеих жизнях собираю счёт, не разбирая, где моё, где чужое, где просто так. 4.3 Дом Во дворе было всё, как я оставил две недели назад. Дрова в трёх штабелях под крышей: берёза, ольха, дуб с сосной отдельно. Колодец с крышкой на двух засовах, потому что зимой к воде лезет деревенская скотина, а весной ещё и бабы с соседней улицы, у которых свой колодец уже замусорили талой водой. Стол под навесом — чистый. Верстак в мастерской — закрыт тканью. Сарай не тёк. Крыша стояла. Дом я привёл за тридцать лет в такой порядок, какой у нормального мужика бывает обычно только в мечтах. Не барство — порядок. У барства всегда что-то лишнее; у порядка всё на местах. Крыша укрывает, печь греет, ставни закрываются, замки запирают, колодец держит воду чистой, мастерская ловит утренний свет. Больше от дома ничего не требуется. Остальное — с тебя. Денег у меня было дохуя. Это надо сказать прямо, потому что обычно такое скрывают, как бабы скрывают возраст. А зря. Правдивая жизнь начинается с признания, чего у тебя больше, чем у соседа, и чего меньше. За тридцать лет я резал дерево хорошо, и за хорошую работу в этом краю платили. Сначала салом, мукой, солью, отрезами. Потом серебром. Потом, редко, золотом. Храмы заказывали, и храмам счёт был серьёзный. Купцы возили мои вещи в верховья и за перевал и возвращались за добавкой. Заказчики приезжали из Золотой Слободы, из Черника, из-за хребта. Я не торговался на рынке за медяк. Брал лучшее дерево, лучшее железо, лучшую ткань на рубаху — не по барству, просто потому что мог. На плохом дереве хороший мастер только портит руку. Жил при этом просто. Одна миска лет десять — глиняная, тяжёлая, с выбоиной на краю, которая легла мне под нижнюю губу так, что я пил из неё не глядя. Три пары кожаных штанов под козлиные пропорции. Три рабочие рубахи, одна хорошая. Плащ. Шапка. Нож. Всё. Серебра в доме — только две чаши на полке, и те Баженовы. Остальное лежало под половицей в сенях, в глиняном горшке, в тряпке. Сколько — я бы сегодня не сказал. Много. Мне достаточно было знать, что хватит. Хватало. Дом держался на мне уже десять лет. Сообразил я это однажды, замешивая известь для нижних венцов: Бажена в этом доме больше нет, Дарки нет, даже запаха их нет — я давно его выветрил не нарочно, а так, как выветривается всё живое, когда в доме один. Дом держался не на их памяти. Дом держался на мне. Я тогда это принял. Сказал себе: мой. И больше не раздумывал. Вот это и было самым опасным. Потому что когда у мужика тридцать лет стоит на месте одна и та же жизнь — крыша, дом, ремесло, тело, порядок, повторяемость зим и вёсен, — ему очень легко поверить, что так и будет дальше. Что время, заведённое раз на эту траекторию, теперь по ней и пойдёт. Приятная мысль. Как печь в мороз. И такая же опасная. Подходишь ближе, расслабляешься, тянешь руки к теплу — и забываешь, что можно обжечься. Я это знал. И всё равно грелся. 4.4 Щит В мастерской на козлах лежал щит. Заказ с прошлой осени. Заалтарный щит из моренного дуба для храма Чернобога в Белых Ключах. Три локтя на четыре, толщиной в ладонь. Плиту он не заменял — алтарная плита у них стояла двести лет и уходить не собиралась. Но за плитой, в каменном пазу, до сих пор сидел старый деревянный щит, который уже честно намекал на отставку. Новый заказали у меня. Третью осень подряд я получал на храм крупные заказы — сперва дверь, потом наружные столбы у входа, теперь щит. Служитель Некрас — костлявый серый мужик из тех, у кого голос тихий, а слово тяжёлое, — в первый раз сказал мне: «Только ты». Во второй: «Давай». В третий просто кивнул и выдал серебро. Мне, понимаешь ли, доверяли резать под Чернобога. Учитывая, что я осколок его козлиной линии, это было одновременно логично и