Цена

Глава шестая. Кузня 6.1 Дорога Я ушёл почти через год после его отъезда. Я держался. Топил печь. Резал дерево. Чистил копыта. Жрал. Спал. Иногда писал ему коротко, как и он мне. Жизнь не разваливается только потому, что у тебя из неё вынули один важный кусок. Она просто становится тяжелее и прёт дальше. Дом я тоже держал. Как мужик держит ведро на вытянутой руке: ещё не выронил, но уже понимает, что долго так не простоит. А потом дом стал разговаривать слишком громко. Не выть, не ныть — хуже. Пустым местом у печи. Лишним крюком в сенях. Вечером, который всё ещё будто ждёт не одного. Потом я пережил следующий гон, вернулся в ту же тишину и понял, что ещё немного — и изба меня просто сожрёт. Не красиво. Обычной, бытовой, ебучей пустотой. Дом я запер на два засова. Ставни закрыл. Инструмент убрал в сундук, сундук задвинул в угол мастерской, мастерскую заколотил. Заказов новых не брал уже давно. Бранко зашёл, постоял на пороге, посмотрел на мешок у двери. Сказал: — Надолго? — Не знаю. — Лепе сказать? — Скажи: ушёл. Вернусь — увижу. Он кивнул. Не стал ни обнимать, ни говорить лишнего. Бранко вообще из тех, кто понимает молча больше, чем другие словами. Постоял ещё секунду, развернулся и ушёл. Шаг у него стал тяжелее с тех пор, как Лепа слегла. Я это видел. Сказать ничего не мог. Сделать — тоже. И уходил в том числе от этого: от чужой медленной муки, рядом с которой стоишь живой, бесполезный и только смотришь, как она жрёт сразу двоих. Мешок я собрал коротко. Нож. Огниво. Тряпки. Жир для копыт. Три заготовки на продажу — мелкие, дорожные: оберег на дверь, знак на порог, амулет на пояс. Простая работа, честная, за которую дают хлеб и ночлег, не спрашивая лишнего. Плащ Яромира я снял с кресла и долго стоял с ним в руках. Потом положил обратно. Не взял. Не потому что отпустил. Потому что плащ принадлежит дому, а не дороге. И мне нужно было уйти от всего, что принадлежит дому, иначе я бы не ушёл вообще. Вышел на рассвете. Копыта по мокрой дороге — «тук-тук», лёгкие, частые, мои, ничьи больше. Долина осталась за спиной: сначала дым, потом крыши, потом кряж, потом — ничего. Я шёл и не оглядывался. Не из гордости. Из страха, что если оглянусь, ноги сами развернутся, и я буду стоять на тропе, как дурак, между «уходить» и «вернуться», и так и сдохну на полпути. Первые дни дорога давала ритм, и ритм этот работал как анестезия. Копыта — камень, копыта — глина, копыта — песок. Шаг, другой, третий. Козлиные ноги не устают так, как человеческие, — суставы пружинят, мышцы длиннее, механика другая. Я мог идти целый день и половину ночи, и тело не жаловалось, тело радовалось движению, и в этой радости тела была единственная передышка от того, что шло в голове. А в голове шло вот что. Запах. Кожа, сукно, железо, он. Запах уже почти не держался в памяти, но тело помнило не носом, а шкурой: как тепло ложилось рядом ночью, как рука касалась основания рога, как дыхание шло в загривок, ровное, сонное, и от него шерсть на шее ложилась в одну сторону. Потом — злость. Тупая, безадресная. На кого злиться? На себя — за то, что сделал правильно? На него — за то, что послушался и уехал? На мир — за то, что мир так устроен? Злость без адреса — самая паскудная. Она не выходит наружу, потому что бить некого, и варится внутри, и стенки от неё тоньше, и в какой-то момент ты понимаешь, что злишься уже не на потерю, а на саму способность чувствовать, потому что если бы не чувствовал — не болело бы. Потом — короткое облегчение. Ветер в лицо. Подъём на холм. Мышцы работают, копыта держат, мир впереди открывается, и на секунду — на самую короткую секунду — становится легче, и тело вдыхает полной грудью, и от этого вдоха ты почти живой. А потом — вина. За то, что стало легче. Потому что если тебе стало легче от ветра и от шага, значит, боль не такая уж настоящая, значит, ты не так уж сильно любил, значит, всё это было не то, за что ты его принимал. И от вины снова злость. И по кругу. По дороге стояли камни. Не просто камни — знаки. На перекрёстках, у ручьёв, у мостов. Маленькие придорожные святилища: столб с резьбой, чаша с водой, выцветшие ленты на ветвях, иногда — свежий хлеб на плоском камне, иногда — пустая глиняная миска, в которой дождь уже стоял мутной лужей. Солнцебожьи и Чернобожьи стояли рядом, как стоят всегда: один у верха дороги, другой у низа, один на свету, другой в тени. Люди клали дары на оба. Так положено. Так правильно. Я не заходил. Проходил мимо, опустив голову, и копыта мои цокали по камням равнодушно, как чужие. Не потому что не верил. Верить — не то слово. Я знал. Знал, что сила есть, знал, что дар мой — оттуда, знал, что козлиная линия — это Чернобожья линия, и я — его осколок, и вся моя плоть — его след. И именно поэтому не заходил. Потому что внутри стояла тупая, детская, злая обида: если сила есть, если дар не врёт, если я — часть чего-то большего — какого хуя это большее устроено так, что за каждый глоток тепла надо платить пустотой? Детская обида. Я знал, что детская. Я знал, что Чернобог — это не бог, который забирает, а бог, который считает. Не враг. Порог. Мера. Цена. Я сам наклонил ход, сам выбрал ветку, сам отрезал от себя ту жизнь, где Яромир лежал рядом. Боги тут ни при чём. Но обида не слушает знания. Обида сидит глубже, в том месте, где ты ещё ребёнок и ещё думаешь, что если ты хороший, мир должен быть добрым. Мир не должен. Я шёл мимо камней и не останавливался. На четвёртый день дорога вывела к реке. Широкая, мутная, с плоскими берегами, по которым росла жёсткая трава, и запах от воды шёл тяжёлый, глинистый, с нотой гнилого дерева. Переправа — паром на канате, мужик с шестом, лошадь на берегу, две телеги в очереди. Я встал в хвост. Мужики на телегах покосились, но ничего не сказали. В долине меня знали. Здесь — нет. Но видели. Рога, копыта, жёлтые глаза. Осколок бога. Знак. — Рогатый, — сказал паромщик, когда подошла моя очередь. Не вопросом. Констатацией. — Ну. — Полтора медяка. Как за лошадь. Я хмыкнул. Заплатил. Встал у борта, копыта на мокрых досках чуть скользили, и я расставил ноги шире, как стоят на палубе, — не помню, откуда знаю, как стоят на палубе: то ли из первой жизни видел, то ли тело само подсказало. Паром тронулся. Канат натянулся. Вода под днищем шла тяжело, с гулом, и в этом гуле было что-то правильное — движение, которое не зависит от тебя. Река несёт. Ты стоишь. Берег приближается. Всё. На том берегу я сел у дороги и поел. Хлеб, сало, вода из ручья. Жевал медленно — козлиное пищеварение не прощает торопливости. Второй желудок, или что-то похожее на него, требовал грубого — коры, травы, жёсткого зерна. Я ел человеческую еду, а нутро просило козлиную, и этот разлад между ртом и кишками был ещё одним напоминанием о том, что я ни то ни другое, а третье, и третье это не описано ни в одной книге. Сидел на камне, жевал и смотрел на реку. Яромир бы сейчас сказал что-нибудь вроде «чего ты опять как туча». Или «ешь нормально, а не как коза на морозе». Или просто сел бы рядом и молчал, и от его молчания было бы легче, потому что рядом с ним тишина была не пустой — занятой. Я встал. Отряхнул колени. Пошёл дальше. Дорога не лечила. Дорога давала ритм. А ритм — это не лекарство. Ритм — это просто способ не останавливаться, пока не знаешь, зачем идёшь. 