Цена

Глава седьмая. Княжеский двор

7.1 Перед князем Княжьи стены вблизи оказались не такими уж высокими, как смотрелись с рынка. Камень тяжёлый, ровный, серый с прожилкой, сложенный не напоказ, а по делу. Ворота двойные, окованные железом не для красоты, а чтобы если кто-то захочет их взять, ему пришлось бы работать не один день. Над воротами — тот же знак, что и на городских: солнце и рог, скрещённые на одном поле. Только здесь он был больше, глубже резан и свежее. Держат марку. У ворот стояли двое в броне. Не городские стражники, а другие — княжеские. Разница та же, что между трактирным вышибалой и человеком, который может лечь за тебя и лечь на тебя. Горыню они знали в лицо: один коротко кивнул, второй просто отступил на полшага, освобождая проход. На меня оба посмотрели так, как смотрят хорошо выученные собаки на новое животное во дворе: не с лаем, не с дрожью, а с тихой оценкой. «Этого пускать?» «Сказано пускать — значит пускать.» «Но зубы держим наготове.» Правильные мужики. Мне с такими проще, чем с дураками. За воротами был внутренний двор. Плита. Чистая, мётеная, без рыночного мусора и без того житейского сора, к которому я привык на улице. Здесь воздух был другой. Меньше запахов и больше напряжения. Так пахнет в доме, где у всех свои роли и каждый знает, что если роль забудет, место вакантным долго не простоит. Лошади у коновязи стояли тихие, ухоженные. По двору шли писцы с бумагами, слуги с корзинами, двое дворян в хороших шубах поверх тонкого сукна. Все двигались ровно и негромко. Город снаружи гудел. Двор внутри стоял, как сухая кость. Горыня провёл меня мимо главного крыльца, туда, откуда въезжают гости с парадного хода. Мы пошли вдоль стены. Я не удивился: диковинок в мехах и золоте водят по главной, диковинок в копытах и с ножом за поясом — по боковой. Боковая лестница вела наверх. Ступени каменные, широкие, стёртые временем, с едва заметной впадиной посередине. Копыта по камню шли глухо, ровно. На втором пролёте Горыня обернулся. — Щас в передний, — сказал. — Потом в зал. В переднем подожди. Не садись на лавку у стены. Не пяль глаза на писцов. Говорить будешь, когда спросят. Князя зовут Радогост. Обращайся «княже». — А если он мне не князь? — буркнул я. — Я в его ряд не вставал. Горыня посмотрел на меня тяжело. — Здесь за вольность в речи могут отвесить, Рогатый. Не мне с тобой. А тем, к кому я тебя веду. — Значит, «княже», — сказал я. — Уговорил. — И про рога пошутят. Сто раз пошутят, пока до заказа дойдёт. Терпи. — Про рога мне шутили в таких местах, где ты бы блевал от запаха. Выдержу. Он хмыкнул. И этот его хмык мне нравился всё больше. Старый служивый, у которого внутри уже не осталось ни страха, ни лишнего уважения. Такие дорого стоят в любой ораве. В переднем было жарко. Слишком. Большая печь с изразцами жрала дрова так, как их в долине жрут только на свадьбах. По лавкам сидели двое писцов с бумагами, молоденький слуга с кувшином и ещё один мужик в тёмном кафтане, которого я сразу отметил: сидел так, чтобы видеть двери и не видеть меня. Будто мы с ним уже встречались где-то и он предпочёл бы без продолжения. Линия у него шла короткая и узловатая, но я её трогать не стал. Не за этим я сюда пришёл. Я встал у стены. Не у лавки — у стены. Спина к камню, рога к деревянной балке над головой. Горыня шагнул к двери в зал, постучал — коротко, по-служебному, — и приоткрыл. Сквозь щель пахнуло другим воздухом: дорогим, плотным, с примесью воска и дыма. — Ведите, — сказал чей-то голос изнутри. Голос был не громкий. Но такой, что любой, кто услышал, понимает: это не просьба. И даже не приказ. Это состояние. Так говорят люди, которым отказать уже лет двадцать никто всерьёз не пробовал. Горыня развернулся ко мне и кивнул. Я оторвался от стены. Поправил ремень на мешке. Провёл ладонью по рогу — старая привычка перед тем, как входить туда, где меня будут смотреть. Это было не приметой. Это было моим. Вошёл. Зал был большой. Под потолком тяжёлые балки, чёрные от дыма и времени, с резной кромкой, которую я оценил одним взглядом: работа старого мастера, когда резали ещё по-настоящему, а не по цене. Стены обшиты дубом, потемневшим до цвета печного дыма. У одной стены — длинный стол для большого приёма, сейчас пустой. У противоположной — княжий трон: не золочёное чудище, а тяжёлое резное сиденье из чёрного дерева, широкое, с высокой спинкой. За троном — большой знак: солнечный круг и рог, только не параллельно, как на воротах, а один над другим, рог внизу. Порядок вещей. Сначала предел. Потом рост. Правильно поставлено. Мастер знал своё. Людей в зале было десятка два. Ближние дворяне, воеводы, пара писцов у боковой стойки, жрец в тёмном у стены — этот стоял в углу, но видно было, что не молчит там по скромности, а слушает. Все они разом обернулись на дверь. И все одновременно на мгновение замолчали. Не от ужаса. От того короткого ровного удивления, с которым люди смотрят на вещь, о которой до этого только слышали. Я уже знал этот звук: как полвыдоха на весь зал. Я шагнул внутрь. Копыта по натёртому до маслянистого блеска полу дали сухой, отчётливый стук. Не громкий. Отчётливый. Вот в этом и была хуйня: чем ровнее я шёл, тем яснее каждый шаг ложился в воздух. Хотел зайти тихо. Вышло — как шаги к виселице. Я автоматически повёл глазами по залу. Быстро. По-старому, по-своему. Не разглядывать — размечать. Где окна. Где двери кроме той, в которую я вошёл. Кто вооружён. У кого клинок привычный, у кого висит для красоты. Кто ближе к князю, кто дальше. Где стена, к которой при случае встать спиной. Я встал так, чтобы видеть всех и при этом ни к кому не подставлять бок. Старая привычка из первой жизни, и в этой от неё оказалось не избавиться никак. Князь сидел на троне. В простой тяжёлой накидке тёмного сукна с широким меховым воротом. Слева от него, чуть сзади, стоял крупный мужик — слишком близко к трону, чтобы быть просто придворным. Справа, у подлокотника, в тёмно-красном платье с золотой окантовкой по рукавам, стояла женщина. Не сидела. Стояла. Это я тоже отметил. Дверь за мной закрыли. И вот тогда меня начали смотреть всерьёз. 