слегка мерзко: козлу заказали дверь в его собственный хлев. Моренный дуб — это не работа, а разговор. Дерево, пролежавшее в болотной чёрной воде сто, а то и двести лет. За это время в нём всё живое сгнило и вымылось, а всё, что не сгнило, почернело до чугуна. Тяжёлый, как мокрый камень, и такой же звонкий. Режется туго, ровно. Спешки не любит. Тупого железа не прощает. Под хорошим ножом даёт синеватую стружку, почти чёрную, с таким острым запахом, что глаза слезятся. Я резал его всю зиму. Начал в ноябре, сразу как лёг снег. По три-четыре часа в день, иногда больше, иногда меньше: дерево этого размера суеты не терпит. Первые две недели не резал вообще — смотрел, поворачивал, простукивал. Внутри дуба была заложена форма, и мастер, который этого не слушает, ломает больше, чем режет. К середине зимы форма проступила. В центре щита — глубокий вертикальный разрез, дорога, уходящая вниз, трещина в мир. По бокам — тяжёлые потоки, не понять, вода это или корни; я так и не решил, и, кажется, они остались двойными, двоящимися. В верхней дуге — пять лиц: козёл, медведь, вепрь, олень, волк. Пять звериных личин Чернобога. Я выводил их не равными и не симметрично. Козёл — чуть в стороне, ближе к дороге, будто он первый у этой двери. Медведь — тяжёлый, с низкой башкой, раздавленным плечом. Вепрь — низко, с оскалом в сторону, как у зверя, чуть повёрнутого на шум. Олень — высоко, с рогами, выходящими за верхний край, будто не помещаются ни в дерево, ни в мир. Волк — в тени, с глазом, в котором стояло одно рассчитывающее ожидание. Не добрые. Не злые. Древние. К концу февраля оставалось выгладить щит, дорезать глаз волку и наложить морёное масло. Тогда пришёл гон. Гон срезал мне эту работу на полушаге. Две недели в засове, в вони, в тряпках. Щит стоял на козлах с неготовым волчьим глазом, и в первый чистый день я перво-наперво отдраил избушку от себя и вымылся до пара — не из брезгливости, а потому что работа не продолжается грязной рукой. Дерево помнит руку. Чтобы закрыть щит начисто, надо было подойти к нему тем, кем я был до гона, а не тем, кем я выходил из засова. Вечером того же дня я зашёл в мастерскую, встал у козел и посмотрел на щит. Он стоял, как я его оставил. Ничего не сдвинулось. Но я сдвинулся — после гона я всегда был другой, и это я знал заранее. Рука становилась зрячей. Нос — острее. Дар — тише, но точнее, как будто зверь, нажравшись, освобождал в голове место для того, чего обычно в ней было слишком много. Я взял резец. Подошёл к волку. Глаз пошёл сразу. Одно движение — верхнее веко, второе — нижнее, два небольших углубления под радужку. Я отложил нож. Сделал шаг назад. Волк смотрел с щита. Не злобно, не кротко. Ждал. О людских линиях я тогда думал просто: они есть. Я их видел, как сегодня увидел линию Бранко, но не лез в них и даже не примерялся. Люди шли своим, а я — своим. Моё было дерево. В дерево я мог вложить ход, как кладут гвоздь: знак на порог — чтоб дом держался на углах, а не заваливался к задней стене, куда тянут зимние ветра; доска на люльку — с лёгким подъёмом в изголовье, потому что ребёнок во сне смещается вверх, где крепче; ложка старухе с больными пальцами — тоньше в ручке, чтоб кистью не выкручивать. Я не правил этим ничьи дороги. Просто чувствовал, как вещь должна лечь, где её верный вес, куда у неё пойдёт ход и в каком месте она начнёт врать, если надавить не туда. Вещи я чувствовал глубже людей. Щит тоже. Щит был готов. Я наложил морёное масло. Оно легло чёрным, глубоким, и пять звериных лиц в верхней дуге ушли в цвет сразу, будто дерево их уже знало. Щит сразу потяжелел на глазах. Стал не заготовкой, не работой, а вещью, которая уже знает своё место и ждёт, когда её туда поставят. На ночь я оставил его в мастерской. Пусть постоит. Масло сядет. Дерево дослушает само себя до конца. Утром возьму телегу с лошадью у Бранковой родни — лошадей у меня нет, и не надо, копыта свои, — довезу щит до Белых Ключей и поставлю, куда его заказали. Полдня туда, полдня обратно. Обычное дело. Хорошая работа, честно закрытый заказ, камень, храм, Некрас со своей тихой мордой, дорога назад, дом, ужин, сон. Щит был готов. Я — тоже. На следующее утро я выехал в Белые Ключи. 