6.2 Мир вокруг Мир за долиной был шире, чем я думал. Не по расстоянию — расстояние я знал из разговоров, из слухов, из Яромировых рассказов о дальних гарнизонах и большой службе. По устройству. Долина была одним куском: один кряж, одна вода, один порядок, один Некрас с его тихой рожей, один «Рог» с Михеем за стойкой. Мир за долиной был сшит из лоскутов, и швы между ними торчали наружу. Княжества. Я насчитал четыре за первые два месяца пути — маленькие, жадные, с рваными границами, которые определялись не картой, а количеством мужиков с топорами. На каждой границе — застава. На каждой заставе — сборщик. Сборщики были разные: один брал медь, другой — серебро, третий — «что есть», четвёртый — «ничего, проходи, только быстро, и если у тебя чума, я тебя тут же и зарою». Порядок в каждом княжестве был свой, и этот «свой» выражался в мелочах, которые цеплял глаз: в одном — синие ленты на столбах, в другом — красные; в одном — сборщик в кольчуге, в другом — в тулупе; в одном — солнце на воротах, в другом — рог. Дороги между княжествами были худые. Не потому что не умели строить — потому что каждый строил свой кусок и плевал на соседский, и на стыке двух княжеств дорога проваливалась в грязь, как будто сама земля не могла решить, кому принадлежит. Мосты были хуже дорог. Один мост я перешёл, держась за перила и чувствуя, как доски гнутся под копытами, и подумал: если эта доска сломается, я лечу вниз, и козлиные ноги при падении ломаются иначе, чем человеческие, — в суставе, с хрустом, который я однажды слышал у козы в деревне, когда она оступилась на льду, и звук этот до сих пор сидит в ушах. Но мир при всей своей разодранности был живой. В трактирах — а трактиры стояли через каждые двадцать вёрст, и хозяева в них были такие же разные, как княжества, — я слышал разговоры. Купцы спорили о пошлинах. Извозчики ругали дороги. Мужики обсуждали, в каком княжестве хлеб дешевле, а в каком — безопаснее. Бабы торговались за ткань, за соль, за железо. Слова «стольный город» мелькали в каждом втором разговоре — как точка, к которой сходятся все нити: деньги, власть, закон, суд, большие дела. — В стольном, говорят, князь новый мост через Чернавку ставит, — сказал извозчик за соседним столом, обращаясь к толстому мужику в засаленном кафтане. — Каменный. — Каменный хуй он поставит, — ответил толстый. — Денег нет. Мост деревянный будет, и тот через год сгниёт. — А кто деньги-то даст? — Купцы южные. Или храмы. Больше некому. Я слушал и запоминал. Не записывал — память у меня в этом теле работала иначе, чем в первой жизни: острее, цепче, с привязкой к запахам. Я помнил разговоры по тому, чем пахло в трактире, когда их вели. Жирная каша и кислое пиво — разговор о мостах. Горелое сало и мокрая шерсть — разговор о войне на южных рубежах. Дым и хвоя — разговор о том, что в болотах за Чернавкой нашли старый камень. Старый камень. Это я слышал не раз. Про стольный город говорили, что он стоит на костях прежнего — куда более древнего, который ещё при живых богах был Чернобожьей столицей. Тот город не исчез как следует. Его не добили, не растащили, не забыли до конца — он медленно ушёл в болото и с тех пор всё ещё туда уходит. Сезон за сезоном, век за веком. Где-то земля держит. Где-то плывёт. Где-то чёрная жижа вдруг отдаёт назад целый кусок мостовой, белый угол стены, лестницу без дома, камень со стёртым знаком. А потом снова затягивает. Будто место не может решить, хоронить его или выплёвывать наружу. Люди про такое не спорили. Говорили коротко: старое там близко. И обходили, если могли. Бажен говорил: «старое». И больше ничего. Здесь, на дорогах, люди говорили чуть больше. Не из храбрости — из привычки. Для них старое было частью пейзажа, как гора или река: вот болото, вот камень из болота, вот на камне знаки, не лезь, обойди, расскажи детям, чтоб не ходили. Без истерики. Без пафоса. Как о волках: водятся, да, опасны, да, но если знаешь правила, проживёшь. Ко мне на дорогах относились по-разному. В одних местах — страх. Тихий, мелкий, нутряной, старше любого храма. Бабы прятали детей. Мужики отводили глаза. Двери закрывались не до конца — щель оставалась, и в щели блестел глаз. В других — почтение. Не любовь — расчёт. Кто-то выходил к дороге и стоял молча, прикидывая, можно ли ко мне подступиться. Кто-то подходил с просьбой. «Рогатый, посмотри на корову — третий день не жрёт». «Рогатый, скажи, когда дождь». «Рогатый, есть оберег на продажу? Дочку выдаём, хорошо бы на дверь». Я помогал, когда просили с умом. Не из доброты — так здесь держится мир. Осколок, который идёт через чужую землю, оставляет след, и лучше, если след после тебя будет ровный. Посмотрел скотину. Продал оберег. Сказал, чего сам чуял про погоду. Взял хлеб, соль, ночлег и пошёл дальше. Земля под копытами помнила такие вещи лучше людей. Мир был шире, чем долина. Но я в нём по-прежнему был один. 6.3 Копыто Копыто треснуло к концу осени. Левое переднее, другого названия для этого у людей всё равно нет. Началось не вдруг. Началось с мелочи: стёрлось на внутренней стороне, чуть сильнее обычного, и я заметил, но не остановился, потому что останавливаться было некуда и незачем, и потому что я уже почти год шёл на упрямстве, а упрямство — паршивый инструмент для ухода за собой. Упрямство хорошо работает вперёд. Назад, к себе, к своему телу, к тому, что требует внимания — не работает ни хуя. Трещина пошла тонкая, как волос. Я её почувствовал раньше, чем увидел: шаг стал чуть кривым, правая нога брала больше веса, и от этого через неделю заныло бедро, а через две — поясница, и вот тут я уже понял, что дело плохо, но продолжал идти, а что ещё делать. Копыто — это не ноготь. Это фундамент. Трещина в копыте — это как трещина в стене: если не починить, посыплется всё выше. Сначала копыто. Потом сустав. Потом мышца, которая компенсирует перекос. Потом другая мышца. Потом спина. Потом ты лежишь и не можешь встать, и вот это я уже знал — из первой жизни, из инвалидного кресла, из тех лет, когда тело отказывало медленно, методично, деталь за деталью, и каждая отказавшая деталь утаскивала за собой следующую. К середине ноября я хромал. Не сильно. Не так, чтобы люди останавливались и пялились. Но козлиная походка — она ведь и так не человеческая: лёгкая, пружинящая, с подскоком на каждом шагу, — и когда в этой походке появляется перекос, тело начинает жаловаться всем сразу. Копыта созданы для равномерного распределения веса, и если одно берёт меньше, остальные берут больше, и от этого «больше» через месяц трескаются и они. Я чинил сам. Жир, который мешал по рецепту Дарки — козлиное сало, сосновая смола, воск, — мазал каждый вечер, проверял каждое утро. Трещину пытался заделать: подложил полоску бересты, прижал, замотал тряпкой. Береста продержалась два дня. Тряпка — день. Мне нужен был мастер, а мастера такого я не знал, потому что мастер для копыт — это кузнец, а кузнецы куют лошадям, а я не лошадь, и козлиных кузнецов в этом мире ещё не завелось. Боль поднималась выше. К декабрю я шёл уже с трудом. Не из-за расстояния — из-за каждого шага. Левая нога ставилась криво, и при каждом шаге в трещину входил холодный воздух, мелкий камень, грязь, и от этого боль шла не тупая, а острая, колющая, как когда загоняешь занозу под ноготь, только ноготь этот — размером с ладонь и он несёт на себе всё твоё тело. Тело ставило предел. Я это чувствовал так же ясно, как чувствовал развилки чужих линий: вот здесь — ещё можно, а вот здесь — всё. Ещё неделя такого хода, и копыто расколется, и я не встану. Козлоногий мужик, лежащий на дороге с расколотым копытом, — это не «ой, как грустно». Это смерть. Потому что двигаться я не смогу, а зима на дворе, и волки в лесу, и никакой дар не спасёт тебя от холода, если ты не можешь дойти до огня. В трактире у переправы — маленьком, грязном, с хозяйкой, у которой было лицо, будто его из старой репы вырезали, — я сел и заказал щей. Хозяйка поставила миску, посмотрела на мои ноги и сказала, не спрашивая: — Левое у тебя треснет через три дня. Хромаешь уже давно. — Знаю. — Знаешь — и идёшь? — Иду. Она покачала головой. Тем жестом, каким бабы качают головой, когда видят мужика, который делает очевидную глупость и не собирается останавливаться. — Тебе к Яровиту надо, — сказала она. — К кому? — К кузнецу. Полдня на юг по тракту, потом от развилки направо, через ельник, до ручья. Там кузня. Он такое чинит. — Копыта? Она посмотрела на меня. В глазах у неё было что-то, похожее на усмешку — не злую, а усталую, как бывает у людей, которые слишком много видели и давно перестали удивляться. — Он такой же, как ты, — сказала она. — Только побольше. И пониже. 