7.2 Пробы Первым голос подал не князь. И правильно: князь не для того сидит, чтобы встречать каждого рогатого, которого ему привели. Голос подал какой-то молодой дворянин в голубом кафтане, со свежей бородой и глазами того свойства, которое я в жизни узнавал безошибочно: пустые, но очень уверенные. Такие пустые глаза всегда считают себя самыми наполненными. — А я-то думал, всё врут, — сказал он громко, оглянувшись на соседа. — Оказалось, не всё. Вон оно, с рогами. Сосед хохотнул. Ещё один подхватил. Лёгкая волна веселья пошла вдоль стены. Я не ответил. Не потому что не хотел. Я всегда слушаю первую шутку — по ней сразу ясно, какой у зала настрой. А настрой был простой: зал не знает, как себя со мной вести и хватается за первое же разрешение не бояться. Смех сейчас шёл не надо мной. Смех шёл для них самих. Чтобы не обосраться при виде диковины. Пусть. Второй дворянин — постарше, с золотой цепью на шее, как у людей, которые ещё не забыли, с чего начинали, — прищурился и сказал: — Копыта-то настоящие? — А ты хочешь проверить? — не оборачиваясь, сказал я. Зал коротко хохотнул. На этот раз не над ним — вместе со мной. Я не улыбнулся. Просто смотрел вперёд. Любой, кто в жизни хоть раз дрался, знает: на первую пробу нельзя отвечать громко. Отвечаешь так, чтобы ни один зритель не решил, будто ты в шуме заинтересован. Тогда у них в голове всё решается само: им смешно или уже стыдно. Третий выскочил быстрее. Молодой, с приметной серьгой в ухе, из тех, кто в любом хорошем зале сидит чуть ближе к главному, потому что у главного с его дядей какие-то дела. Он обвёл глазами зал и сказал, уже нарочно громко, чтобы услышали: — Князь, ты бы велел половики постелить. А то ведь наделает нам здесь по-козьему. Слышал я, этим не прикажешь. Вот это уже была настоящая проба. Не для смеха. Для меры. До какой линии тут можно меня тыкать палкой, не получив в ответ. У меня на такое всегда был один и тот же вид злости. Скучная усталость. Я посмотрел на него. Не повернулся. Не нахмурился. Ничего не сделал такого, от чего у человека заранее поджимается жопа. Просто посмотрел. И дал себе ровно столько секунды, сколько нужно, чтобы увидеть линию. Линия у него шла коротко. Не в смысле «помрёт завтра» — ещё попетляет годик-два, — а в смысле дрянно. Развилка у него была одна, и сидела на ней женщина: немолодая, грузная, с усталым лицом. С ней он шёл дальше и его не обчищали. Без неё через полгода у него за спиной стояли два лиходея, и один из них делал с его затылком то, после чего такого бородатого парубка больше не бывает. Я моргнул. Вернулся. — Мамку свою больше слушай, — сказал я ровно. — А то без неё тебя, сладкого, быстро на улице догонят и разложат. В зале хохотнули. Но уже иначе. Без той лёгкой весёлости, которая была в первый раз. Этот смех был короче и задних рядов почти не касался. Серьга хотел что-то ответить. Но открыл рот и закрыл. Я видел, как у него по лицу прошла та короткая тень, с которой человек узнаёт в себе свой страх: откуда он узнал. Про мамку. Про то, что без неё. Про то. Закрыл. Первый — тот, который в голубом, — решил, что его очередь ещё не кончилась. — А ты, козлик, случайно, не храмовая скотина у Чернобога? Таким не у трона место, а при тёмных дверях. — Случайно, — сказал я. — Я вообще всё случайно. Вот и к тебе случайно попал. — И что это значит? — Это значит, что у твоей бабы третий месяц с конюхом, а ты про храмы мне говоришь, — сказал я, даже не глядя на него. — Ты бы лучше в свою клеть сходил. У тебя там интереснее. Кто-то в зале коротко фыркнул — и тут же сдержался. У голубого лицо пошло белыми пятнами. Не злость. Хуже. Тот страх, который приходит, когда человек вдруг понимает, что ему сказали правду. Он открыл рот и не придумал, что сказать. Я говорил спокойно. Без удовольствия. Даже жалости во мне к нему было больше, чем злобы. Но жалость у меня не тёплая штука. Её в таких залах лучше держать под замком. Третий, за спинами первых двух, решил добавить. Ему, видно, показалось, что если промолчит, его не заметят. — А скажи, рогатый, — сказал он с нагловатой улыбкой, — а тебя ночами-то к козам не тянет? Говорят, за перевалом таких, как ты, пастухи на вилы поднимают. Я повернул к нему голову. Лет сорок. Тёмный кафтан. Та нагловатая хитринка в глазах, с которой хитрые бывают хуже дурных. У этого и линия шла под стать: петляющая, с двумя обрывами впереди, с жестяным привкусом крови на каждом. И в ближайшем обрыве — сын. Не сам он. Сын. Я не стал говорить всё. Сказал одно, короткое: — У тебя сын в этом году хуёво воду будет переходить, — сказал я негромко. — Ты его там подержи. Или потом, когда из реки вытащат, сам вспомни, что рогатый тебе сегодня говорил. В зале стало тихо. Не полной тишиной — в таких залах её не бывает. Где-нибудь да скрипнет, кто-нибудь да вдохнёт. Но тот лёгкий гул, которым воздух жил минуту назад, схлопнулся. Будто зал на миг задержал дыхание. Мужик в тёмном кафтане побелел. Я не запоминал его лицо. Не за чем. Я смотрел на него как плотник смотрит на доску, из которой ничего путного не выйдет: без злобы, с сожалением по материалу. — Ты чего, — сказал он хрипло, и голос у него сорвался на середине. — Ты что гонишь, рогатый. Ты чего мне тут... — Я тебе ничего не гоню, — сказал я. — Я тебе сказал. Хочешь — слушай. Не хочешь — сам знаешь. И перевёл глаза. На князя. 