4.5 Храм Я выехал на рассвете. Дорога раскисла. Телега прыгала на комьях. Лошадь шла спокойно — у Бранковой родни лошади всегда шли спокойно, эта семья умела ставить скотине голову так, что даже в гнилую распутицу она помнила, зачем родилась. Я сидел на передке, щит лежал сзади, в двух тряпках, и я придерживал его коленом. По пути миновал три села. В каждом был кто-то, кто коротко поднимал голову и кивал: Рогатый проехал. Я кивал в ответ. Вот в этом коротком обмене у меня и шёл обычный разбор мира, боковым зрением, без напряжения. У кого линия ровная, у кого с узлом, у кого обрыв. Бабы в первом селе — ровные, эти доживут. В двух домах во втором селе было горе: одна линия обрывалась в ближайший месяц. Я не знал, у кого, но дом уже попал — просто ещё не догадывался. В третьем селе мальчишка лет восьми гнал гусей через дорогу, и линия его была такая длинная, что конец ее я не видел. Этого я запомнил. Не для чего — просто так. Мальчишку я ещё должен буду увидеть старым. Дар у меня шёл вот такими вспышками. Не концерт и не чудо. Лёгкое побочное зрение, с которым я жил тридцать лет. Вначале он меня пугал: в ту первую весну, после первого гона, я видел мужиков у колодца с размозжёнными головами, потому что мог бы их размозжить. Потом с годами дар устоялся. Теперь он показывал не то, что я могу сделать, а то, что есть и будет и без меня. Свою линию я, кстати, не видел никогда. Ни в ту первую весну, когда дар только прорезался, ни потом, когда он устоялся и стал тише. На чужих людях дорога шла ясно: у кого ровно, у кого с узлом, у кого в обрыв. А на мне — нихуя. Пусто. Как ни косись, как ни пробуй зайти сбоку, как ни цепляйся даром за собственную тень — ничего. Будто для этой хуйни я сам себе не человек и не дорога, а слепое место. Такое носить легче. Ты не участник — ты свидетель. Свидетелем быть можно. Участником — вопрос к цене. К полудню я въехал в Белые Ключи. Храм стоял у нижнего конца города, у поворота улицы к реке. До реки, правда, он не доходил: вода здесь была не чужая, а слишком своя. Ей не нужен был дом. Она сама была ходом вниз. Храм Чернобога ставят не в потоке, а у его края — там, где начинается порог и кончается дорога для тех, кто ещё думает, что идёт по своей воле. Он был низкий. Тяжёлый. Чёрный. Не от копоти. Не от старости. Чёрный по самому камню, из которого его сложили. Порода из тех же гор, что и перевал. Камень тяжёлый, холодный даже в жару, с едва заметным глубинным блеском, похожим на отсвет мокрой угольной крошки. Двести лет храм стоял, и уходить не собирался. Некрас встретил меня у входа. — Привёз? — Привёз. — Сам занесёшь? — Сам. Он посторонился. Я снял щит с телеги, поднял на плечо — один, без помощи, потому что помощь мне была не нужна, а чужие руки на щите я уже не пускал, — и впервые за все годы прошёл через храм вглубь, до самой алтарной плиты. Внутри было холодно, сухо и пусто. Холод шёл не от сквозняка — камень держал свой холод, как живое существо держит свою температуру. Воздух стоял плотный: сырой камень, старый воск, горькая смола тёмной сосны, которую тут жгли вместо благовоний. Смола пахла не сладко, а солёно, с памятью моря или крови. Под всем — минеральный сухой запах, который я знал: запах мест, где смерть прошла и оставила не гниль, а