6.4 Кузнец Кузню я почуял за полверсты. Железо. Уголь. Мокрый камень. Горячая окалина. И под этим — ещё один запах, от которого у меня перехватило дыхание, и тело разом подобралось, как подбирается зверь, учуявший другого зверя. Не человеческий запах. Не козлиный. Другой. Тёплый, травяной, с нотой конского пота и чего-то мускусного, плотного, звериного — и этот запах не бил кувалдой, как запах мужика в гон, а стоял ровно, как гул колокола, который отзвучал и оставил вибрацию. Я почувствовал его всем телом — от рогов до кончиков копыт — и понял: там, впереди, есть такой же, как я. Не человек. Осколок. Конская линия. Солнцебожья. Метаморфы чуют друг друга не запахом даже — чем-то глубже. Резонансом тел, которые устроены по одному чертежу, хоть и в разных формах. Как два колокола из одного металла: ударь по одному — второй отзовётся, даже если стоит на другом конце двора. Я прибавил шаг. Левое копыто заорало, но я стиснул зубы и пошёл дальше, потому что впереди было то, что я не мог объяснить и не собирался объяснять: необходимость. Не «хочу» — «надо». Тело сказало: туда. И я пошёл. Кузница стояла на опушке, у ручья. Ручей — широкий, мелкий, с каменистым дном, по которому шла вода цвета ржавого железа. Здание — большое, каменное, не деревенская кузня на одну наковальню, а настоящая мастерская: стены из грубого камня, высокая крыша, широкие ворота, распахнутые настежь. Из ворот шёл жар и звон. Ритмичный, тяжёлый, уверенный. Мастер, который бьёт не по железу, а по будущей форме. Я остановился у ворот. Он стоял спиной ко мне. Первое, что я увидел, — круп. Конский круп, гнедой, тёмный, с мышцами, которые перекатывались под кожей, как камни под водой. Хвост — длинный, чёрный, подвязанный, чтобы не лез в горн. Задние ноги — мощные, широкие, с копытами, стоящими на каменном полу так, будто они из этого камня и росли. Потом — переход. Место, где конский круп шёл вверх и ломался в человеческое: торс, спина, плечи — широкие, загорелые, блестящие от пота, с мускулами, набитыми не в казарме, а у наковальни, каждый день, много лет. Руки — толстые, жилистые, с предплечьями, от которых кузнечный молот казался игрушкой. Кентавр. Он обернулся. Почуял — так же, как я почуял его. Лицо — тяжёлое, квадратное, с широким носом и тёмными глазами, глубоко посаженными, с теми складками, которые даёт не возраст, а жар, работа и привычка щуриться на огонь. Борода — чёрная, курчавая, короткая. На вид ему было чуть за тридцать, как и всем нам, осколкам: будто время однажды вцепилось зубами в мясо и дальше не пошло. Он посмотрел на мои рога. На копыта. На мои глаза — жёлтые, козлиные. И его лицо — жёсткое, закрытое, привыкшее к чужим взглядам — сделало кое-что, чего я не ожидал. Расслабилось. На долю секунды, на один удар сердца, — но я увидел. Узнавание. Не «а, другой осколок» — тише. Глубже. «Ты тоже.» — Копыта сюда, — сказал он. Не «здравствуй». Не «кто ты». Не «откуда». «Копыта сюда.» Как мастер, который видит работу раньше, чем человека. Он не играл собой и не прятался за собой. Стоял, как стоит хозяин в своём месте, — уверенно, широко, занимая пространство всеми четырьмя ногами. Не чудо и не диковина. Тяжёлая рабочая правда, которой похуй, удобно на неё смотреть людям или нет. Я вошёл в кузницу. Жар ударил в лицо. Горн пылал красным, на наковальне лежала заготовка — широкая полоса, из которой ещё не стало ничего определённого, но по краю уже шла линия, и эта линия была правильной. Я увидел сразу: вещь, которая ляжет как надо. Не кривая, не перетянутая, не с тем еле заметным перекосом, который отличает среднюю работу от хорошей. Здесь всё было точное. Клещи висели на стене по размеру. Молоты — по весу. Заготовки — по металлу, рассортированные. Порядок. Не показной — рабочий. И дар его я увидел сам, сразу, как только глянул на железо. Ремесленный. Не магия и не пафос — просто металл у него ложился честнее, чем должен. Край не вело. Обруч держался дольше. Подкова сидела плотнее. Снаружи это выглядело как мастерство высшей пробы. Изнутри — как то же, что было у меня с деревом: ты чувствуешь, куда просит лечь материал, и кладёшь туда, и вещь встаёт на место, и мир вокруг неё чуть-чуть ровнее, чем был. Я стоял в кузнице, нюхал жар, железо и чужой дар, когда сзади, из глубины дома, в пространство вошло что-то человеческое — быстро, тихо, с тем особым напряжением, которое бывает не у работника, а у того, кто считает место своим и сразу чует в нём лишнее. Я обернулся не сразу. Сначала поймал запах. Молодой мужик. Пот. Зола. Ткань, в которой давно живут рядом с кузней. И под этим — то, что всегда вылезает раньше лица: настороженность, собранная в мышцах. Не страх. Хуже. Собственническая злость. Потом уже увидел. Худой. Жилистый. Тёмные волосы стянуты ремешком. Лет двадцать с чем-то — у таких возраст читается плохо, потому что их делает не время, а работа. Лицо жёсткое, сухое, без лишнего. Руки в ожогах, мозолях, старых порезах. Не мальчик при мастерской. Мужик, который тут живёт. Он смотрел не на мои рога и не на копыта. Сначала — на Яровита. Потом на меня. Так смотрят не на диковину и не на гостя. Так смотрят на то, что слишком близко подошло к твоему. Я ничего не сказал. Он тоже. Зато тело сказало за нас обоих сразу. У него подбородок чуть подобрался, плечи стали уже, шаг — тише. У меня шерсть вдоль хребта легла не так. Не к драке. К проверке. Он подошёл ближе, но не вплотную. По дуге, как обходят круп лошади, с которой живут давно и знают, куда она даст вес, а куда нет. Не задел ни ноги, ни хвоста, ни развешанных клещей. Яровит даже не повернул головы — только чуть сдвинул заднюю ногу в сторону, освобождая ему проход. Автоматически. Как двигаются рядом не первый год. Вот тут я и понял: не подмастерье. Слишком уверенно в чужом, слишком близко к телу, слишком много молчаливого «моё» в каждом движении. Не помощник. Мужик. Он остановился напротив меня. Взгляд у него был как у собаки, которая ещё не лает, но уже решила, что если придётся — вцепится. — Радко, — сказал Яровит. Одно слово. Не громко. Но так, что стало ясно: имя здесь уже и так всё решает. Радко замер. Не из страха — из привычки слышать. Яровит наконец обернулся к нему. — Гость, — сказал он. — Не дури. Радко не отвёл глаз сразу. Ещё секунду мерил меня, прикидывая, кто я, зачем пришёл и сколько тут пробуду. Потом кивнул — коротко, зло, без приветствия — и отошёл к стене. Не ушёл совсем. Остался в кузне. Как остаются рядом с тем, что не хотят выпускать из виду. Я это понял правильно. Он стерёг не дом. И не железо. Он стерёг Яровита. Между нами стояло напряжение — не враждебное, а рабочее. Он прикидывал, опасен ли я для того, что у него есть. Я показывал всем своим видом: я пришёл не за твоим. Я пришёл за копытом. 6.5 Кузня Яровит взял мои копыта так, как кузнец берёт железо: без нежности, без церемонии, но точно. Я сел на низкую каменную скамью у стены. Он подошёл вплотную — конский бок, тёплый, пахнущий потом, сеном, железной окалиной и чем-то ещё, густым, тёмным, звериным, оказался рядом с моим плечом. Взял мою ногу и уложил себе на круп, туда, где конская спина ломается в человеческий торс. Тёплая короткая шерсть, жёсткая кожа под ней, горячая мышца. Моё козлиное копыто легло на конскую шкуру. Шерсть на шерсть. Кость на кость. Зверь на зверя. Меня от этого подёрнуло так, будто кто-то внутри внезапно сказал: ну здравствуй, мудак, вот ещё один такой же сломанный чертёж. Он осмотрел трещину. Пальцем — чёрным от въевшейся окалины, жёстким, мозолистым — провёл по краю, надавил, щёлкнул ногтем по стенке. — Запустил. Не упрёк. Не мораль. Просто как «нож тупой» или «в горне уголь сырой». — Год по дорогам, — сказал я. — Год — не оправдание. Копыто — не украшение. Копыто — полжизни. Проебёшь его — сам себя на землю уложишь. Сказал и отошёл к верстаку. Взял напильник, клещи, узкую железную пластинку, нож, банку с чем-то густым, пахнущим смолой и палёным рогом. Вернулся. Работал молча, сосредоточенно. Не суетясь. С тем выражением лица, которое бывает у мужиков, когда руки делают свою работу и голове лучше не мешаться со своей хуйнёй. Сначала вычистил трещину. Я сжал зубы. Не потому, что больно до крика. Потому, что такая боль — мелкая, точная, подлая. Как будто тебе не копыто чистят, а ковыряют занозу под ногтём размером с ладонь. — Терпи, — сказал он. — А я что, песни тут пою. Он хмыкнул. Подложил пластинку. Закрепил не гвоздём, а горячей дрянью из банки — она пахла смолой, жиром и железом и шипела на холодном роге. Потом выровнял край напильником. По чуть-чуть. По волокну. Не ломая стенку. Не оставляя лишнего. Так режут дерево, если знают ему цену. Так правят тело, если не хотят превратить помощь в новую беду. Я почувствовал облегчение не потом — сразу. Не «приятно». Не «полегчало». Сухое, деловое: работает. Как в первой жизни, когда хороший протезист вдруг