7.3 Трое Первым я увидел князя. Потому что он сидел. А сидел он так, как мужики в моём деле сидят у остывающего горна: прямо, ровно, спокойно, и в этом спокойствии не расслабленность, а работа. Он следил. За мной. За залом. За тем, кто хохотнул, и за тем, кто хохотнул и осёкся. Без взгляда. Не поворачивая головы. Он слушал зал кожей, как старый волк слушает лес. Радогост. Князь этого куска мира. Лет за сорок. Может, ближе к пятидесяти. Лицо худое, смуглое, с широкой короткой бородой, в бороде уже сильная седина. Волосы тёмные, с проседью у висков. Скулы высокие, резкие. Глаза серо-зелёные, с усталостью, но без гнили. Я видел много усталых мужиков на большом месте. У кого-то эта усталость работала на них — делала крепче. У кого-то съедала изнутри и превращала в ворчливую печать на живом лице. У этого — работала. Руки на подлокотниках лежали спокойно. Крупные. Пальцы длинные, в одном кольце — простое, золотое, без камня. Мозолей на костяшках я не видел, но по тому, как он клал ладонь, понял: меч в руке держал, и не год и не два. Такие вещи в теле просто так не живут. И ещё одно. Он смотрел на меня не с любопытством как на диковинку. С интересом мастера к новому инструменту. С той короткой, сухой прицельной жадностью, с которой человек у оружейника поднимает незнакомый клинок и думает: а подойдёт ли под мою руку. Его линию я смотреть пока не стал. Не в первый раз. С такими людьми первый просмотр — это как первый удар: ошибёшься, потом не поправишь. Слева от него, чуть сзади, стоял Бранибор. Лет под сорок, а может, ровно сорок. Широкий в плечах, широкий в кости, тяжёлый — но не салом, а мясом. Лицо квадратное, подбородок — как кирпич. Борода короткая, густая, чёрная, в пару волос с ранней сединой. Кафтан на нём был простой, богатый, но без парадности. Под кафтаном — я сразу прочёл — был лёгкий кольчужный доспех. Не полный. Короткий, прикрывающий грудь и живот. Такие не носят по праздникам. Такие носят тогда, когда уже знают: в зале может прилететь. Даже в этом. Особенно в этом. На поясе у него был клинок. Не парадный. Рабочий. Ремень широкий, удобный, обшит не для глаза, а для руки. Он стоял так, чтобы до трона — шаг. До ближайшего ко мне места — два. До меня, если что, — пять. Он не смотрел на меня. Точнее, смотрел, но не как остальные. Остальные смотрели на рога, на копыта, на плащ, на мешок, на лицо. Он смотрел на полосу воздуха между мной и князем. На то, что было важно для его работы. Я эту разницу уловил сразу. И уловил ещё одну вещь: мне этот Бранибор не понравился. Но уважать я его буду. И справа — Любава. Я сначала услышал её запах. Нос у меня тяжело отбирает среди комнатных, цветочных, парадных — слишком много сладкого, мыла, воска, чистой ткани, у каждого по-своему. Но её запах вырубил я сразу, как из толпы голосов выбирают знакомый смех. Не духи. Духи у неё были — лёгкие, с травяной нотой, с чем-то тёплым, сухим, — но под ними шло её собственное. Крепкое, живое, тело взрослой здоровой женщины, которая свою кровь знает и умеет с ней жить, а не таскать её за собой как поводок. Лет тридцать. Может, тридцать два. Не девочка и не матрона. Тот самый возраст, когда у бабы тело ещё не мешает уму, а ум уже не даёт телу вести себя вразнос. Самое опасное сочетание. Высокая. Не по-княжески — по-степному. Плечи прямые, шея длинная, посадка головы такая, что видно с другого конца зала: голова эта себе цену знает. Лицо узкое, с тонкими чертами, но без той фарфоровой красивости, от которой у бабы вечно одно выражение — «не трогай, поцарапаешь». Это лицо было живым. Губы полные, чуть длинноватые. Брови тёмные, ровные. Глаза чёрные — по-настоящему чёрные, без карего просвета, с тем матовым блеском, который не ласкает, а цепляет. Платье тёмно-красное. Не кровавое — с переходом в вишнёвый тёплый свет. Рукава узкие у запястий, шире к локтям, с золотой окантовкой — не грубой, а тонкой. На шее — цепочка, на цепочке — маленький неприметный знак. Я на него глянул и отметил: не солнцебожий. Не чернобожий. Что-то третье. Мелкий личный оберег, не из этого двора. Она стояла у подлокотника трона. Одной рукой — ладонью на резьбе, будто опираясь. На самом деле — удерживая на себе место. Я эту бабью физику знаю: когда женщина стоит у мужика, который сидит, так близко и так спокойно, она решает за обоих, с кем у него связь и кто тут свой. И если тому, кто сидит, это не нравится, он это прекращает сразу. Здесь никто ничего не прекращал. Значит, обоих устраивало. Она смотрела на меня. Не так, как дворяне. Не так, как голубой, серьга и тёмный кафтан. Не так, как даже Радогост с его прицельной жадностью мастера. Это был другой взгляд. В нём была оценка вещи, которую, может быть, стоит купить. Не сейчас. Не за цену. А вообще. Как купец смотрит на редкий кусок железа и уже прикидывает не «сколько», а «что из этого можно сделать». Меня прикидывали на пользу. И ещё одно: она мне улыбалась. Не губами. Даже не глазами. Кожей. Очень коротким, очень чётким сигналом, который на моём языке читался просто: тебя здесь увидели, и если ты не дурак, ты это заметил. Я заметил. Нос у меня держал её так, что я знал: тёплая. Из тех баб, у которых тело не спит и не болтается само по себе, а живёт в ладу с головой. Если такая чего-то хочет, она сперва решает, стоит ли хотеть. А уже потом позволяет себе захотеть всерьёз. Вот это и было в ней самым неприятным. Я вернул ей взгляд. Ровно. Без улыбки. Без вызова. Посмотрел — увидел — и вернулся к делу. Радогост чуть подал корпус вперёд и поднял ладонь. Без резкости, без голоса. Но зал понял сразу: всё, хватит. Теперь начинается разговор. 