чистый след. Свет падал узкими полосами из щелей в потолке — жёсткий, как клинок плашмя. Между полосами стояла тень. Тень была уложена с той же мерой, что и свет: будто кто-то, строивший храм, сперва разметил, где светлое, где тёмное, и камень выполнил разметку без ошибок. Алтарная плита — чёрная, тяжёлая, гладкая. Не лощёная до блеска — отшлифованная до матовой глубины, в которой свет не отражается, а медленно пропадает. Плита стояла низко, почти на уровне груди. Не алтарь-высота. Алтарь-порог. На неё не смотрели сверху. На неё клали вниз. Вокруг плиты, в нишах и на постаментах, из камня выходили пять ликов. Те самые, которых я только что вывел на щите, — только эти были старше меня на века. Козёл, медведь, вепрь, олень, волк. Не статуи. Они проступали из камня, будто камень запёкся вокруг них и остановился за мгновение до того, как полностью поглотить. Свет вытаскивал из камня то рог, то клык, то мокрый блеск глаза, и прятал обратно в тень. Я поставил щит в паз за плитой. Вошёл ровно. Мерил трижды. Отступил на шаг. И тут я это почувствовал. Всё было правильно. Камень, пропорции, свет, тень, плита, пять ликов, щит за ними — теперь уже мой. Сделано честно, мерно, без единого промаха. Никто не нарушил, никто не осквернил, никто не сбил меры. Стоит, как стоит двести лет. И внутри — ничего. Не мёртво. Я знал, как пахнет мёртвое место: кислым, стылым, специфической гнилью, которую не уберёшь ни воском, ни смолой. Тут было не так. Тут не было никак. Не осквернено. Осквернённое отдаёт чужим запахом, чьей-то резью, пережёванностью. Тут было чисто. Просто — пусто. Форма собрана, а дыхания нет. Тело сложено, а крови не течёт. Я стоял у плиты, смотрел на пять ликов, и во мне не отзывалось ничего. Ни страх, ни тяга, ни то тугое узнавание, которое у меня бывало в лесу над старыми источниками или у валунов, помнящих кровь. Ни даже простое «здесь что-то есть», от которого люди сами собой понижают голос и снимают шапку. Я попробовал включить дар. Не ради забавы — ради проверки. В старых местах дар у меня шёл особенно ясно, у валунов я видел линии, уходящие вглубь на века. Здесь дар скользнул по камню, как рука по сухой кости. Упёрся. Отскочил. Не нашёл, за что зацепиться. В этом храме не было бога. Я отвернулся от плиты. Некрас стоял в тени у двери и смотрел на моё лицо. Он ждал — не слов, не знака, а именно лица. Осколок козлиной линии у алтаря Чернобога должен был выглядеть особым образом. Так они, видно, думали. Но одно дело – думать, другое – получить. Лицо у меня было не очень божественное. Я кивнул Некрасу. Он кивнул в ответ. Я вышел. Зачем человеку знать, что храм, в который он ходит, пуст? Пусть. Чужая вера — не моё дело. Если он сюда заходит и уходит легче, значит, камень своё делает, даже пустой. 4.6 Живое Я вышел из храма и встал на верхней ступени. Снаружи было светло, сыро и живо. Весна вступала в права: пахло хлебом из соседних дворов, конским потом с рынка, горелой ботвой, талой водой, дымом, мокрой шкурой — всем этим мирским, плотным, настоящим, к чему обычно не принюхиваешься, пока не выйдешь из места, где этого нет. Я постоял. Тело, поймавшее в храме каменный холод, разжималось медленно, как отмокает сухое дерево. И тут меня наконец пробрало. Я понял, чем это место меня зацепило. Не пустотой. Не красотой. Сравнением. Когда-то, в той, первой моей жизни, я сам был таким храмом. Форма собрана правильно: тело, строй, молчание, тяжесть, уверенность — та самая, которой я так хотел у деда за столом. Всё по чину. И внутри — та же пустота. Не мёртвая, не осквернённая. Просто пустая. Проходишь сквозь себя, как сквозь храм Чернобога, и ничего не отзывается. Стоит только форма. В том и был мой ужас. Я очень долго жил, думая, что