подгонял культеприёмник так, что боль, которой ты уже считал себя, внезапно отступала на шаг. И ты только тогда понимал, что последние месяцы жил, как дурак, на одной этой боли. — Второе давай. Я дал. Это копыто было целое, но он всё равно подровнял край, снял лишнее, вычистил щель, смазал жиром. — Сам мешаю, — сказал, заметив, как я повёл носом. — Конский жир, сосновая смола, воск, чуток соли. Для своих и для чужих — одно. Копыто не спрашивает, кто ты ему. Оно либо держит, либо нет. Он выпрямился. Я сидел. Он стоял. И «стоял» для кентавра — это совсем другое дело. Четыре ноги на каменном полу. Мощный корпус. Человеческий торс над ним. Тяжёлые плечи, набитые молотом и мехами. Хвост, который живёт своей жизнью и время от времени коротко бьёт по боку. Он был не просто большим. Он был избыточным для человеческого мира. Слишком много мышц, слишком много кожи, слишком много жара, слишком много тела. В любую избу такой мужик входит как печь: даже если молчит, место уже занято им. — Есть хочешь? — спросил он. Я хотел жрать так, что живот сводило под рёбрами. — А на роже у меня что написано. — Написано, что ещё немного, и ты доски на стене жрать начнёшь. Пошли. Он кивнул на низкую дверь в глубине. Я поднялся осторожно, попробовал вес. Копыто встало как надо. Не идеально — так не бывает. Но ровно. Без той подлой иглы при каждом шаге, от которой уже хотелось вцепиться зубами в любую стену. — Работает, — сказал я. — А я тебе что, для красоты тут железо порчу. Ел он как лошадь. Потому что наполовину ей и был, а наполовину — мужиком, которому не повезло с размерами и повезло с руками. Опустился на солому у стены сперва передними ногами, потом задними, лёг на бок. Не красиво. Не плавно. Рабоче. Видно было, что это движение он делает тысячу раз и всё равно каждый раз следит, куда уходит вес, как ложится плечо, не затянуло ли где в боку, не поведёт ли ногу. Большому телу даже прилечь — целая операция. Не ебучая лирика про звериную грацию, а «не проеби сустав, пока укладываешь свою тушу». Радко поставил перед ним не миску — корыто с тёплой серой жижей. Каша, отруби, резаная репа, размоченная трава, жир, соль. Сбоку — хлеб и ведро воды. Жратва не для вкуса и не для радости. Просто топливо для большой рабочей скотины, которая иначе встанет кишками и сдохнет. Мне — нормальную миску. Тоже с горкой. Тоже честно. Поставил передо мной, не глядя. Но по плечам у него было видно: следит, чтобы я, чужой козёл, тут лишнего носом не лез. Яровит взялся за корыто. Ложку держал грубо, как клещи. Ел быстро, тяжело, большими глотками, будто не кормился, а подкидывал уголь в горн. Вода текла по бороде. Хлеб исчезал кусками с кулак. Я смотрел. Он поймал мой взгляд. — Ем за двоих, — сказал. — И нет, это не каприз и не широкая душа. Конское нутро длинное. Если встанет — пиши пропало. Кишки скрутит, брюхо раздует, газ встанет, и через сутки ты уже не кузнец, а большая дохлая наука для всей округи. — Жизнеутверждающе. — А я тебе не бабка с прибаутками. Жрать надо много. Часто. И не то, что хочется ртом, а то, что тянет брюхом. Каша, овёс, корнеплод, трава, сено, кора, соль. Воды — дохера. Не дашь вовремя — тело потом всё объяснит через колики. Очень доходчиво. До визга и до говна. — У меня желудок тоже с характером, — сказал я. — Если натолкать дряни и сверху запить как человек, потом лежишь и думаешь, не проще ли сразу лопатой себя добить. — Вот. Значит, понимаешь. Он ткнул ложкой себе ниже живота, туда, где человеческое уже кончилось и шла лошадиная тяжесть. — Тут место для человека кончилось. Тут начинается скотина. Хорошая, рабочая, но скотина. Её надо кормить, поить, чистить, сушить, выводить, укладывать и не строить из себя тонкую натуру. Я поначалу строил. Ходил, как мудак, и думал: ну я же сверху человек, авось низ потерпит. Нихуя. Через месяц загнили стрелки на копытах. Через два словил колики. Через три лёг поперёк кузницы и орал, потому что не мог ни нормально встать, ни просраться, ни сдохнуть быстро. Очень поучительная была весна. Радко поставил возле него ещё ведро. Яровит отхлебнул, перевёл дыхание и продолжил уже спокойнее, будто речь шла про подкову, а не про собственную унизительную анатомию. — Стойло нужно. Солома нужна. Место, где я могу лечь всем весом и не расколоть себе сустав об лавку, — тоже нужно. Я на кровать могу только посмотреть и выругаться. Ложусь — или ноги торчат, или хвост прищемишь, или крупом стену подпираешь. Так что стойло. Чистая подстилка. Иначе пролежни на скакательных, запаренная кожа на брюхе, грибок в складках, а потом ходи и любуйся, как ты красиво гниёшь заживо. — Складки, — повторил я. — Роскошная жизнь. — А ты думал, у большого конского тела только ветром хвостить и по лугу скакать? Между передними ногами, под мышцей, под хвостом — где пот задержался и грязь встала, там через день уже праздник гнили. Летом слепни, зимой трещины. Под шерстью если засохло — стянет кожу так, что каждый шаг как будто тебя изнутри скребком снимают. Я кивнул. Это было мне знакомо другим способом. Под шерстью между козлиных бёдер любая грязь тоже быстро делала из жизни воспитательное мероприятие. — Копыта — утром и вечером. Крючком вычистить. Проверить стрелку. Проверить, не сидит ли камень. Жир втереть. Не потому что люблю себя гладить. Потому что иначе через неделю ходишь криво, через две — хромаешь, через месяц лежишь и умнеешь. А я не люблю умнеть лёжа. — Это я уже заметил. Он коротко хмыкнул. — И ещё есть вещи, которые я не особенно контролирую, — сказал он. — Не потому что дурак. Потому что лошадь есть лошадь. Если брюхо решило, что пора ссать, оно не будет ждать, пока я закончу разговор красиво. Если кишки решили, что сейчас, — значит сейчас. Можно терпеть чуть-чуть. Можно успеть отвернуться, выйти во двор, отойти к яме. Но не всегда. После тяжёлой ковки, после долгой дороги, после колик, после лишней воды — тело может просто взять и решить за тебя. И ты либо принимаешь это, либо потом отмываешь и себя, и пол, и гордость. Я молчал секунду. Потом сказал: — Роскошное, блядь, величие. — Ага, — спокойно ответил он. — Особенно зимой, когда пар стоит столбом и ты со стороны сам себе кажешься проклятым котлом. Радко дёрнул углом рта. Едва-едва. — Моча льётся долго, — продолжил Яровит. — Шумно. Много. Если не свёл себя вовремя перед работой — потом страдаешь. Конское брюхо приличий не знает. Давит — и всё. Идёшь во двор, выставляешь эту славу на мороз и стоишь. А если рядом люди, они обязательно начинают смотреть как на знамение. Один раз на ярмарке один умник так уставился, что я ему предложил подойти ближе и сапоги пометить для счастья. Больше он чудес не искал. Я фыркнул. — Навоз тоже весёлый, — сказал Яровит. — Его много. Часто. И пахнет он так, что у городских сразу слезятся глаза и появляются мысли о бренности. Мне запах нормальный. Тебе, думаю, тоже. Но жить рядом с этим — не романтика, а обычная грязная работа. Солому менять. Вывозить. Пол промывать. Если проворонил — зимой всё берётся ледяной коркой, летом мухи облепляют так, что хочется объявить им личную войну. Он кивнул в сторону Радко. — Убирает в основном он. Утром и вечером. Когда я сам могу — помогаю чем могу, но в тесном стойле я чаще только всё растопчу. Так что да, мой мужик убирает за мной говно, подтирает мочу, меняет солому и не делает из этого трагедию. Радко на этот раз посмотрел прямо на меня. — Поначалу делал, — сказал он. — Поначалу все делают, — ответил Яровит. — Потом или уходят, или остаются. Третьего нет. Он отёр бороду тыльной стороной ладони и продолжил уже совсем сухо, почти деловито: — Ночью я часто сплю вполглаза. Потому что лошадиная половина так устроена. Кусками. Подремал, переступил, попил, пожрал, опять лёг. Иногда среди ночи поднимет просто потому, что надо отлить. Иногда потому, что брюхо решило переваривать стоя. Иногда потому, что подстилка сбилась и уже жжёт кожу на боку. Радко сперва думал, что я чокнутый. Потом привык. Он подвинулся, опираясь на локоть. Солома под огромным телом шуршала тяжело, как сухой камыш под ветром. — Про стояк ты уже понял. Бывает. Конский. Спрятать некуда. Оттого весело. Особенно на людях. Бабы визжат, мужики ржут, дети показывают пальцами, а ты стоишь и думаешь, как бы не убить всех об наковальню