7.4 Заказ — Подойди, — сказал он. Я подошёл. Не близко. На расстояние, с которого собеседника слышно, но его клинок — не достаёт. Старая привычка. Я не ждал, что в этом зале кто-нибудь сейчас вытащит меч. Но привычка — как копыто. Она у тебя не потому, что пригодится именно сегодня. — Как тебя зовут? — сказал он. — Миха. — Откуда? — Из долины. За перевалом на север. — Далеко. Он кивнул. Коротко, полноценно: услышал, принял, пошёл дальше. Так кивают мужики, у которых времени меньше, чем кажется снаружи. — Мне про тебя сказали две вещи, — сказал он. — Одну — что ты резчик. Другую — что ты видишь дорогу у людей. Что из этого правда? В зале стало тише. Жрец в углу повернул голову. Даже Бранибор чуть изменил положение плеч — совсем немного, почти неуловимо, но я это уловил. — Обе правды, — сказал я. — Но одна — по ремеслу, а другая — не по моей воле. — Понимаю. Он посмотрел на меня долго. Я выдержал. Не уходя глазами, но и не упираясь. Держал то лицо, с которым разговаривают с князем и хотят дожить до обеда: не вызов и не покорность, а внимательность. — Сначала о ремесле, — сказал он. — У меня к тебе три заказа. Слушай. И если по какому-то не договоримся — скажешь сразу. Я не люблю, когда соглашаются из вежливости. — Я тоже не люблю, — сказал я. Он едва улыбнулся краешком рта. Мельком. Потом убрал. — Первое. Знак для этого зала. За троном. Солнцебога и Чернобога. Не такой, как там висит. Тот — старый, хорошей работы, но не держит, как должен. Мне нужно, чтобы взгляд любого, кто сюда входит, падал на него сразу и без слов понимал: в этом зале — порядок. Не красота. Порядок. Чтобы ни один дурак с моей ближней лавки не хотел нарушать тишину при князе. Я коротко глянул за его плечо. Старый знак был честной работы. Но был формой. Без нутра. Тот же самый пустой храм, только меньше. Я это увидел сразу. — Второе, — продолжил Радогост. — Образ Чернобога. В тёмный храм у нижних ворот. Храм стоит сто лет, был крепок, а последние двадцать лет его не держит. Тёмный бог у нас в этом городе будто ушёл. А уходить ему рано. Мне нужно, чтобы там снова стояли цена, мера и порог. Чтобы человек, зашедший внутрь, понимал: есть предел. И если перейдёшь его, платить будешь не мне. — Ясно, — сказал я. — Третье. Образ Солнцебога. В светлый храм у верхних ворот. С солнцебожьим у нас внешне всё ладно: храм полный, жрецы довольные. Но я не люблю, когда внешне всё ладно. Это обычно значит, что держится на износе. Мне нужно, чтобы там снова встали ход, жизнь, рост, право вести, законность. Чтобы народ в том храме чувствовал: свет — это не просто когда тепло. Свет — это когда тебя ведут по прямой и ты идёшь, потому что понял: так лучше, чем плутать. Я молчал. Слушал не только слова, а то, зачем он их говорит. Он говорил не как ремесленник-заказчик. И не как князь, которому нужно утвердить имя. Он говорил как человек, который знает: тишина в его княжестве стоит не на мире, а на усталости. И если эту усталость не подпереть, всё начнёт сыпаться. — Княже, — сказал я, — я спрошу, как спрашивает мастер, а не проситель. Тебе нужно красиво или чтобы держало? Зал ответил на это коротким вдохом. Кто-то за спинами цыкнул. Бранибор слегка повернул голову в мою сторону, но не пошёл ближе. Любава моргнула один раз, медленно. Радогост смотрел мне в лицо. — Чтобы держало, — сказал он. — Тогда предупрежу, — сказал я. — Образ Чернобога, который держит, — это не образ. Это порог. Кто под него зашёл, тот уже платит. Я могу его вырезать. Но если у тебя в том храме служат так, что сами под ним и срут, — не удержит ничего. Сдохнет раньше, чем ты его довезёшь. Я не жрец. Я резчик. Дерево не чудо. Оно тянется к тому, что у него под ногами. Если в храме гниль — оно схватит гниль. — Я понял, — сказал Радогост. Без обиды. — Солнцебога — тоже. Если в том храме работают на износ и хуёво, образ заведёт его ровно до первой лжи. Потом вонять начнёт, как у вас сейчас в нижнем. Я могу предупредить. Работать буду на совесть. Но за храмы держись сам. В зале стало тихо. Потом Радогост сказал: — Я, кажется, не ошибся, позвав тебя. — Ошибся ты или не ошибся, — сказал я, — это мы узнаем на третьем образе, а не на первом. В зале не хохотнули. В зале проглотили. Любава справа от трона еле заметно наклонила голову. Я краем глаза поймал это движение и отметил: ей понравилось. Мне стало холодно в плечах. 7.5 Другое — А теперь, — сказал Радогост, — о втором. Он не поднял голос. Не развёл руками. Просто так же ровно поставил следующее слово за предыдущее. Но зал это уловил — и я уловил. Разговор о дереве кончился. Начинался разговор, зачем меня сюда на самом деле позвали. — Расскажи мне про своё видение, — сказал он. — Не байки. Не сказки. Что ты видишь. Когда. Насколько далеко. Кого можешь видеть, а кого нет. И правда ли, что то, что ты скажешь, обычно случается. В зале стало тихо. Не той тишиной, когда людям скучно. И не той, когда им просто страшно. А жадной. Когда каждый ловит твои слова и уже думает, как потом будет их пересказывать. Я уже понимал, на чём они все сидят. Видящий рядом с троном — это не диковина. Это такая же вещь, как хорошая крепостная стена. Может, и лучше. Стену можно обойти. Обход видящего — это уже пиздец. Такая вещь в руках князя — долгая власть. В руках врага князя — короткая. Я видел это по глазам Любавы. По застывшей ровности Бранибора. По тому, как храмовник один раз моргнул, а два писца у боковой стойки вдруг одновременно положили перья. Никто не скалился. Никто не шутил. Ни про козла. Ни про хвост. — Вижу, — сказал я. — По-разному. У одних — ровнее. У других — обрывами. На кого-то смотрю — вижу