правильная форма — это и есть всё. Что если держишь спину, коротко отвечаешь и не жалуешься, значит, дошёл. Что если снаружи всё собрано как надо, то и внутри, наверное, тоже. И только в интернате, когда форма сломалась вместе с телом, я начал смутно подозревать, что в середине у меня всегда не хватало того самого, чего не хватает и этому храму. Живого. Не счастья. Не покоя. Даже не смысла, если честно. Просто живого. Потом мне дали вторую жизнь. Не в подарок, не в награду — просто дали, мало ли что там решают те, кому виднее. И эту пустоту во мне начали понемногу заполнять: сперва нож в детской руке и фигурка фавна, потом Бажен с Даркой и девять лет дома, потом рога, копыта, первый гон, избушка, ведунья, дар, работа, долина, люди, дом. Тридцать лет. И за эти тридцать лет форма у меня наполнилась. Я стоял на ступени храма и впервые так ясно это видел. Храм был пустой. А я — уже нет. У меня внутри было — не много, но своё. Дом. Ремесло. Долина. Тело, которое я перестал казнить за то, что оно звериное. Порядок, в котором весной запираются, летом работают, осенью собирают, зимой режут дерево. Люди на удобной дистанции — не в сердце, но и не в чужом поле. Вещи, которые после меня держали место. Фигурка фавна в кармане, тёплая, уже отёршаяся от лет, — та самая, которую я дорезал в прошлой жизни последней зимой в интернате и с которой проснулся в этом теле на мху. Тени прошлого отступили. Не ушли. Я бы никогда не сказал «ушли». Они никуда не уходят. Игрушка у колеса  мокрая от крови, жёлто-красная, с пришитым чёрным глазом, — никуда не делась; закрыть глаза — и увижу, как будто она сейчас у копыт. Серый, которого я послал и который не вернулся, — тоже. Фугас, оранжевая вспышка, госпиталь, интернат — всё во мне, зарубками, под кожей, на той глубине, куда уже не лезут свежие раны. Они отступили. Перестали быть всем мной. Перестали жрать всё место внутри. В них ещё болело, но рядом уже было и другое: сад Гостомысла, запах Бажена в сенях, который почти выветрился, но где-то он всё же остался; лицо Дарки, когда она впервые назвала меня не «малым», а Михой; первая ложка, за которую мне заплатили мукой; ведунья, сказавшая «ты красивый мужчина» ровным голосом; первая вещь, которая пошла правильно по моему слову. Я не излечился. Никто не излечивается. Но я больше не был тем храмом, который только что оставил за спиной. Я был обжит. От этой простой мысли, дошедшей до меня вдруг, без причины, у меня на секунду подступило к горлу. Не слёзы. Не жалость. Тёплое тяжёлое давление, какое бывает у мужика, когда ему за пятьдесят и вдруг становится ясно: жизнь, которую он жил, считая её тяжёлой и чужой, уже давно своя. Не подаренная. Не временная. Своя. Я сглотнул. Сошёл со ступени. Телегу с лошадью я вернул хозяевам. Потом пошёл к «Рогу» — недалеко, за селом, у перекрёстка дорог. До вечера оставался ещё час. 4.7 Лосиный Рог «Лосиный Рог» стоял там же, где стоял всегда: за краем Белых Ключей, у перекрёстка дорог. Недалеко. Запах я учуял ещё от последних дворов: брага, жареный жир, дым, мокрая шерсть, лук, пиво, солома, плотный мужской дух. Трактирный воздух. Домашний почти. Я пригнулся под низкой притолокой — она у «Рога» была такой, что и Бажен под ней когда-то сгибался, а мне с рогами надо было едва ли не складываться пополам, — и вошёл. Внутри не изменилось ничего. Понимать буквально. Я заходил сюда двадцать пять лет назад. Заходил прошлой осенью. Между этими двумя разами сменилось одно поколение хозяев. Балки под потолком — те же, с зарубками от рогов, моих кстати. Пол — те же широкие доски, в двух местах, у стойки и у окна, протёртые сапогами до светлого. Стойка — тяжёлая, с медными накладками на углах, с выбоиной в середине, куда ставят