просто из воспитательных соображений. — А помогать не пробовал себе заранее? — спросил я. — Иди нахуй, — сказал он так ровно, что я едва не расхохотался. — Пробовал. Один раз. Потом неделю ходил как побитый, потому что конское тело после такого решило, что праздник продолжается. С тех пор не лезу. Пусть само перебесится. Помолчал. Потом добавил: — Радко однажды спас мне жопу. На площади. Было жарко, много народу, лошади, суки, воняли кобылы, кто-то рядом ещё жеребца провёл — и меня подняло. Прямо посреди рыночной площади. Я стою с железом, а у меня снизу уже целое явление природы. Люди начали ржать. Один урод даже предложил денег, если я повернусь боком. Я уже думал убить его молотом. Радко тогда подошёл, снял плащ, накинул мне спереди, встал рядом и сказал всем: «Ещё кто-то рот откроет — я вам его в жопу зашью.» Ему было восемнадцать. Меня он толком ещё не знал. Радко пожал плечом, будто речь шла о том, как однажды вовремя подали воду. — Ты орал как бешеный, — сказал он. — А ты всё равно остался. — Ну да. Дурак был. — Врёшь. — Вру, — согласился Радко. — Не дурак. Просто ты мне сразу понравился, здоровая ты беда. Яровит коротко, глухо рассмеялся. Впервые. Смех у него был низкий, ржавый, будто его долго не использовали. А потом разговор пошёл совсем туда, куда и должен был. Не к любви. К цене. — Гон, — сказал он. — Это каждый год? — Как часы, — ответил я. — Хоть календарь по яйцам сверяй. Пах весной начинает тянуть раньше, чем снег сойдёт. Сначала думаешь: а, хуйня, переживу. Потом уже поздно думать. Идёшь в лес и запираешься, чтобы никого не сломать. Первые дни ещё можно разговаривать с собой как с человеком. Потом всё. Потом ты не человек, а мешок с приказом между ног. Яровит кивнул. — Сколько раз? — По-разному. Бывает так, что уже не считаешь. Пока тело не выжмет. Пока семенники не сводит тупой болью. Пока от дрочки и тряпок не натираешь всё в мясо. Пока пол липкий, шерсть липкая, руки воняют, стены воняют, ты воняешь, и самому от себя хочется выйти в окно, да рога мешают. — А после? — Пусто. Как будто тебя изнутри вычерпали. Жрать хочется, спать хочется, жить не хочется. И ещё такая дрянная ясность приходит на пару минут, будто мир решил тебе в награду показать, каким ты был идиотом все прошлые месяцы. — Весело, — сказал Радко. — А то. Курорт. Яровит смотрел на меня очень спокойно. Без того неловкого сочувствия, от которого хочется дать в морду. Просто знал, о чём речь, хотя через своё тело. — У меня нет гона, — сказал он. — Но есть другое. Бег. Нужда бежать так, чтоб аж из глаз текло. Иногда встанешь утром — и всё внутри орёт: в поле. В лес. В ход. Не шагом. Галопом. И если не дашь, потом весь день злой, как собака с гнилым зубом. Всё бесит. Всё мало. Любой человек под руку лезет — убил бы. А если дал себе волю и ушёл, потом обратно в человеческие стены влезаешь, как в гроб по росту маловатый. — Знакомо, — сказал я. — Конечно знакомо. Мы оба живём в телах, которые мир не собирался делать удобными. Он взял ведро, отпил ещё воды. — И стыд умирает быстро, — сказал он. — Вот что главное. Сначала ты ещё думаешь: как же так, я же мужик, я же разумный, я же не должен срать в стойле, спать на соломе, просить, чтоб тебе вычистили копыто, или стоять посреди двора и ждать, пока у тебя отольёт. А потом выбираешь — либо стыдиться, либо жить. И когда пару раз выбрал жить, стыд уже идёт нахуй вместе с прочей парадной хуйнёй. Мы говорили до темноты. Он — о том, как у конского тела зимой под шерстью скапливается пот, а потом у выхода на мороз схватывает спину так, что стоишь, как статуя собственного долбоебизма. О том, как скакательные суставы не прощают сырого пола. О том, как хвост может быть не украшением, а отдельной раздражающей тварью: то в горн лезет, то в ведро, то в смолу, то в руку. О том, как люди любят смотреть на сильное тело, но очень быстро передумывают, если это сильное тело надо мыть, чистить и терпеть в быту. Я — о гоне, о шерсти, в которой весной застревает всё подряд, о запахе мужика, который в эти недели бьёт в нос как дубина, о том, как копыта скользят на мокром полу, когда тебя уже развезло, и о том, как после всего этого ты сидишь среди липкой вони и думаешь: ну что, козёл, опять выжил, поздравляю, герой ебучий. Радко то уходил, то возвращался. Подкидывал дров. Подливал воды. Молчал. Иногда вставлял короткое слово — всегда точное. Не чтобы поучаствовать. Чтобы закрепить. Видно было, что он живёт в этой правде давно и давно уже выбрал не отворачиваться. Когда снаружи стало совсем темно, Яровит поднялся. Медленно. Сначала передние ноги, потом задние, потом весь этот огромный состав собрался в вертикаль. Пошатнулся на миг — не от слабости, от веса — и выровнялся. — Спать будешь здесь, — сказал он. — На лавке. Утром пойдёшь дальше. Ни «оставайся», ни «заходи ещё». Правильно. Чужая кузня — не место для привязки. Особенно для таких, как мы. Я встал тоже. Копыто держало. Хорошо. Честно. Не как новое, но как своё, которому дали ещё срок. — Спасибо, — сказал я. Он дёрнул плечом. — Перед дорогой посри нормально и воды напейся. Вот это будет настоящее спасибо. — Романтик ты охуенный. — А то. Радко проводил меня до лавки. Уже у двери встал вполоборота и наконец сказал то, что всё это время держал за зубами: — Ты не за ним пришёл, я вижу. Но всё равно. Если ещё раз сюда заявишься, сперва крикни с двора. Не люблю, когда рядом с ним чужие возникают внезапно. — Справедливо, — сказал я. Он кивнул. На этом мы поняли друг друга. Ночью я долго не спал. Лавка была жёсткая, печь в соседней комнате дышала ровно, за стеной переступал копытами Яровит, шуршала солома, один раз коротко плеснула вода в ведре. Рядом, за тонкой стеной, жили два мужика — один огромный, собранный из человека и лошади, второй обычный, худой, злой, выбравший жить рядом с этим телом целиком, без сокращений, без романтической ебанины, со всем набором: пот, говно, стояк, вода, копыта, солома, злость, уход, труд. И почему-то именно от этого мне стало ровнее. Не легче. Не чище. Ровнее. Потому что до той кузни я всё ещё носил в себе старую дурь: будто моя жизнь — особая, слишком кривая, слишком отдельно вынесенная в сторону от людей. А тут оказалось — нет. Просто цена у нас разная. Но платим все телом. И если тело тебе досталось не по людскому чертежу, это не делает тебя святым, проклятым или красивым. Это просто делает тебя тем, кому каждое утро надо вставать и обслуживать свою ёбаную правду руками. Утром Яровит уже был на ногах. Если кентавра вообще можно так назвать, когда он, сука, никогда не «без ног». В кузнице пахло углём, мокрой золой и холодным железом. Радко месил тесто у печи. Яровит кивнул на мои копыта. — Иди. Я пошёл, сделал круг по двору, вернулся. Держало. — Держит, — сказал я. — Ещё бы. Я ж не сельский мудак с клещами, — буркнул он. Потом подхватил с верстака банку и бросил мне. Я поймал. — Жир. На две недели. Потом мешай сам. Конский, смола, воск. Соли не жалей. — Я ж тебе не запла... — Иди уже нахуй, — сказал он. — Заплатил тем, что не строил вчера из себя незнаемо кого. Радко поставил мне в руки свёрток с хлебом и сыром. Ничего не сказал. Только глянул коротко — уже без вчерашней колючей злости. Не друг. Не почти брат. Просто мужик, который понял, что я пришёл не воровать их жизнь. Я закинул мешок на плечо. — Бывай, Яровит. — Бывай, Рогатый. — Бывай, Радко. — Дорогу смотри под копыта, — сказал он. — А то я до этого лбом ходил. Он почти улыбнулся. Я вышел со двора. За спиной звякнуло железо. Кузница снова зажила своей жизнью без меня — так, будто меня тут и не было. И это тоже было правильно. Но я ушёл из неё не тем, кем вошёл. Не исцелённым. Не утешенным. Не просветлённым — тьфу, блядь. Собранным. 