далеко, а чей-то завтрашний обед не вижу. Живая штука. С ней не договоришься. — Но точно? — Точнее, чем хотел бы. — На что смотришь? — На человека. Иногда хватает минуты. Иногда — двух слов. Иногда надо, чтобы он просто мимо прошёл, а я пошёл за ним взглядом. — А мёртвых? — Мёртвых не вижу. Они уже своё прошли. — Своего тоже? Вот тут я ответил после паузы. — Своего — нет. Радогост не удивился. Я вообще на этого князя всё меньше смотрел как на князя и всё больше — как на мужика, который в жизни не раз уже видел чудеса и умел не падать от них в обморок. — А чужую линию сдвинуть можешь? — сказал он. — Могу, — сказал я. — Но не всякую. По мелочи — да. Глубоко — нет. Сказать мужику: не езди сегодня левой дорогой — это могу. Перегнуть чью-то большую судьбу — нет. Иногда можно. Но тогда цена идёт кому-то другому. Не мне решать. — Ты решаешь? — Иногда — да. И ношу. Молчание. В углу храмовник что-то очень тихо шевельнул губами и коротко коснулся груди своим знаком. На всякий случай. — Ты честно отвечаешь, — сказал Радогост. — А мне в твоём зале в другую сторону отвечать нет смысла, — сказал я. — Если я наврал, ты это увидишь по делу. Если сказал правду — увидишь тоже. Так и так проверишь. Мне проще сразу. Радогост чуть кивнул. И вот тогда в разговор вошла она. 7.6 Любава Она заговорила в первый раз. Голос у неё был не бабий — ровный, глубокий, негромкий. Из тех голосов, которые кажутся тихими только до того, как ты услышал их второй раз. После второго раза понимаешь: этот голос весит больше твоего, даже если твой говорит громче. — Княже, — сказала она, — позволь. Радогост не повернул головы. Только чуть поднял брови. — Говори, Любава. Она сделала неполный шаг вперёд. Не от трона — рядом с ним. Теперь стояла уже на одной линии со мной. И это тоже было работой: показать залу, что разговор с этим рогатым чужаком для неё не меньшее дело, чем для князя. — Мастер Миха, — сказала она. — Я нечасто слушаю дворцовые разговоры, — добавила с лёгкой улыбкой, от которой у половины зала сразу отлегло: улыбка была из тех, которые все здесь уже видели много раз и под которые обычно не случается ничего страшного. Я эту её улыбку уже знал. И как раз под неё ждал теперь самого неприятного. — Но, — продолжила она ровно, — я слышала, как ты говоришь с князем. Как мастер. Это редкость. Обычно люди, которых ведут сюда, либо онемевают, либо начинают строить из себя больше, чем они есть. Ты говоришь ровно. — У меня возраст, — сказал я, — и копыта. Я уже не стою того, чтобы из себя строить. Она еле заметно улыбнулась. Не для меня. Для зала. Показать, что этот рогатый с ней говорит свободно и что ей это не только не страшно, но и идёт. — Мастер, — сказала она, — я скажу прямо. Таких, как ты, в нашем княжестве нет. И, думаю, в соседних тоже. Я не про резьбу. Я про другое. Про то, как ты смотришь. — Как смотрю? — Как видящий, — сказала она. И вот тогда она сделала первый ход. Не словом. Шагом. Она подошла ещё на полшага и положила руку на резной подлокотник княжеского трона. Не крепко. Мягко. Ровно настолько, чтобы зал это увидел и запомнил. Ладонь у неё была длинная, тонкая, с коротко остриженными ногтями. Без колец. И это сказало мне больше, чем сказали бы десять колец. На таких пальцах украшения не нужны. Украшения для тех, кому надо что-то добавлять. — Князю, — сказала она, — нужны вещи, которые держат. У него сейчас в руках дерево и лик. А ты, мастер, из тех, у кого и другие руки есть. Зал ждал. — Я хочу, — сказала она, и улыбка у неё чуть затеплилась, — чтобы ты не прятал себя за дерево. Если ты видишь — видь. Князь у нас умеет слышать. А я умею слышать тех, кого князь слышит не сразу. Хорошо. Очень хорошо. Одним движением она показала залу, что у князя есть не просто красивая женщина у подлокотника, а своя воля рядом с троном. Мне — что вход к этому месту бывает не только через Радогоста. И Бранибору — я его чуял слева от трона, как чуют в темноте пса, который пока не рычит, — что она вмешивается. Значит, расклад тут уже не один. Я посмотрел на неё. Ровно. Без улыбки. Без той короткой мужской подачки, которую дают красивой бабе даже тогда, когда не собираются ничего дальше. Я её не дал. Я смотрел так, как смотрит старый козёл, когда ему подсовывают хорошую траву. Видит — хорошая. Но раз подсовывают, значит, уже думают, что с ним делать после. Линию её я не трогал. Это было моё решение. Я знал: она этого ждёт. И знал: если сейчас в неё полезу, скажу больше, чем надо. А ей как раз это и нужно — чтобы я сказал, а она потом пустила услышанное в работу. Я оставил её нетронутой. — Княгиня, — сказал я. — Я не княгиня, — сказала она мягко. — Я — Любава, ближняя к князю. Этого достаточно. — Любава, — повторил я. — Слышать меня ты сможешь и без моего старания. Я не умею прятать себя за дерево. Я им и говорю. Она подняла одну бровь. Не насмешливо. Внимательно. Я это чувствовал всей шкурой. Она уже не просто смотрела на меня как на редкую вещь. Она примеряла, можно ли ставить меня в расклад. На короткий вдох я поймал её запах крепче. Уже без сладкого, без травы. Её собственный. Тёплый, ровный, с тем ясным звоном, с которым у здоровых баб кровь ходит близко под кожей. Нос у меня в этих делах не дурак. Он коротко сказал: захочешь — пустит. Ум сказал другое: сунешься — с тебя потом шкуру снимут аккуратно и без крика. Я отвернулся. Не грубо. Медленно. Как отворачиваются по делу. И посмотрел на Радогоста. 