кружку, и к этой выбоине привыкла не одна тысяча кружек. Печь, лавки. Столы — которые сменились, сменились на такие же. Пахло тоже до узнавания. Я сделал вдох, и тело моё встало в привычную позу: плечи ниже, голова чуть вбок, рога не зацепить. За стойкой стоял Михей. Под пятьдесят. Крепкий, в середине мужской поры, с лицом, по которому сразу видно, что он хозяин: без мягкости, с тем тяжёлым деревенским умом, который не любит ни спешки, ни глупости. Трактир он держал двадцать лет. До него — отец, Михей-старший, который помер десять лет назад от лёгких. Ещё раньше — его отец, которого я застал ослепшим и молчаливым. В углу за стойкой, у бочки, возился мальчишка лет двенадцати — Милко, младший Михеев. Его я тоже знал с рождения. Семья передавала этот трактир, как передают крепкую овчину: пока кто-то помирает, следующий уже носит. — Миха. — Михей. — Щит поставил? — Поставил. — Некрас доволен? — Некрас всегда доволен. Михей хмыкнул и, не спрашивая, налил мне в глиняную кружку брагу из тёмного кувшина. Пиво я беру летом, брагу — весной и осенью; он это знал давно. Поставил кружку, положил кусок чёрного хлеба с сушёным чесноком и ломтем сала. — Ты серый, — сказал он. — Две недели в лесу. — Ясно. Всё. Вся долина знала, куда и зачем я каждую весну ухожу, и никто никогда не спрашивал дольше, чем «ясно». За это я эту долину и любил — настолько, насколько вообще способен был любить что-то копытами на земле. — Слыхал, Свирид помер, — добавил Михей через паузу, вытирая тряпкой стойку. — Пока тебя не было. — Когда? — Третьего дня. С крыши сорвался, пьяный. Шею сломал. — Ясно. Свирид был мужик из Кривого Брода, пил как конь и всю жизнь лез туда, где по нормам пьяным делать нечего. Я его линию видел полтора года назад — обрыв тогда был уже виден. Удивлён я не был. Жалко — был. Жалость у меня устроена просто: я не умею её путать с удивлением, и это, видно, и есть одна из немногих разниц между мной сегодняшним и мной в той жизни. — Твоё место, — сказал Михей. Показывать не надо. Моё место — в углу у окна, за предпоследним столом, с лавкой у стены. К стене сажусь всегда: рога к дереву, которое не мешает. Стол за тридцать лет почернел от въевшегося жира, с десятками мелких порезов, с глубокой трещиной посередине. Я сел. Тело село. Приняло форму. Огляделся. За соседним столом — два извозчика из верховьев. Ложки у пояса подвешены по-нашему, значит, наши, не из-за перевала. Линии у обоих ровные: пропьются, но доживут. У печи — старик Стрый, сидит тут почти каждый вечер, дома у него ворчливая невестка, а у печи тишина. Линия Стрыя коротенькая, обрывается к зиме. В углу у двери — Руся, кухонная девка, лет шестнадцать, с красными от пара щеками. Линия у Руси длинная и неровная: будет муж, будет драма, будут дети, будет тяжесть, но доживёт. В дальнем углу трое подмастерьев Радши, кузнеца, смеялись над чем-то тупым; линии молодые, прозрачные, им ещё сто лет не решать, куда их поведёт. Привычный народ. Привычная смесь. Всё на местах. Я отпил браги. Тёплая, густая, медовая в послевкусии. Михей ставил брагу на всю долину, и по этой браге его узнавали в верховьях и за перевалом. Хлеб тёплый, с корочкой. Чеснок — подсушенный, в меру. Сало — в меру солёное, в меру выдержанное. Всё в меру. Всё как всегда. Меня это устраивало. Надо было признать это прямо, потому что иногда я лениво задавался вопросом: не тошно ли мне, что у меня одна и та же кружка, один и тот же угол на тридцать лет. И каждый раз честно отвечал: нет. Не тошно. Мне было хорошо. Настолько, насколько мне вообще бывает хорошо в этом теле, где на всякое хорошее приходит счёт. Дороги мне не нужно. Я их в той жизни насмотрелся. Чужих стран не нужно. Чужих храмов я уже насмотрелся сегодня. За перевал не тянуло. Люди там, наверное, такие же: свои трактиры, свои кузни, свои Бранки и свои Михи. Другой мир — всё равно мир. Незачем. Здесь у меня была плотная, тёплая, стоящая ровно жизнь. Я отпил ещё. Закрыл глаза на долю вдоха. И в эту долю вдоха в дверь вошёл чужой запах. 