6.6 Годы После кузни я шёл иначе. Не веселее. Не легче. Но собраннее. Как будто внутри, где всё это время ходила рваная, злая пустота, кто-то наконец поджал разболтанный болт. Не закрутил до конца — на такую роскошь я не рассчитывал, — просто убрал лишний люфт. Я не один такой. Есть ещё хотя бы один мужик, который каждое утро встаёт внутри чужого для мира тела и не строит из этого ни трагедию, ни храм. Этого было мало. Но этого хватило, чтобы дорога перестала быть одним только бегством. Копыта я теперь проверял каждый вечер. Садился у любого костра, у любого порога, снимал грязь крючком, мазал жиром — тем самым, Яровитовым, конский жир с сосновой смолой, — и смотрел, нет ли трещины, нет ли камня, не пошла ли стрелка в гниль. Тело — инструмент. Инструмент проверяют. Я и раньше это понимал. Но раньше — головой. После кузни — копытами. Резьба тоже изменилась. Я резал дерево всю жизнь — с того дня, как семилетний мальчишка лежал на мху с ножом в руке и рогатой фигуркой в кулаке. Сначала — формы. Ложки, гребни, фигурки, плашки. Потом — точнее: вещь по руке, по месту, по назначению. Потом — ещё глубже: дом, дверь, порог, столб, где форма уже не просто красивая, а верная. Но теперь дело было не в том, что я вдруг стал лучшим резчиком. Руку я и так давно набил. Просто я начал видеть в вещи не только форму, а её смысл. Для чего она. Куда встанет. Что должна держать. Куда толкать, а где — наоборот, не пускать лишнее. И когда я резал с этим пониманием, в дерево входило не просто умение, а направление. Оберег переставал быть куском резного дерева. Дверной знак — просто узором. Вещь получала свойство. Небольшое, честное, без ярмарочной хуйни и без сказок. Дом держался ровнее. Порог меньше тянул дрянь. Дорога у человека складывалась чище. Не потому что я ломал мир через колено. Потому что вещь наконец вставала в него как надо. Дверной знак — и в доме меньше сквозняка, замок не клинит, дети перестают ночью орать без причины. Знак на воротах — и лошади спокойнее проходят двор, петли меньше ведёт сыростью. Амулет на пояс — и дорога у мужика как-то чище складывается: не потому что я ему ангела в жопу посадил, а потому что вещь держит его ход ровнее, не даёт мелкой дряни сбить шаг. Я однажды повесил такой знак на дверь вдовы у переправы. Дом у неё был косой, злой, весь в щелях, и внутри воздух стоял такой, будто стены давно решили кого-нибудь тихо добить. Я вырезал дубовый знак с тяжёлым нижним рогом и солнечным краем, взял у неё не серебро, а мешок овса и старый войлок на подстилку, повесил сам, молча. Через месяц проходил мимо. Она вышла, сунула мне в руки тёплый пирог и сказала: — Рогатый, не знаю, что ты там сделал, но дом наконец перестал на меня рычать. Я хмыкнул и сказал: — Это не я. Это ты перестала жить в нём как наказанная. Она долго молчала, потом кивнула. Вот и весь разговор. Но пирог был хороший. За работу мне платили по-разному. Хлебом. Ночлегом. Серебром. Иногда просто местом у печи, где можно было вытянуть ноги и не думать пару часов о следующей версте. Я не торговался почти никогда. У вещи цена была не в монете. Цена была в том, что после неё у человека или дома что-то вставало на место. Люди это чувствовали. Не все. Но кому было надо — те чувствовали сразу. Пять лет. Или шесть. Или семь. После третьего я перестал считать как нормальный человек. На дороге время идёт не числами. Оно идёт гонами, зимами, переправами, изношенными подошвами человеческих сапог и степенью, до которой тебе остопиздел один и тот же тракт. Я видел много. Княжества — мелкие, жадные, кривые. Одно держалось на соли, другое на железе, третье вообще непонятно на чём, кроме страха и хороших дубин у сборщиков. На каждой границе — свой цвет лент, свой знак на столбе, своя мера наглости. В одном месте за проход брали медь, в другом — две, в третьем могли вообще не брать с тебя ничего, если рога увидели и решили не злить судьбу. В четвёртом, наоборот, пытались содрать втрое больше — проверить, насколько ты терпеливый. Один такой умник у заставы как-то сказал: — С рогатых надо брать больше. За скотину пошлина выше. Я посмотрел на него. Потом на его линию. Там впереди уже висело очень ясное: через неделю он пьяный полезет на мостки и въебётся в реку. — Бери, — сказал я. — Только смотри, чтоб доска под тобой не ушла, когда ночью поссать выйдешь. Он побледнел сразу. Не потому что я красиво сказал. Потому что суеверие здесь умнее многих людей. — Проходи, — сказал он. — Вот и хорошо, — ответил я. — Я тоже не люблю, когда с хуйнёй в голове работают. Шёл дальше. Мир расширялся не картой — носом, глазами, копытами. Речные дороги. Сухие тракты. Плоскодонные баржи, пахнущие мокрым деревом, рыбой и чужими землями. Старые мостовые из белого камня, подогнанного так плотно, что нынешним каменщикам только материться и оставалось. Болота, из которых торчали гладкие стены, будто кто-то когда-то уронил в грязь целый город, а потом решил: и хуй с ним, пусть лежит. Озёра, где в жару вода отходила и на дне проступали улицы — ровные, нечеловечески правильные, с бороздами под колёса и стоком по краю. Я один раз стоял на таком берегу, смотрел вниз и думал: вот ведь сука какая. Мир когда-то умел быть целым. А теперь лежит под ногами, как старый скелет под гнилой шкурой, и время от времени показывает кость. Старое не любило, когда в него лезут. Я это чувствовал. Не мистическим ознобом. Копытами. Земля в таких местах была другой — будто под тонким слоем нынешней грязи лежала память о чём-то слишком прямом, слишком крупном, слишком мёртвом, чтобы его будить лишний раз. Люди в этих краях тоже не умничали. Поставят рядом чарку, кусок хлеба, кусок соли, скажут коротко своё богам и обойдут стороной. Правильно делали. Дар рос. Не вспышками. Не чудом. Ровно, как дерево нарастает годовым кольцом — медленно, упрямо, без музыки. Я лучше видел людей. Их трещины. Их развилки. Их узлы. Раньше я понимал общее: этот мужик скоро подохнет. Теперь видел подробнее: этот мужик подохнет потому, что в четверг поедет левой дорогой, а если поедет правой — проживёт ещё двадцать лет, спит с соседской вдовой и успеет трижды облажаться по мелочи прежде, чем умрёт как положено. И я мог наклонять. Тихо. Без свечек, без песен, без этой всей дурной ярмарочной херни. Не молитвой. Ходом. Чуть сдвинуть. Чуть убрать. Чуть задержать. Чуть толкнуть. Не переиграть мир. Не отменить цену. Только подправить ножом по волокну, чтобы доска не дала трещину раньше времени. Один раз был купец с обозом. Линия у него шла в засаду. Я увидел это сразу: лошади, узкий лесной проход, стрелы из оврага, кровь на снегу. Купец торопился — хотел успеть к вечерней заставе. Я взял у него за оберег не деньги, а кусок хорошего ореха и сказал: — Стань на ночлег раньше. Хоть посреди поля. Хоть в навозе. Но не лезь в ельник после заката. Он почесал бороду, не понял, но послушался. Через неделю встретил его снова. Он дал мне серебро сам, без торга, и сказал: — В ельнике резали ночью тех, кто шёл следом. Ты мне, Рогатый, похоже, яйца и товар вместе спас. — Я тебе только совет дал, — сказал я. — Яйца ты сам спас, тем что не выпендривался. Другой раз была баба с мальчишкой в жару. Ребёнок уже синел по губам, а линия лекаря шла на день позже. Я увидел перекос, увидел развилку — совсем маленькую, почти смешную. Всего-то надо было, чтобы у моста застряла телега на час и лекарь пошёл не той улицей, а этой. Я наклонил. Легонько. Как ногтем сдвигают стружку с края. И лекарь оказался у неё утром, а не ночью. Мальчишка выжил. Я не спасал его. Я просто толкнул дверь на палец. Всё остальное сделали его мать, лекарь и не до конца прогнивший мир. Делал я это всё чаще. Не из благородства — не надо мне тут венки на рога вешать. Из устройства. Дар, как мышца, требует работы. Не работаешь — тупеет. Перегружаешь — порвётся. Я учился держать меру. Чувствовать, где ещё можно, а где уже не надо лезть, потому что за каждым наклоном стоит цена, и цена эта иногда приходит не к тебе, а к целому куску мира. Если уж лезешь — лезь умно, а не как герой с дымом из жопы. И вот тут была заноза. Чужое я мог править. Чужие линии видел ясно: куда идут, где узел, где обрыв, где дыра, куда уже не суйся без повода. Чужой ход мог подвинуть. Осторожно. Тихо. По чуть-чуть. Свой — нет. Свою линию я не видел ни в молодости, ни сейчас, когда дар вырос и встал крепче. На себя — слепое место. Как ни косись, как ни пробуй зайти сбоку, через отражение, через чужую судьбу, через место, через сон, — ничего. Пусто. Я мог вырезать мужику амулет, который держал его дом, и не мог вырезать себе ровную жизнь. Мог толкнуть чужой выбор на полшага в сторону и не мог сдвинуть собственный хоть на ноготь. Мог видеть чужую смерть за полгода, а своей завтрашней дороги не видел вовсе. Это грызло. Не до истерики. Не так, чтобы я