7.7 Линии — Княже, — сказал я. — Ты хочешь, чтобы я назвал, что вижу. Радогост не кивнул. Не покачал головой. Он молчал и смотрел на меня. — Я скажу, — сказал я. — Немного. Без имён. Потому что имена в таких залах слушают лишние уши, а я тут не для того, чтобы устроить тебе неудобства сразу на первом разговоре. Согласен так? — Согласен. Я набрал воздух. Открыл дар. В этом зале было двадцать человек, и у каждого своя дорога. Картина разом вышла плотной, как лес зимой: близко стоящие ветки, переплетённые, с сухой хвоей, на которую только что лёг снег. Глаза у меня за тридцать лет научились выбирать из этого леса то, что надо. Я выбрал троих. Первым — Радогоста. Его линия шла двумя ветвями. Одна была длинная. Дальше этого зала — на долгие годы. Через борьбу, через тревоги, через одну тяжёлую войну, через сына, который ещё не родился, но у которого уже были очертания, через старую седину и зимнее кресло у печи. Он доживал в ней до глубоких лет и умирал в постели, чего я даже от князей обычно не вижу. Вторая была короткая. Не в бою. Не в походе. Не от стрелы в переходе. В этом зале. В этих же стенах. С тёмным, густым, неравным кровотечением — какое не бывает от клинка. Какое бывает от отравы, от яда в мясе, от чашки с брагой, которую налили свои. Обрыв стоял на расстоянии трёх-пяти месяцев. Не годов. Месяцев. Я отступил в себя. Медленно. Чтоб никто в зале не заметил. Потом посмотрел на Бранибора. Его линия была прямая, тяжёлая, с узлами в прошлом и с одним большим узлом впереди. За узлом — чёрный обрыв. Он стоял близко. Ближе, чем у князя. Два-три месяца. И узел был не его вина. Я это увидел чётко. Его как будто должны были ножом вывести из игры. Не потому, что он сам накосячил. Потому, что он мешал. Кому мешал — я не смотрел. Тут у меня была своя мера: чем больше смотришь в зале, тем больше зал это чует. Я уже смотрел слишком долго. У меня от этого в висках пошло гудение. И я посмотрел на Любаву. Её линия не обрывалась. Она петляла. Шла не гладко, но шла. Через этот зал. Через смерть Радогоста на малой ветке и через жизнь Радогоста на большой. Через обе. То есть, как бы ни пошло, она выживала в обоих. И выживала не случайно. Выживала по расчёту. И ещё одно: у неё в линии было несколько мест, в которых её дорога сдвигалась так резко, что я знал этот сдвиг. Я сам делал подобные на верстаке, когда у дерева начиналась трещина не в мою сторону и я доверху перерезал волокно, чтоб вывести её в ту, куда мне надо. Её линию кто-то уже вёл. Не она сама. Её. Я закрыл дар. В висках ещё гудело. Из носа тонко, но вполне знакомо, покалывало. Нажал пальцем на верхнюю губу. Пока не потекло — удержал. Поднял глаза. — Княже, — сказал я. — Я увидел, что ты просил. И увидел больше. Ты хочешь услышать коротко или длинно? — Коротко, — сказал Радогост. — Твоя смерть идёт к тебе не снаружи, — сказал я. — Не с войны. Не с границы. Не от чужого. Она у тебя рядом. И она не железная. Она жидкая. Зал не выдохнул. Зал замер. Бранибор перестал моргать. Любава чуть наклонила голову — так, будто услышала что-то очень интересное, но к ней лично не относящееся. — Княже, — сказал я, — у тебя развилка на три, может пять месяцев. В одной ветке ты её минуешь и живёшь до седой старости. В другой — нет. В обеих — решающий человек сидит в этом зале. Имена не называю. Не потому что не знаю. Потому что в этом зале уши чужие. — Имена назовёшь после? — сказал Радогост. — Если спросишь, — сказал я. — Но тебе, я думаю, они уже не новость. Ты сам себе их давно нашёптываешь перед сном, когда никто не слышит. И терпишь пока. Потому что не знаешь, как от них избавиться без того, чтоб развалить половину своей же избы. В зале стало тяжело. Радогост посмотрел на меня долго. Никто из его людей не двинулся. Бранибор с трона не повернул головы. Любава не шевельнулась. И именно это и было самым красноречивым. В нормальном зале, если рогатый чужак у трона говорит, что князя скоро отравят, — зал ахает, подскакивает, кто-то из близких лезет в ножны, кто-то бросается на защиту, кто-то орёт. Тут не ахнули. Все все знали. Кто с какой стороны — вопрос отдельный. Но в том, что гниль есть и что она рядом, — сомнений ни у кого в зале не было. Даже у тех, кого она не касалась. Я это почуял и прочёл. И понял одно: я сейчас сказал ровно то, что им всем сказали их же собственные нутра за последний год. Только они сказали себе под одеялом, а я — вслух, при свете, в главном зале. Вот и вся моя заслуга в это мгновение. Не большая. Но очень неудобная. 7.8 Последний Всё равно нашёлся такой. В любом зале, где народу хотя бы с десяток, после большой тишины всегда найдётся один, кто не выдержит и попытается её сломать. Не потому что смелый. Потому что тишина для него страшнее любых слов. Он живёт в звуке. В паузе — не живёт. У этого были дорогой кафтан и молодое лицо с маслянистыми губами. — Да вы послушайте его, — сказал он. — Княже, да он тебе сейчас что угодно расскажет. Козёл, а ты и уши развесил. Не знаешь, как с таким бороться — дай мне, я его за копыто выведу да в подпол суну. Пусть там своих ликов режет. Под конец он даже попробовал хохотнуть, приглашая зал обратно в уютное. Зал не отозвался. Я повернулся к нему. Медленно. Как поворачивается старый пёс, которому уже и рычать не надо — достаточно, что он помнит, как кусают. Я не стал просматривать. Уже знал. Линию я у него зацепил ещё в первый заход — не специально, а по краю. У него была невеста. Молодая. С тонким запястьем, с лёгкой кривизной в плече, с тем внутренним кашлем, который чахоточные носят тихо, пока он не вылезет наружу уже всерьёз. Я не сказал ни имени, ни лишней подробности. Сказал проще. — Невеста твоя, — сказал я ровно, — к весне не доживёт. Не потому что ты плохой. Потому что она уже больная, а ты не смотришь. Хочешь — верь. Хочешь — не верь. Но если хочешь ей хоть зиму подарить — вези к лекарю завтра. А то ты её и дальше будешь таскать на пиры в тонком платье, потому что тонкое ей, видишь ли, к лицу. У него лицо пошло белым. В зале кто-то негромко, почти неслышно, втянул воздух. Он открыл рот — и уже ничего не сказал. Я повернулся обратно к Радогосту. — Княже, — сказал я. — Прости. Я сегодня разговорчивый. Я так давно не был в красивом зале. Отвык от приличия. Он не улыбнулся. Но мне показалось: если бы не зал, улыбнулся бы. И тогда я понял: я уже в этом зале не диковина. Я тут — неудобство, которое не вынесешь за дверь. 