4.8 Дверь Нос у меня поднялся раньше лба. Старая звериная привычка: за полвека в этом теле я научился чуять раньше, чем думать, а смотреть уже потом, когда нос дал мне полкартины. Сначала пришёл запах. Чистый, отдельный, не из этой трактирной смеси. Сукно — не домотканое, не извозчье, а тонкое, привозное, с тем сухим прохладным духом, который бывает у хорошей ткани, если её не жалеют на дороге, но и в грязь не швыряют. Кожа — много кожи. Не одна перевязь и не случайный ремень, а целый ладный набор: пояс, ножны, ремни, застёжки, дорожные крепления, наручи или что-то близкое к ним — всё выделано толково, без сыромятины, без кривой кустарщины, с тем плотным, чуть масляным запахом хорошей кожи, которую носят не для красоты, а для дела, но и в дерьме не валяют. Лошадь — молодая, ровный здоровый пот без надсады. И сам мужик. Молодой. Не мальчишеская молодость, а взрослая — когда двадцать с небольшим лет уже легли в плечах, но ещё не легли в лицо. Пот ровный, рабочий, не загнанный. Волосы пахли ветром, пылью дороги и чем-то своим, травяным, не местным. Поверх всего — тонкий железный след. Не кузни. Клинка. Я поднял голову. У двери стоял он. Высокий — чуть ниже меня, что для человека без рогов было очень немало. Тёмные волосы, прибранные назад, — не коса, не хвост, а простое гладкое переплетение на затылке. Лицо твёрдое, ровное, без мягкости, с тем мужским покоем, который бывает у людей, давно переставших удивляться миру. Плащ тёмно-серый, дорожный, с подкладкой тёплого цвета, крашенного в корне. Под плащом — кожа: пояс широкий, ремни ладные, всё сидит по телу без лишнего звона и понта. На поясе меч. Не тесак, не охотничий нож. Меч. Ножны — дерево в коже. По тому, как меч висел — не бился о бедро, не мешал шагу, — ясно: он с ним сросся, а не носит для виду. Остановился у порога. Не от страха и не от робости. Осматривался — так осматриваются люди, которые входят в чужое место и хотят понять его раньше, чем оно поймёт их. Взгляд прошёл по стойке, лавкам, печи, лицам — коротко, без задержки. Ни на ком не задержался. На мне задержался. Не долго. Самый короткий миг, который бывает, когда человек видит не то, что ожидал увидеть в обычном трактире обычного города. Столько, сколько мне нужно было, чтобы понять: видит именно меня. Рога. Копыта. Осколок бога. Того, кого в долине все знают и мимо кого не проходят. Не испугался. Не отвёл глаз. Не прищурился. Принял как факт места. Я попробовал посмотреть на него даром. И вот тут в первый раз за тридцать лет у меня не пошло. Дар скользнул на него — и отскочил, как рука отскакивает от горячего. Не потому, что он был закрыт. Не потому, что линия его шла тёмная. Потому, что там, где у человека обычно дорога уходит вперёд одной нитью, у него она двоилась. Две неясные линии расходились от него в туман, и в самом их разломе, в месте, где одна жизнь ещё не решила, какой из себя стать, я на миг увидел себя. Не его — себя. Короткий, ослепляющий обрыв: моя спина на его дороге. Я моргнул. Закрыл дар. Опустил глаза на кружку. Мало ли что бывает. Но рука у меня на кружке чуть замедлилась. Михей за стойкой поднял голову. Дверь за плечом чужого ещё качалась на петлях. По полу стелился сухой весенний ветер с улицы, неся пыль и конский пот. Я сидел на привычном месте, у окна, спиной к стене, в трактире, где за тридцать лет всё стояло как вкопанное. И смотрел, как в этот мой ровный мир входит — спокойно, без спешки, без извинения — чужой.