ночью рыдал в плащ, вспоминая несправедливость вселенной. Ровно. Тупо. Как больной зуб, который не мешает жрать, но и не даёт забыть, что во рту у тебя маленький личный пиздец. Почему другим — да, а себе — нет? Это ограничение? Защита? Наказание? Или просто так устроено — как копыта, второй желудок, гон и прочая веселуха: живи, старый козёл, и не выёбывайся вопросами, на которые тебе всё равно не ответят. Ответа не было. Был только один очень неприятный факт: даже если б я захотел, я не мог бы наклонить себе встречу, счастье, дом, нужного мужика у двери, правильную зиму или хоть завтрашний обед без грязи. Себе — нет. Только носить своё и идти. В это место дар особенно больно кусался после гона. Потому что гон с дорогой дружит плохо. В лес уйти можно не всегда. Иногда находишь заброшенную сторожку. Иногда — кусок оврага, где можно заколотить вход ветками и молиться, чтоб никто не полез. Один раз я пережидал в полусгнившей часовне без алтаря, где через щели в стенах тянуло мартовской водой и мышами. Пол после меня был такой, что сам Чернобог, наверное, поморщился бы и сказал: ну ты и свинья, рогатый. А я сидел в этой вони, вылизывал шерсть влажной тряпкой, смотрел в пустоту и думал: вот всем могу помочь по мелочи. А себе не могу даже заранее выбрать более приличную дыру для собственной весенней скотины. Зато росло не только ремесло — росло имя. Из долины я уходил уже не мальчиком с резной мелочью, а нормальным мастером. По дороге это быстро поняли и другие. Сначала брали ложки, гребни, обереги, плашки. Потом пошли вещи крупнее. Двери. Притолоки. Воротные знаки. Щиты для застав. Резьба на княжеские сундуки. В одном городке меня наняли на целую неделю — делать новую створку для храма у рынка. Старую перекосило, народ ругался, жрецы делали умное ебало, но дверь всё равно закрывалась через пизду. Я пришёл, посмотрел, плюнул, сказал, что косяк кривой, а не боги отвернулись, подправил дерево, посадил как надо и сверху вырезал новый знак. Через два дня жрец смотрел на меня так, будто я ему лично жизнь вернул. А я ему сказал: — Не смотри так. Я тебе дверь выровнял, а не душу. Он заплатил щедро. Видно было: хотел ещё и благословение попросить, но по моему лицу вовремя понял, что сейчас сам благословится по темечку. Были и мужики. Всегда были мужики. Не так, как с Яромиром. Такое дважды одинаково не случается. Но дорога длинная, я не святой и не монах в рогах. Где-то была короткая постель на ночь. Где-то месяц рядом с чьим-то телом и общим одеялом. Где-то руки и договор, как Яровит сказал. Без клятв. Без «навсегда». Иногда это было даже хорошо. Пока не начинало пахнуть домом. Как только начинало — я уходил первым. Потому что я уже один раз видел, во что обходится мысль «вот бы так и осталось». К концу шестого года — или седьмого, я уже плохо считал — я понял три вещи. Первая: дорога не вылечила. Яромир всё ещё стоял во мне. Не болью, нет. Пустотой. В том месте, где у других мужиков, может, рубец, а у меня остался аккуратный вырез. Я научился жить с этой пустотой, как живут с хромотой: привыкаешь настолько, что почти не замечаешь, пока не ступишь не на ту ногу. Вторая: мир стал шире, но не стал своим. Я знал дороги, трактиры, переправы, заставы, княжества, старые камни, утонувшие улицы, рынки, где лучше брать ножи, и дворы, где лучше не пить после заката. Но нигде — ни в одном городе, ни в одном трактире, ни на одном участке тракта — земля не сказала мне копытами: ты дома. Нигде не было того тупого телесного узнавания, которое было в долине. Всё остальное было временным стойлом. Хорошим, плохим, тёплым, злым — временным. Третья: если идти дальше просто ради движения, это уже не путь. Это отсрочка. Анестезия, растянутая на годы. Укол, который давно не обезболивает, но ты всё равно его ставишь, потому что не знаешь, кто ты без него. Решение пришло не красиво. Не на горе, не у святого камня, не во сне с богами, тьфу на такую дрянь. В грязном трактире. За миской остывшей каши. Я сидел, смотрел на свои руки — тёмные, жилистые, с мозолями от ножа, с въевшейся древесной пылью в складках кожи — и вдруг понял: хватит. Всё. Дальше я уже не иду, а тяну пустоту за собой как телегу с дохлой кобылой. Не к Яромиру хотел назад. Яромира там не было. Не сразу в дом даже — в дом тоже не хотелось вваливаться с мешком дороги за плечами, будто ничего не было. Хотел к направлению. К северу. К старому ходу. К земле, которую мои копыта знают по памяти, даже если голова делает вид, что ей похуй. Я доел кашу. Допил воду. Поднялся. Заплатил. И развернулся на север. Не как герой, который наконец понял своё предназначение. Как мужик, которому надоело врать себе. Вот и всё. До долины мне оставалось уже не так много, когда на тракте поднялся Студенец — стольный городок здешнего мелкого княжества, недалеко от моего края. До дома оттуда было ещё несколько дней хода, если снег не взбесится. Я мог бы пройти мимо и дойти сразу. Но мешок у меня был полон резьбы, деньги почти кончились, а в Студенце держался хороший зимний торг. Я решил сперва распродать всё, взять соли, железа и спокойную ночь под крышей, а уже потом идти в долину. 6.7 Зимний город Студенец вырос из снега, как кулак из-под земли. Я подходил к нему с юга по тракту, который две версты шёл через чёрный ельник — тяжёлый, молчаливый, с наледью на ветвях. Снег под ногами был не белый, а бурый, утоптанный, перемешанный с навозом, золой и городским дерьмом. Следы саней, колёс, сапог, копыт, собачьих лап — всё слилось в одну кашу, которая пахла так, что даже мой козлиный нос хотел на минуту отвалиться и полежать в стороне. Город вонял за версту. Дым. Железо. Хлеб. Рыба. Солод. Моча. Кожа. Пот. Горячий жир с трактирных сковород. Холодный камень стен. Старый снег, в который ссут уже неделю. И под этим всем — власть. Та самая, от которой у нормального зверя уши сами прижимаются. Стены у Студенца были каменные. Не старые белые, как в тех местах, где из земли лезет дохлое прошлое. Серые, грубые, местные. Сложенные честно: без красоты, но толсто и надёжно. Башни по углам. Над воротами — щит: солнечный круг и рог, скрещённые на одном поле. Оба бога. Как положено там, где хотят жить подольше и не бесплатно. У ворот толпа. Телеги. Пешие. Всадники. Бабы с узлами. Купцы. Солдаты. Пара храмовых служек, судя по одежде, и трое таких рож, что хоть сейчас режь им кошель на лбу. Сборщики стояли за столом и брали своё: с пешего — медяк, с телеги — два, с товара — по весу, с наглой морды — отдельным взглядом. Когда я подошёл, трое сборщиков уставились одновременно. На лицах прошла одна и та же короткая счётная работа: рога, копыта, жёлтые глаза, не нищий, не шут, не местный. Брать? Не брать? Обижать? Не обижать? — Медяк, — сказал старший. — Как за пешего. Я заплатил. Он даже не попытался пошутить про скотину. Умный. Люблю, когда люди выбирают жить. Внутри город был тесный. Улицы — кривые, узкие, застроенные так, будто каждый новый дом ставили назло предыдущему. Дерево, камень, снова дерево. Щели между домами — чёрные, узкие, полные старого снега и крысиной деловитости. По середине улиц — открытые канавы с густой жижей цвета ржавого железа. Через канавы — дощечки, шаткие, мокрые, на которых любой подвыпивший горожанин мог проверить, верит ли он богам. Люди толкались плотно. Ругались. Торговались. Несли воду. Волокли мешки. Чинили уличные костры. Кто-то орал на лошадь. Кто-то орал на жену. Кто-то просто орал, потому что, видно, без этого у него день не складывался. Город жил без красоты и без стыда, как живёт большой организм: ест, ссыт, греется, дерётся и считает деньги одновременно. Я пошёл к рынку по запаху раньше, чем по шуму. Мясной ряд пах слюной и железом. Рыбный — рекой, гнилью и солью. Хлебный — так, что хотелось вцепиться зубами в любой каравай без разговоров. Торговые ряды тянулись от ворот к центральной площади, и в каждом было своё маленькое царство жадности, обмана и честного ремесла, смотря к кому подойдёшь. Место я выбрал у края мясного ряда, там, где людно, но не в самом центре. Разложил на тряпке резьбу: дверные знаки, амулеты на пояс, пару оберегов на люльку, одну серьёзную воротную плашку с тяжёлым нижним рогом и солнечным краем. Сел на корточки у стены. Ждал. Первой подошла баба с мальчишкой. На