7.9 Задержанный удар Радогост не ответил сразу. Так и сидел. Ровно. Только глаза у него стали другими. Не тяжелее — суше. Как у плотника, который увидел трещину в опорном бревне и уже не злится, а считает: что менять, что подпирать, что можно тронуть сейчас, а что — только когда выведешь людей из-под крыши. Потому что опорное бревно с наскока не выбивают. Пока выбиваешь — дом успевает сесть тебе на голову. Он посмотрел на меня. Потом коротким, единым движением обвёл зал. Не быстро. Тщательно. Я стоял и видел, как у него в голове идёт работа. И от того, что он эту работу не торопил, мне стало легче. Потому что если бы он сейчас заорал и велел хватать всех подряд, я бы ошибся в нём. А я в нём не ошибся. Он не дурак. Дурак в такой момент шумит. — Миха, — сказал он. Негромко. Но так, что зал услышал. — Княже. — Ты сегодня сказал мне больше, чем я думал услышать. И больше, чем я хотел слышать при стольких людях. — Я об этом предупредил. До того, как назвал. — Помню, — сказал он. — И ценю. Он выпрямил спину чуть заметно. — Этот разговор мы продолжим. Не сейчас. Не здесь. Сейчас ты останешься при дворе. Горыня проводит тебя до мастерской. Тебе приготовлено место, дерево, инструмент и работа. Начнёшь с первого — со знака над моим троном. Когда закончишь, мы поговорим иначе. Без зала. Один на один. И тогда ты повторишь мне всё, что сказал сегодня. И кое-что ещё. — Повторю, — сказал я. — Если, — добавил Радогост ровно, — за это время на моём дворе не случится беды, о которой никто не был предупреждён. Он сказал это, не глядя ни на кого. Но в зале разом перестало дышать человек десять. Вот это уже было сделано тонко. Бранибор на полшага приблизился к трону — не думая, одним телом, как человек, у которого работа в крови, — и остановился. Князь не позвал его. Даже пальцем не шевельнул. Бранибор остался на месте. Только на шее у него жила проступила. Любава позы не изменила. — Княже, — сказала она ровно. — Я велю показать мастеру его место. — Горыня покажет, — сказал Радогост. — Ты рядом со мной нужнее. Не громко. Не резко. Но это тоже был ход. У неё чуть дрогнуло что-то у уголка рта — не досада, не улыбка, что-то между. И мне этого хватило, чтобы понять: Радогост её хочет рядом, но не выпускает из глаза. Любит, не любит — это уже не моего ума дело. А вот слепо не верит — это я увидел. Я посмотрел на него и подумал: ну, княже. Значит, не совсем ещё сам себя отдал. Шанс у тебя есть. — Горыня, — сказал Радогост. — Княже. — Проводи мастера. — Да. И на этом зал распустили не словом, а движением. Кто-то отступил первым. Кто-то отвёл глаза. Кто-то уже начал считать, сколько я теперь вешу рядом с троном. Любава больше не смотрела на меня открыто, но я шкурой чуял: это не конец. Бранибор стоял всё так же близко к князю, как будто телом уже закрыл то место, куда ещё не ударили. А меня повели к работе. Не как диковину. Как вещь, которой здесь уже решили найти место. 7.10 Место Радогост поднял руку. Невысоко. Не жестом. Этого хватило. Зал пришёл в движение. Не шумно, не суетно — суматоха в таких местах считается дурным тоном. Люди пошли тихо, по краям, парами и по одному. Но в том, как они шли, я читал больше, чем в словах. Голубой с пустыми глазами, тот, что про храмы и про «козла», держался ближе к стене и головы не поднимал. Серьга шёл быстрее, будто спешил не из зала, а от собственных мыслей. У самой двери обернулся, поймал мой взгляд — и я увидел в нём не только страх. Где-то под страхом сидела благодарность. Такое с людьми бывает. Даже из своего дурного теста они иногда успевают слепить одно приличное дело, если их вовремя ткнуть мордой в правду. Тёмный кафтан, которому я сказал про сына и воду, шёл медленно. На ровном месте запнулся. Я на него больше не смотрел. Он уже сам с собой остался. Бранибор не двинулся. Стоял у трона, пока князь не дал ему едва заметный знак пальцем. Тогда тот отступил на полшага, но от трона не ушёл. И только один раз посмотрел на меня. Коротко. Честно. Взгляд был простой: ты сегодня внёс в дом нож. Пока он ещё не в деле. Но я за ним смотрю. Я кивнул в ответ. Любава не ушла сразу. Задержалась у подлокотника. Подождала, пока остальные отольют к дверям, и только тогда чуть повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное. Без улыбки. Без страха. Это я отметил отдельно. Я только что при всём зале сказал, что рядом с троном гниль и что смерть у князя уже в доме. Любой на её месте сейчас стоял бы собранный, настороженный. Эта стояла так, будто я сказал что-то про ветер за окном. — Мастер, — сказала она тихо. — Приятно было. — Любава, — ответил я. — Я ещё приду посмотреть, как ты работаешь. — Приходи, — сказал я. — Работу смотреть не мешает. Вот тогда она и улыбнулась. Уже не для зала. Для меня. Коротко, лично, холодно. От таких улыбок у мужика в голове поднимаются сразу две мысли: с такой лучше не связываться. И как бы было, если всё-таки связаться. Обе у меня появились честно. Обе я тут же отложил в сторону. Не первый год живу. — Княже, — сказал я. — Иди, Миха, — ответил Радогост. — Горыня ждёт. Горыня уже стоял у боковой двери. Не у той, через которую меня ввели. Он не смотрел на зал. Он смотрел только на меня. И по его лицу я понял: старый служивый слышал всё, что слышали остальные, и сейчас думает не о том, нравлюсь я ему или нет, а о том, что тот князь, которому он служит всю жизнь, сегодня впервые за долгое время получил живого человека, способного назвать его смерть вслух. Нравилось Горыне это или нет — он пока не решил. Но отвести меня в сторону уже не мог. Князь велел. Я пошёл к нему. У порога я обернулся. Радогост смотрел мне в спину. Спокойно. Без улыбки. Не с благодарностью и не с угрозой. С трезвым, чуть усталым интересом человека, который сегодня впервые за несколько лет допустил мысль, что у него, может быть, есть ещё один шанс. Любава смотрела тоже. Но не в спину. Ниже. На плащ, на пояс, на всё моё целиком. Так не смотрят бабы, которым просто любопытно. Так смотрят те, кто примеряет. Бранибор смотрел, как караульный смотрит на чужого человека, которого уже решили не выгонять из дома. Не с ненавистью. Со счётом. Я вышел. Горыня вёл меня не по той лестнице, по которой мы пришли. Мы прошли по внутреннему переходу. Деревянный, сухой, тёплый. В нишах горели белые восковые свечи — без чада, без дешёвого подтекания. В долине такие ставили по большим праздникам. Здесь они стояли в переходе, которым за день, может, проходит пять человек. — Ты, — сказал Горыня через плечо, — либо дурак, либо тот, за кем я всю жизнь шёл и не нашёл. — Оба, — сказал я. Он хмыкнул. — Я тебя предупреждал: князь шутов не любит. — А я не шутил. — Вот за это и живой пока. Мы свернули ещё раз. Горыня остановился у тяжёлой двери, толкнул её плечом. — Твоё. Я вошёл. Мастерская. И у меня на мгновение что-то в груди сжалось. Не от того, что было плохо. От того, что было слишком. Комната просторная, светлая, тёплая. Верстак — длинный, крепкий, сделанный не для вида и не на коленке. На нём уже лежал инструмент. Вдоль стены — стеллаж с древесиной, сложенной по уму, как её кладёт не слуга, а человек, которого самого учили. Липа под знак над троном уже ждала. Отдельно — тёмный выдержанный дуб под Чернобога. Отдельно — светлая древесина под Солнцебога. Я подошёл к верстаку, взял резец. Сталь была рабочая. Рукоять — под руку. Не под чью-то. Под мою. Положил обратно. Посмотрел на Горыню. — Сколько дней это тут лежит? — Третий день. — До меня? — До тебя. — Значит, князь меня ждал. — Князь знал, что пошлёт, — сказал Горыня. — За тобой по долине послали ещё месяц назад. Там сказали, что ты ушёл давно. Потом тебя на рынке приметили. Я пошёл смотреть. — Значит, ты на меня вышел не случайно. — У меня случайности кончились лет десять назад. Я положил ладонь на липу. Дерево было тёплое, сухое, звонкое. Хороший кусок. Потом увидел в углу ещё одну дверь. Открыл. За ней была жилая комнатушка. Кровать с чистым бельём, стол, табурет, умывальник с медным кувшином, полка. На полке — серебряный стакан и кубок. На стене — маленькое зеркало в простой серебряной рамке. Я посмотрел сперва на постель. На стакан. На зеркало. И мне стало смешно. Не весело. Смешно. За резьбу так не платят. За резьбу дают кормёжку, место у печи и серебро, если заказчик не скотина. Но не отдельную мастерскую, не спальню с чистым бельём и не белый воск в переходах. В зеркало я всё-таки посмотрел. Коротко. Первый раз за всю свою жизнь здесь. Там стоял я. Со слипшейся после улицы шерстью, с усталыми глазами, с подбородком, который давно пора было подровнять, с рогами, которые тоже надо подправить и смазать. Старый козёл. Кто бы, блядь, мог подумать, что его однажды так разместят в княжьих стенах. Я отвернулся. Когда вернулся в мастерскую, Горыня стоял у двери. — Тебе принесут еду, — сказал он. — Баня топится. Завтра утром придёт мальчик на подхват. Не сопляк. Учёный. У Зеленя учился. — Зелень — это кто? — Старый резчик. Умер в прошлом году. — Ясно. Он помолчал. — Миха, — сказал он. — Ты сегодня в зале хорошо поработал. И хуёво. Оба сразу. — Я знаю. — С завтрашнего дня на тебя будут смотреть и те, кого ты сегодня не увидел. Я тебе советов не даю. Ты и без меня старший. Но знай: не всякая рука в этом дворе будет носить тебе воду. — Знаю. — На ночь засов двигай. — Обязательно. Он кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, без скрипа. Здесь о мелочах думали. Я остался один. Подошёл к верстаку. Ещё раз провёл пальцем по липе. Хорошее дерево. Спокойное. Ещё не знает, что из него вырежут. В первый вечер оно у меня всегда такое. Лежит и ждёт. Я сел на табурет, вытянул ноги. Копыта под столом встали ровно, в знакомую позу. Ещё одна мастерская. Ещё одна чужая комната. Ещё одна кружка на полке. Только здесь кружка была серебряная, и вот это уже значило больше, чем вся чистая постель. В зал я вошёл сегодня как диковина. Рогатая, чужая, на копытах. А из зала меня повели уже не как диковину. По белому воску, в тёплый переход, в мастерскую, где третий день ждёт липа. За резьбу мне здесь полагалось бы серебро. За меня самого тут уже начали считать цену. Радогост видел во мне подпорку под трещину, которая пошла у него под крышей. Бранибор просто положил меня в память — туда, где держат вещи, за которыми надо смотреть. Любава примеряла, можно ли будет когда-нибудь поставить меня в свой расклад. Я сидел и слушал мастерскую. В ней было тихо. Хорошо. Сухо. Пахло деревом, воском и далёким хлебом с кухни. Старый козёл ко всякому привыкнет. Но не расслабится. Я встал, подошёл к двери, задвинул засов. Потом подумал и положил на верстак рядом с резцами свой дорожный нож. Так, чтобы был под рукой. Мало ли. Трещина сегодня в этом доме уже пошла. Я только ещё не знал, по волокну она пойдёт или поперёк. Но одно знал точно. В зал я зашёл как чужая редкость. А вышел — как место в чужом раскладе.