бабе был овчинный полушубок, засаленный у рукавов, у мальчишки — шапка, съехавшая на ухо, и нос в соплях. Баба потрогала дверной знак, потом подняла на меня глаза и увидела всё сразу. Рога. Шерсть на шее. Копыта под плащом. — Рогатый? — сказала. — Ну. — Рабочий? — А я тут, думаешь, хуй вырезал на ярмарку ради искусства? Она фыркнула. Правильная. — Почём? — Три медяка. Заплатила не торгуясь. Когда брала знак, мальчишка всё смотрел на мои копыта. Потом спросил серьёзно: — А ты зимой не скользишь? — Скользить-то скольжу, — сказал я. — Но падаю красиво. С достоинством. Как настоящий князь, только с рогами. Мальчишка заржал. Баба тоже. И ушли они от меня уже не с тем лицом, с каким подошли. Вот так и работает нормальный разговор. Без истерики. Без обожествления. Не забыли, что я знак, но и не начали корячить из меня ярмарочную хуйню. За бабой пришёл купец — жирный, тёплый, пахнущий мехом и луком. Взял амулет на пояс, повертел, понюхал. Люди всегда зачем-то нюхают вещи, когда не знают, как оценить. Может, думают, что смысл пахнет отдельно. — И что, помогает? — спросил он. — Если ты сам не дурак, помогает. Если дурак — тут уже и Чернобог руками разведёт. Он хмыкнул, купил сразу два и ушёл. Следом подошёл молодой стражник — себе ничего не взял, но долго смотрел на воротную плашку. — Для чего такая? — спросил. — Для ворот. — Это я вижу. А работает как? Я посмотрел на него внимательнее. Лицо ещё молодое, но уже уставшее. И линия плохая — казарменная, нервная, с близкой дракой и чьим-то ножом в подворотне, если вовремя не отвернуть. — Ворота держит, — сказал я. — И тех, кто за ними, чуть ровнее собирает. Если хозяин не мразь и не срёт под собственный порог, конечно. Стражник кивнул так, будто услышал не про дерево, а про что-то своё. Денег у него, видно, не было. Он ушёл, но к вечеру вернулся с маленьким серебром и взял люлечный оберег. — Сестре, — сказал неловко. — У неё ребёнок. — Тогда не тряси в дороге, — сказал я. — И вешай не над самой головой, а сбоку. Чтоб не давил. Он запомнил. К полудню у меня почти всё разобрали. Люди тянулись не на крик — я не зазывал. Тянулись потому, что вещи ложились в руку как надо. Правильность чувствуется. Как хороший нож. Как ровная подкова. Как чужой голос, в котором нет скользкой лжи. Один дурак, правда, тоже нашёлся. Без этого ни один рынок не обходится. Подошёл с дружками, уже подвыпивший, глаза блестят, на щеках морозная краснота и храбрость от дешёвого пива. — Слышь, Рогатый, — сказал. — А подковать тебя можно? Или ты сам себе копыта лижешь? Дружки заржали. Не зло даже. По привычке. Проверка. Можно ли. Я посмотрел на него. На его линию. Там не было ничего великого — только мелкая, глупая беда: сломанная челюсть через пару месяцев и злая жена, которая будет кормить его из ложки. — Подковать можно, — сказал я. — Только тебе сначала рот бы выправить, пока он ещё целый. А то потом поздно будет. Смех у дружков сразу сдох. Сам он побледнел. Не от угрозы. От того, что суеверие здесь умнее пьянки. Они отошли. Правильно. Я тоже не люблю работать среди долбоёбов. К обеду всё продал. Сел у стены мясного ряда, жевал хлеб с салом и смотрел на город. И вот тут стало по-настоящему ясно: в нём гниль. Не на поверхности. Не так, что «все злые, рынок шумный, стражники мрачные». Это в любом большом городе есть. Нет. Тут было другое. Узлы. Слишком много узлов на слишком коротком куске пространства. Люди двигались быстро, но не свободно. Слишком часто оглядывались. Слишком много коротких разговоров обрывалось, когда мимо проходил стражник. Слишком нервно стояли у рядов люди с оружием — не расслабленно, не по-хозяйски, а как перед грозой, когда уже пахнет молнией, а удар ещё не пришёл. Дар тоже это цеплял. Линии на рынке шли неспокойно. Не обрывами, а стянутыми петлями. Как нитка, на которой уже висит слишком много веса и она вот-вот начнёт трещать. Город знал, что внутри него что-то идёт не туда. Не головой. Нутром. Как скот знает волка за холмом. Я доел хлеб. Отряхнул руки. К вечеру снег снова пошёл — мелкий, злой, косой. И вместе с ним пришёл мужик. Не высокий — тяжёлый. Из тех, кого замечаешь не по росту, а по тому, как они занимают место: спокойно, широко, без лишней суеты, как люди, привыкшие, что им не подвинутся, потому что двигаться будут не они. Плащ тёмный, добротный, без знаков. Но в ткани, в шве, в посадке было что-то казённое. Военное, но не строевое. Лицо — каменное. Челюсть тяжёлая. Серые глаза спокойные, внимательные, из тех, что меряют вес, а не слушают слова. Он подошёл к моей уже пустой тряпке. Посмотрел на неё. Потом на меня. — Всё продал? — спросил. — Всё. — Быстро. — Вещи хорошие. Он хмыкнул. Не улыбнулся — хмыкнул. В этом хмыке было: знаю, вижу, понял. — Рогатый, — сказал он. — Ну. — Ты откуда? — Издалека. — Надолго? — Не знаю. Он постоял молча. Смотрел на меня так, как смотрят люди, которым не надо сразу лезть с властью в голос. Потому что власть у них и так уже сидит за плечом, дышит ровно. Линия у него была длинная, изломанная, вся в узлах чужих решений, железа и крови. Не князь. Но рядом с князем. Тот, кто стоит сбоку и при случае говорит самое неприятное нужным голосом. — Меня зовут Горыня, — сказал он. — Я при дворе. У князя к тебе дело. Я поднял на него глаза. — Какое дело? — Это он скажет. Не я. Он не уговаривал. Не давил. И от этого было даже понятнее, что он пришёл не просто так. Я смотрел на него, а внутри уже поднималось то самое — не видение даже, а телесное знание. Мир сдвинулся. Совсем чуть-чуть. На полвершка. Как сдвигается камень на краю обрыва, когда до падения остался один толчок. Грязный снег под копытами. Пустой мешок. Проданная резьба. Починенные Яровитом ноги. Семь лет дороги за спиной. Пустое место внутри, где когда-то был Яромир. И впереди — не тракт, не переправа, не очередной трактир, а власть. Прямо. В лицо. С вызовом, который даже не притворяется выбором. — А с чего мне к князю идти? — спросил я. — Я по чужому свистку не бегаю. — Не бегай, — сказал Горыня. — Просто иди. У князя к тебе дело, а у тебя, похоже, к этому городу тоже. — Это ты сейчас красиво крутишь или правда так думаешь? — Я слишком стар для красивого. Это мне понравилось. Я встал. Свернул тряпку. Убрал в мешок. Закинул его на плечо. Снег лип к плащу. По рядам тянуло мясом, дымом и тем нервным городским потом, который всегда идёт перед бедой. — Ладно, — сказал я. — Веди. Горыня кивнул и развернулся. Пошёл не быстро, но так, что сразу ясно: за ним лучше не отставать. Я двинулся следом. Копыта по грязному снегу стучали ровно. Без хромоты. Без перекоса. Яровит починил хорошо. Дорога дожала. Тело работало. Мы шли через рынок, и люди смотрели. Не на Горыню — на меня. На рога. На копыта. На знак, который идёт за человеком к самой власти. Кто-то шептался. Кто-то отворачивался. Кто-то, наоборот, пялился так, будто хотел потом рассказать вечером дома: а я сегодня видел, как рогатого к князю повели. Пусть рассказывают. У людей только это и есть — чужие истории да свои маленькие страхи. По мере того как мы уходили от рядов, город менялся. Меньше грязных лавок. Больше камня. Меньше рыбы. Больше железа и дорогой ткани. Дома выше. Окна уже не щели, а стекло местами. Стражи больше. И в воздухе всё отчётливее та самая дрянь: гниль под лаком. Дворовая, человеческая. Не в дерьме улиц. В людях. Я чувствовал её уже не только носом или даром. Шкурой. Так бывает в доме, где хозяин улыбается гостям, а за внутренней дверью у него уже идёт нож между своими. Вроде всё на месте. А воздух дурной. И собака у крыльца не ложится. Горыня шёл молча. Один раз только обернулся и сказал: — Во дворе языком не мети лишнего. Князь не любит шутов. — А я и не шут. — Я заметил. Но рот у тебя рабочий. — И слава богам. — Это мы ещё посмотрим, — буркнул он. Я усмехнулся. Нормальный мужик. Не ласковый. И не дурак. Когда впереди показались княжьи стены, внутри у меня шевельнулось снова. Не тепло. Не надежда — на такую хрень я давно не разменивался. Движение. Как перед хорошей дракой, только драка тут будет не руками. Мир подталкивал меня под рёбра и говорил без слов: смотри внимательнее, старый козёл. Тут сейчас выставят цену так, что не отмахнёшься. Ну и ладно. Цена — она всегда будет. Я поднял голову и пошёл за Горыней дальше.